Сказка о переселении душ

      Долго ли, коротко ли, а жизнь в Шиган-Шишкине в привычное русло вошла. От Гула комариного только память да умение укусы лечить остались. Дорогу в монастырь да в город из деревни объездную нашли. В обход Ведьмина дерева. Работы в лугах закончились, призраки никуда не делись, только вот будить их в ранних осенних сумерках желающих не было. Зойка поправилась, но к науке интереса не потеряла. Просто ждала обещанных Левонтием головастиков. А пока в школу вернулась. Мирка теперь мелюзгу читать-писать-считать учила, а Зойка — тех, кто постарше. Иногда им и Армин в школе помогал. Но он всё чаще к Христе бегал да и пропадал с ней до вечера. Лизка хвостиком за Зойкой ходила: очень уж птичек любила. А осенью, когда птичек не стало, у Мирки учиться начала куколок тряпичных шить. Фадейка подрос. И теперь они с Иринкой то взапуски до леса бегали, то огороды наперегонки перекапывали, а то и на кулаках дрались. Для последней забавы им Микола с Гюнтером правило придумали — «до третьего синяка». Чтоб друг дружку не прибили: сильны уж больно оба. А ушибы с синяками да простуды с кашлем в Шиган-Шишкине теперь дедовскими заговорами не лечат, потому что Наталья-фельдшерица всегда на месте, в пристроечке школьной. А если нужно, так и среди ночи прибежит. Но болезней страшных в деревне, по счастью, не случается. Исаича после Гула комариного ещё пуще зауважали: и за советом — к нему, и жёны в пример мужикам теперь не только старосту ставят. Дружба же старосты с учителем крепче крепкой сделалась. Но, как заметил Левонтий, после встречи с колдуном Исаич разговоров про переселение душ не заводил. Как отшибло! Вот и славно: других забот у старосты хватало. Тут и скотина, и запасы, и подкрасить-подлатать всё в зиму. Да и Микола с Натальей свадьбу играть решили. А ещё Мирка просила деревяшечек мелких напилить. Буквы на них писать хотела, чтобы мелочь училась слоги складывать. Сказано — сделано! Пришла она из школы, а возле бани ровными горками деревяшечки лежат — её ждут. Рядом — краска в банке городской да кисть тоненькая. — Спасибо! — крикнула она, обернувшись к дому, и за работу принялась: буквы выводить стала. Аж щёку изнутри от старанья прикусила. Это Леви, высунувшись из кухонного окна, увидел. Сам он с письмами и газетами, что из уезда прислали, в доме возился. Шиган-Шишкино — деревня не бедная, и даже у губернатора на хорошем счету. Этим себе староста частенько гордиться позволял. Тем временем Микаса буквы писать закончила и к окну раскрытому подошла: — Леви! А зачем ты краску на ярмарке покупал? — Крыльцо в зиму красить хотел. Уж и очистил его. — Вижу. — А видишь, так обутая и не входи. — Ясно, — кивнула она и отправилась в инструментах его кисть пошире искать. — Чего затихла? — крикнул Леви, когда дела свои на закате закончил. — Крыльцо покрасила… Руки мою. Леви оторопел и, дверь распахнув, оценил: покрашено ладно. Зелёный цвет и глазу приятен был, и… плащи прежние напоминал. И вдруг смехом его прошибло: — А ночевать ты на улице собралась, мастерица? Оглядела Микаса крыльцо, и самой смешно стало. — Да… Думать — это всё же не про тебя. Она даже обидеться не успела, как Леви снова заговорил: — Застыла-то чего? К окну своему иди и разуйся. Микаса всё так и сделала. А староста уже через подоконник по пояс высунулся и навис над ней: — Ботинки бери. Руки поднимай. Схватил он её за бока пониже груди да в окно раскрытое одним махом втянул. И оба они на кровать, что аккурат под окном стояла, с размаху уселись. Она отдышаться не может. А он — руки от неё оторвать. Крепко держит, как когда-то в лесу. Так и замерли, пока у Микасы ботинки из рук не выпали. От стука их об пол она взгляд подняла — в глаза Леви своими глазами упёрлась. — Говорю же: дурная, — прошептал староста. И тишина между ними повисла такая, что хоть ложкой её хлебай. Глаза — в глаза. Лоб — ко лбу. И дыхание — в губы. Первой всё же Микаса сдалась. (Выдержке же сильнейшего позавидовать можно было.) Губы её почти невесомо до его губ дотронулись. А он и не оттолкнул — ответил. Да ещё крепче к себе прижал. Будто прямо сейчас девочку эту мрачную у него отнять могут. Оторвать от него да за тридевять земель утащить. Спрятать… А она уже в губы ему шепчет что-то. Скоро он даже понял что: — Почему сейчас только? Почему, Леви? — А когда ещё-то? — Почему не там? Не тогда? — За тебя боялся… Про Эрена помнил… — Помолчи, капитан, — и палец к губам его прижала. — Ясно, — Леви из рук её выпутался, с кровати поднялся. — Идём! Одеяло прихвати. И следом за собой потащил по лестнице на чердак, а оттуда — через слуховое окно на крышу выбраться помог. С одной стороны крыша их дома почти полого спускалась. Там Леви одеяло бросил и Микасу за руку к себе потянул: — Присядь! Над их головами поднятыми небо ночное раскинулось. А на нём звёзды высыпали. — Смотри! — обнял он присевшую рядом Микасу. — Я вот думаю: звезда — это душа. Душа — кто-то из прошлого мира. Видишь? — Но Армин говорил… — Ну, вот… Ты с Армином здесь или со мной? — С тобой, — она ещё крепче к плечу его широкому прижалась. — Вот именно! — А ты смешно обижаешься, — улыбнулась Микаса. — Обхохочешься, отродье. — Ну? — Видишь жёлтую звёздочку? — Она же прыгает. Или кивает нам. Весёлая, правда? — Как Саша. Микаса махнула звёздочке раскрытой ладонью. — А рядом с ней — белая, — вытянул руку кверху Леви. — Спокойная. Важная. Следит, чтоб жёлтая не упала. — Значит, это Конни! — выпалила Микаса. — Выходит, так… А это кто? — между жёлтой и белой вдруг новая звезда зажглась. Изумрудная. — Эрен?.. Он нам подмигивает! — Ясно, — буркнул Леви. — Я же сказала ему: «Увидимся позже». Вот он и… — Тц. Я четырёхглазой тоже такое сказал. Кто же знал, что за юбку при встрече из колодца тащить её буду? Микаса за это, не думая даже, ударила его согнутым локтем в бок. А он, за локоть тот самый схватив, развернул её да поцеловал, крепко так, без затей. А если бы на небо Аккерманы в тот момент смотрели, то увидели бы, как погасла зелёная звёздочка, словно за тучку зашла. Это в мире небесном Эрен надулся, обидевшись: — А чего она с капитаном целуется? — Да ладно тебе, — погладила его Саша по плечу, — не дуйся! Ты же — звезда.А они — просто люди. — Ага! — кивнул Конни, с облака свесившись. — А глянь ещё, какой капитан наш смешной в рубахе да портках деревенских! Улыбнулся Эрен: и правда смешной, хоть и сильнейший — и снова с облака на землю взглянул, изумрудной звёздочкой загоревшись. А Шиган-Шишкино меж тем осень обняла. За ночь кухню, в которой староста на сундуке спал, выхолаживать стало. Подумал было Леви и впрямь на печь залезть, да потерпеть решил: что ж он, правда, старый, что ли? Только вроде судьбу свою нашёл. Обнимать-целовать её себе позволил. И вдруг по-дедовски на печь заползёт? Ну, уж нет! Ему же ещё про целый мир думать! Передёрнуло Леви то ли от участи его, то ли от холода под одеялом. А Микаса по утрам глядела за ним, глядела да запросто так возьми и скажи: — Перебирался бы ты ко мне, раз на печку лезть не хочешь. Простынешь ведь! — Давай уж после свадьбы, — бухнул Леви в ответ и услышал, как в сенях табуретка рухнула. Не иначе, Микаса об неё споткнулась. — Ну, свадьбы Миколы с Натальей, в смысле… — быстро нашёлся он. А свадьба кузнеца с фельдшерицей весёлой вышла. Всей деревней гуляли. Болеть-то с утра, конечно, собирались, но не тем, из-за чего молодую будить придётся. А тем, от чего рассол огуречный или ведро колодезной воды на голову — лучшее средство. Бабы на таких гуляньях на старосту своего всегда надежду имели. Не пьянеет же он, а значит, и мужиков по домам растащить сможет. А тут, куда ни глядели они, не было его нигде. Вышел на крыльцо кузнецова дома, да и пропал. Исаич с Зойкой искать его было пошли, да и сами куда-то исчезли. Подождали их, подождали. Покричали-покричали. Да и дальше веселиться отправились. И что за нечистая?! Вот куда староста с учителями запропастались? А было вот так. Сначала Левонтий вышел на крылечко подышать. Тут он Мирку увидел (пока с именами на людях они ни разу не запутались). Она по дорожке к кузне шла. Прогуляться, видать, решила. Староста за ней и рванул. Там, за кузней, у самой околицы, рябинник рос. Невысокий, но густой да яркий. В нём-то они вместе и оказались. А Зойка с Исаичем, когда искать их пошли, по разным тропинкам отправились. Зойка пошустрей до кузни добралась. Хруст веток, шёпот да треск ленты развязанной, что из рябинника доносились, и подсказали ей, что пропажу деревенскую она нашла. И точно: среди листьев золотых и ягод алых спина старосты в белой рубахе мелькала. Остановилась Зойка поблизости да стала по имени его звать. Голос у учительши громкий. Но только на пятом «Левонтий!» с добавлением «Да твою ж мать!» услыхал её староста. Быстро к ней развернулся, словно спиной кого прикрыл: волосы всклочены, ворот расстёгнут, глаза ошалелые: — Орёшь чего? — аж запыхался староста. — Ищут тебя, — сощурилась Зойка. — Тц, что у нас? Пожар? Потоп? Конец света? — Да нет. — Ну, и обойдутся разок, значит, — тут староста волосы пятернёй приглаживать начал. — Тебе-то чего? — А ты про головастиков забыл. Полболота обещал, а сам? — нашлась Зойка. Левонтий застыл, как стоял, а за спиной его звонкий смех девичий раздался. И Мирка оттуда показалась. Коса у неё рассыпалась. Видать, ленту где-то посеяла. А губы красные, будто свёклой крашенные. Смехом она просто заливалась: — Хан… Зоя, какие головастики? Осень! Тут уж и староста в себя пришёл: — Мух сонных возьмёшь? У нас вон между рамами десяток завалялся. Теперь смеялись все. На смех этот и Исаич к ним вышел. Кивнул ему староста. А после Мирку за руку схватил. И бегом они в сторону дома своего пустились. Да так быстро, что только подмётки сверкали да волосы её расплетённые по спине хлестали. — Как дети! — только и сказала Зойка, слёзы, от смеха выступившие, с глаз смахнув. А Исаич с рябиновой ветки ленту розовую снял, чтобы потом вернуть, и жену в кусты затянул: — Вот и мы с тобой тоже… Дальше уж никто ничего из рябинника за кузней не слышал: рядом просто никого не было. А если бы и случился там кто, то только бы и подумал, что фельдшерице к лету работы точно прибавится. Конечно, подглядывать нехорошо, да и подслушивать негоже, но в старостин дом мы всё же проберёмся тихонько… под утро. Не сидел сегодня в рассветный час староста деревенский на крылечке и об отвлечённом не думал. Всё великое да важное сейчас рядом с ним было: Микаса спала, лбом горячим в плечо его уткнувшись. Он же волосы её теребил и, в потолок глядя, улыбался. А чего не улыбаться-то? Сундук этой ночью пустовал. Кухня сама собой выстудилась. А холодно Леви этой ночью точно не было. А как было? Ярко да жарко. И очень красиво! Вот вроде не мальчик уж, конечно, но такого с ним ни разу, ни там, ни здесь, не случалось. Глаза прикроет, а перед ними всё волосы её тяжёлые, бархатные, губы приоткрытые и глаза… Глаза серые, распахнутые. А в них — ни боли, ни грозы, ни обиды… Только тепло, через край рвущееся… Вот оно: дом, покой и она — счастливая. И чувство от этого такое, будто в бане счастьем большую бадью наполнили. И он с головой туда нырнул, и выныривать совсем не хочется! А царапины на спине он уж точно переживёт. И снова спину под ноготки её подставит. Тут и Микаса проснулась, глазами стрельнула, прищурилась, потянулась. А тянулась пока, руками Леви за шею обняла, приподнялась, из-под одеяла выскальзывая. Улыбнулась, да и сказала после: — Хорошо-то как! Вот будто я в бадью нашу банную с головой нырнула. А в ней не вода, а счастье — до самых краёв… Леви аж на локте приподнялся и глаза вытаращил: — Я что, вслух говорил? Или ты мысли мои читаешь? А Микаса, подушку под локоть подкладывая, ему в ответ: — Читаю… А ещё насквозь тебя вижу. — И что там, внутри меня? — Тяжесть и мысли невесёлые. Что тебя мучает-то? Скажи! — Так меня же мучает!.. — упёрся Леви. — Что ж ты упёртый-то такой? Раз тебя мучает, то и мне тяжело. Говори давай! А то я на сундук досыпать пойду, — и ноги даже с кровати свесила. Леви назад её затянул, одеялом укутал. И… рассказать решился. И про дерево Ведьмино, что дверью между мирами было, и про призраков, и про колдуна с ярмарки, и про выбор, что делать бывшему капитану придётся, Микаса слушала настороженно да внимательно. Все тайны раскрыв, Леви выдохнул, глаза прикрыл и ждать стал, что она на всё это скажет. А она по щеке пальцами его погладила, чёлку со лба его убрала, голову на грудь ему положила да тихо-тихо шептать начала: — Я назад не хочу… Кончилось это… Кончилось… Пусть уходит… Леви обнял её, по плечу раскрытому большим пальцем провёл: — Да уж. Здесь вот живы все. Счастливы даже… Но если вернуться, может, и там так же получится? — А ты? — Что, я? — За всё же платить приходится. Так ведь? Ты чем платить за их жизни собрался? Своей? — А у меня другого и нет ничего… — А я? Снова одна останусь? Ведь там я совсем одна оказалась. Хочешь — рыдай, хочешь — на ветке вздёрнись! — У тебя же семья была? — Семья была. Да только меня не было! Я ж для всех, пока война была, врагов рубила, а мир пришёл — детей рожала да по Эрену плакала… А настоящей — упёртой вот, слабой, мрачной да одинокой — и какой там ещё? — только ты меня и видел… Сам ведь таким же был. — Почему сейчас только, Микаса? — Сам знаешь! — Не вернёмся, значим? — Не хочу! — А здесь умом тронемся, обо всём помня… — Зато вместе… — Не попробуем даже? — Не хочу пробовать — жить хочу!.. Но решать-то тебе. Леви усмехнулся и в макушку Микасу поцеловал: — Не злись!.. И тут во дворе Жан громко заржал. Переглянулись Аккерманы. — Ревнует? — хохотнул Леви. — Есть хочет, — рассмеялась, поднимаясь с кровати, Микаса. — Я тоже, — Леви руку из-под одеяла высунул да к сложенным на стул штанам потянулся. И свадьбу, и пропажу старосты с гулянья, и похмелье шиган-шишкинцы одолели. Живучи они были невероятно. За делами да заботами коробейников дождались. Они каждую осень в сторону моря да столицы через деревню шли. И товары сбывали, и у хороших людей бывали. Высыпали деревенские к коробейникам: товары смотрели, торговцев знакомых на постой к себе в дома звали. Базарный день, в общем. Замешкался в этот раз староста. Прособирался. А когда к калитке своей вышел, с торговцем бродячим нос к носу столкнулся. И узнал его сразу по глазам, на сливы похожим. Посмотрел коробейник и взглядом одним из головы старосты все мысли о покупках вышиб: — Ну, здравствуй, капитан Леви! — Это ты, колдун? Опять торговцем рядишься? — Как судьба твоя? Купишь ей чего? — Рукавички давай! Зима ж скоро, а у неё, сколько помню, никогда варежек не было. — Выбирай, — раскрыл перед ним торговец мешок с товарами. — Эти вот возьму, пуховые, — выбрал Леви. — Сколько с меня? — В полночь, перед новым годом жизни своей, отдашь, когда долг исполнишь. Не забыл ещё? — Тц! Забудешь тут… — Выбрал что-то? — К сроку управлюсь. — Совет хочешь? — Про выбор? С чего вдруг забота такая? — Про Микасу, судьбу твою… Кольца кузнецу вашему закажи. А потом сделай так… — и зачастил, засыпал словами. Леви только головой кивал да рукавички купленные пальцами мял. Выслушал колдуна да только один вопрос и задал: — Зачем? — Так вы в любом мире друг друга узнать сможете. Притянут они вас. — Нам и здешних миров хватает. — Выбор — за тобой, капитан! А я посмотреть на это приду. — Встретимся, значит, колдун? — Встретимся, если вернуться решишь… Если же нет — расстанемся. Своей дорогой пойдёшь. Потупился было староста, потом глаза поднял, а колдуна уже и след простыл. — Помяукал мой колдун и растворился, — проговорил Леви да и в дом пошёл, потирая затылок. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Но зима ведь не дело, поэтому обрушилась на Шиган-Шишкино она внезапно да быстро. Снег лепился комьями, летел по ветру звёздами, стелил позёмкой, картины на окнах писал. Морозы, по счастью, пока не трещали, будто жалели людей. Или ждали чего. А Леви с Микасой не ждали — просто жили. Провожали прошедший день. Встречали новый. В лес ходили. Тропинку от крыльца своего зелёного к калитке чистили. А вечерами у печки грелись. Микаса вязать училась. Леви читал. А чаще притворялся да за губами её следил. И дышать забывал, пока она петли считала, облизывалась и губы дула, когда ошибалась, будто обижаясь на вязанье своё. Так обнять её в эти моменты хотелось, да спицы в руках на клинки ужасно похожи были. А к ним он кожей открытой уже приложился однажды. Повторять такое ему не хотелось. Лучше ночи дождаться, чтобы потом… Всё — потом! Даже выбор, который нависал и приближался день ото дня. Про совет колдуна Леви помнил. И однажды в кузню к Миколе вошёл с двумя короткими нитками в руке. Их он от клубка Микасы оторвал, чтобы ширину пальцев их, пока спала она, измерить. Этому его уж Наталья по большому секрету научила и молчать обещалась. Посмотрел Микола на старосту, выслушал, по плечу похлопал: — Решился-таки! А то вот я не сплетник, но люди, и правда, скоро коситься начнут. — Тц! Поселить её у меня Гюнтер придумал. Правда? — Конечно. Но вы бы друг друга и в разных домах нашли… Связаны вы чем-то… Бог знает, чем… Взял кузнец две недели да за работу принялся. И к сроку кольца были готовы. Простые, гладкие, ровные, без блеска всякого лишнего. Завернул их староста в платок и домой понёс. А по дороге Анку встретил. Странной она была: посмотрела свысока, руки в боки упёрла: — День добрый, Левонтий! — кивнула она. — А что сердито-то так? Обидел я тебя чем? — удивился староста. — Меня — нет. А вот Мирку… — И чем же? — Вот если бы не знала я тебя, как без порток стоящего, решила бы, что так не венчаным жить с ней и собираешься. Глаза старосты сами собой под лоб закатились: — Смотри! — и платок перед ней развернул, в котором кольца из кузни нёс. — Это ж — другое дело! — чуть не взвизгнула Анка. — Это что ж, на Зимний мясоед свадьбу ждать? — Там видно будет. А пока не трещи всем подряд, ладно? Анка аж в охапку его схватила да в обе щеки чмокнула, пока он, обалдев, кольца в платок прятал. А дома до прихода Микасы обнову в сундук переложил. Выдохнул, лоб потёр. Правильно вроде всё сделал, как колдун подсказал: пока домой кольца нёс, первой встречной их показал. Так хотелось, чтобы сбылось, потому что он-то всё уже для себя решил. Утром того дня, что к ночи роковой вёл, Аккерманы рано из дома ушли. Микаса Жана в телегу запрягла да с Анкой, Лизкой и Армином в сторону монастыря поехала. А Леви с Гюнтером и Миколой запасы дров в школе и у фельдшерицы проверили да горку, как каждую зиму, для ребятни мастерить отправились. Пока снег лопатами оббивали, у Леви внутри аж сжималось всё. Оглядывался он вокруг. Лица родные видел. Живые. Румяные от морозца. Вот и ребята после занятий из школы высыпали и за Зойкой на новую горку наперегонки понеслись. Весёлые! А за ними Эрвин на крыльцо вышел и обе руки в карманы пальто городского засунул. «Эх, замёрзнет зимой, — вздохнул Леви. — Ему бы тулуп да валенки новые, какие он жене да сыну справил». В голове у старосты застучало, в глазах запекло: — Не смогу я их снова туда… Не сумею… Лопату подхватил легко да к дому повернул. А когда у калитки своей обернулся, на краю леса фигура ему примерещилась: колдун вроде. — Что? Посмотреть пришёл, как обещался? — подумалось Леви. — Ладно. Пусть его… А дома кольца из комода достал, на стол обеденный положил и присел на стул около. Так и сидел, в окошко глядя да Микасу поджидая. Ни о чём ему больше не думалось: пустота в голове поселилась. Поменялось всё, когда Микаса на крыльце валенками застучала, снег стряхивая. Поднялся, встретил, рукавички пуховые с рук её стянул, бормоча: — Наконец-то хоть пальцы тёплые. — Не ворчи, — и руки его сжала. — Помнишь же, что за ночь сегодня? — Помню. — И я… Любой выбор твой приму, — и лбом ледяным с мороза к его лбу прижалась. — Спасибо… Идём, — и на сундук её усадил. Потом и сам рядом присел, платок на ладони развернул. — Кольца? — удивилась Микаса. — Ты жениться собрался? Леви только кивнул: в горле всё пересохло. Потом сглотнул: — Да… Не удивляйся только… Большое кольцо бери. Микаса послушалась. Мужское кольцо на раскрытую ладонь себе положила. А Леви так же точно с кольцом поменьше поступил: — Теперь просто выдохнуть на них надо. — Дыханьем согреть? — Да. Он кивнул и руку свободную ей протянул. Она пальцы своей свободной руки с его переплела и сжала. — Десять пальцев. Один кулак — и к двум сердцам сразу, — зашептала Микаса тихо, будто заговор читала, в глаза Леви глядя. — Вместе? — Давай! — кивнула она. Жаркий воздух двойного выдоха согрел кольца, на ладонях лежавшие… И замерли Аккерманы: внутри колец нитка огненная пробежала и след выжженный оставила. Кулак они общий разжали и пальцами за кольца взялись. — Тёплое, — удивился Леви. — Смотри! — Микаса внутрь мужского кольца, что в пальцах у неё было, взглянула. — Здесь имя моё! — А на этом — моё… Палец давай! — Леви колечко на палец Микасе надел и выдохнул наконец. — Теперь я тебя в любом мире найду. Теперь я на пальце у тебя. — И я тебя нигде не потеряю, — она тоже на палец ему колечко надела. — И я на твоей руке теперь. — Полночь скоро… На крышу идём! Знакомым путём через чердак, одеяло прихватив, Аккерманы на крышу выбрались. Леви на одеяло брошенное уселся и по ногам себя похлопал — сверху присесть пригласил. Она одну ногу через его ноги перенесла и лицом к Леви, повыше коленок его, и уселась. Руками на плечи его оперлась. Улыбнулась хитро так, лукаво. Леви тоже усмехнулся: — Убивать не будешь? — Я бы и там не убила. — Знаю. — Почти полночь, капитан. — Помолчи! Слышишь: кот мяукнул? И правда, в этот момент чёрный кот с глазами-сливами под крыльцо их зелёное заполз и замер, мяукнув. — Ну, что? — начал капитан Аккерман и лучшего солдата своего крепко к себе прижал. Помолчали. — Леви, полночь, — шепнула Микаса. Он же на мгновенье замер всего, дыхание задержал и, прямо в глаза судьбе своей глядя, чётко, будто приказ отдавал, произнёс: — Прошлое — в прошлом… Я здесь остаюсь! Своей дорогой пойду… Прощай, колдун! А пока он судьбу свою целовал, кот из-под крыльца выполз, глянул на крышу и…исчез. Только в голове у Леви голос его мяукнкл: — Счастлив будь, капитан! Заслужил! Поднялись Аккерманы на ноги и, на крыше дома своего стоя, вокруг посмотрели: — Микаса, смотри, какие звёзды сегодня! — А деревня спит уже. — И страхи дерево Ведьмино накрепко заперло. — Леви, так значит, три мира вокруг… А мы? — А мы — между… И холодает тут у нас как-то, — он голову в печи втянул, шею открытую скрывая. — Да что ж это я? — засуетилась Микаса. Шубку расстегнула, из-за пазухи пушистый свёрток вытянула и на весу расправила. — Вот. Подарок. Тебе. — Шарф? — удивился Леви. — Нет, Аккерман! — Да, Аккерман! Я сама вязала. — Корявый? — Первый! — Старалась, значит?.. Сюда иди! — и, накинув подарок на шею ей, к себе притянул. А концы шарфа через плечи перебросил и узлом под воротником тулупа своего связал: — Такой вот мирок у нас с тобой вышел. Тесный. Между другими. — А это граница, значит? — она положила ладони на связавший их шарф. Леви кивнул, улыбнулся и озорно так ледяные пальцы в рукавички ей запустил.