Сказка о переселении душ

Пока Левонтий с Миркой на свой край деревни шли, разговор между ними завязался нешуточный. — Левонтий, послушай! Здесь она выжила, — взгляд потупив, шепнула Мирка. Оступилась. Староста под руки её поймал: — Вспомнила, значит? Закивала она, шепча как заведённая: — Эрвин… Мик… Нанаба… Ханджи… Ханджи — живая… А Левонтий всё под руки Мирку держал, словно спину прикрывал. — Всех вспомнила, — выдохнул он и мягко так её к себе лицом развернул. Уткнулась Мирка в левонтьевское плечо лбом. А он по макушке склонённой здоровой рукой её гладил да на ухо шептал: — Так и живу… Почитай, с той самой ярмарки. — Всех помнишь? Кивнул Левонтий да, за руку взявши, в сторону дома Мирку тянуть стал: — Даже спрашивать не буду, кто первым в головушку твою упрямую постучал. — Эрен, — выдохнула Мирка. — Тц. Эрен, — качнул головой Левонтий. — Ему и здесь шея твоя приглянулась… Вон впился как! — и пальцем большим припухший укус погладил. Помолчали и снова остановились. — А ты, выходит, и здесь всех нас спасла… Может, ты поэтому и Мира? Миро-слава?.. Ну, чего встала как вкопанная? — Я — Микаса!.. Микаса Аккерман, — она и правда столбом стояла у колодца. — А я?.. Я кто? — снова взял её за плечи Левонтий. Она руку вперёд протянула, пальцы растопырила, чёлку левонтьевскую со лба подняла да вгляделась: — Ты?.. Леви?.. Капитан Леви! — Точно, Леви, — он руку её ото лба своего отвёл, но не выпустил, а в сторону дома снова потянул. — А выкать и теперь мне не вздумай! Мирка же всё упиралась, в никуда глядя. Староста перед носом у неё аж пальцами пощёлкал: — Мира! Микаса! Домой идём! — Домой… — она как оторопь скинула и за старостой следом пошла. Так вот, за руки держась, до неприкрытой калитки своей и дошли. — Смотри, ухажёр тебя ждёт. Аж спать не ложится… Жан! — крикнул Леви в темноту сада. Конь к забору из-под яблони только что не сиганул и губами своими мокрыми Мирке в макушку тыкаться начал. — Тц! Целуетесь вы, что ли, отродья? — усмехнулся староста. — А ты ревнуешь, что ли? — стрельнула глазами Мирка, заметно повеселев. И будто бы к Жану с Левонтием из мира другого вернулась: — Я же всегда домик в лесу хотела. — А на окраине леса сойдёт? — Это ж твой дом… — Тебе торбу вынести? В монастырь пойдёшь, мрачная девочка? — хохотнул Левонтий. — Не-а. — Тогда дом — наш. Идёт? — Идёт. А сама уж и за калитку во двор шагнула, и Жана в сарай повела. А как вернулась, с крыльца старосту окликнула: он-то до сих пор у забора стоял, небо звёздное разглядывал: — Лечиться идём, капитан другого мира! Тебя водка ждёт. — Не всего меня — руку, — повернулся к ней Левонтий, а в глазах его звёзды с неба застыли. Или так только Мирке примерещилось? И примочку она готовила старательно и левонтьескую руку опухшую перематывала бережно. А он на её руки смотрел и всё одно и то же видел: Гул — Эрен — голова — камень — пальцы — море — Микаса: — Круг замкнулся… Теперь я… Только я… От меня… — в голове у него крутилось. И сам Левонтий не заметил, как вслух бормотать начал. — Ты чего бухтишь-то? — Мирка руку его перемотанную в свои ладони взяла. — Больно? — Да старый же я… Не помнишь разве? — А старый, так на печь полезай. — А твой укус? Ну, шею твою медком натереть, как велено? — Мёдом? — она аж плечами передёрнула, как представила, что липнуть будет. — Уж лучше — холодное. Левонтий поднялся и с подоконника что-то блестящее потянул: — А холодное — так на! — и подкову ей подаёт. Мирка к укусу её приложила и в горницу ушла. А оттуда уже крикнула: — Помню-помню: Жан — не жадный! Игриво так крикнула… Или это только Левонтию примерещилось… И хотите — верьте, хотите — нет, а ночью этой в левонтьевском доме впервые заснули с улыбкой. Утро же их солнышком встретило да заботами накрыло. Пока умывались да на стол собирали, Мирка время нашла как бы невзначай рубаху на плечах Левонтия ладонями разгладить. Он голову вскинул было, но усмехнулся и заботу принял. А что? И деревня — не армия, и крыша над головой — одна на двоих. Шею осмотрели, руку перевязали. И — вперёд! Расстались до вечера. Он — со всеми в храм да с метлой на улицу. Она — в школу. Ребят учить. Пока ещё дома Мирка косу плела, подумала, что бояться-то ей нечего: детей учить — не титанов рубить. Так и вышло… Почти. Малышня новую учительшу сначала чуть с ног не сбила, потом визгами оглушила, потом в юбку ей вцепилась да вопросами завалила: — Тёть Мир! Ты теперь учить нас будешь? А Зоя Харитоновна? А когда? А придёт? А рисовать ты умеешь? А сказки читать? А цветочки собирать? А в лес пойдём? А сачок наш где? Ну, ясно же, кто детей-то учил! И только Флорка рыжий яблоко грыз, у двери стоя. А потом как ляпнет: — А слышь, тёть Мир, Колька, дурачок-то наш, на небо взлетел. По Саньке своей, обжоре, соскучился… Может, и ещё кому пора? Зло так ляпнул, ехидно, что Мирка оторопела даже. Хорошо, что Армин, пока детишки хороводы вокруг неё водили, и книжки у мамы на полке нашёл, и карандаши разложил, и Флорке дрянному подзатыльник отвесил. Детишек рассадили, угомонили. И всё на лад пошло. И сказку им Мирка читала, и гусеничку с ними рисовала. Мелюзга старалась, даже языки изо ртов вываливались. Учительша новая хвалила их, по волосам трепала, мимо проходя. Один только Флорка рыжий карандашом невпопад чиркал, а ещё огрызок яблочный под лавку кинул. Пригляделась Мирка к нему — потом покрылась, как узнала. Виду не подала, только на плечо ему рукой надавила, про силу аккермановскую вспомнив, чтоб мусор убрал: «Ах, ты ж, Форстер! Мало тебе было? И сюда без мыла влез!» Флорка губы надул, но огрызок в ведро бросил. «Ну, я ж тебя… научу порядок любить!» — решила Мирка, а сама другим ребятам улыбнулась, в ладоши хлопнула и пообещала, что скоро они буквы да цифры учить начнут. К концу уроков Исаич пришёл. Посмотрел, послушал, похвалил. На Флорку-хулигана сурово глянул: — Останешься, Мир? — Конечно. Раз нужна, — ответила Мирка и детей по домам повела. Взрослые-то заняты: кто строит, кто метёт, кто лечится. Увидел её Левонтий среди детей на улице и онемел: шла она, такая особенная, такая красивая, такая уверенная. Такая… Аккерман! А он, пыльный и потный, с молодняком чистоту наводил. «Тц! Мир поменялся, а мы — всё те же,» — подумалось старосте. А сама Мирка, уже когда от колодца с вёдрами шла, почуяла просто, что правильно всё вокруг и тут её дом, тут её место. Только одно ей шею укушенную мурашило: будто смотрит на неё сверху кто-то и рукой помахать хочет. Не отпустило это её, даже когда ближе к вечеру яблоки в сад собирать вышла. Аж щёки от чувства этого гореть начали. Потому и корзинку в сенях забыла. Не беда, конечно: за углы нижние передник подняла — мешочек вышел. Одной рукой она яблоки срывает да в передник кладёт, а другой крепко за края держит. И уж складывать яблоки некуда стало, когда поняла она, что чья-то рука крепкая края фартука перехватила, а на свободную руку ей корзинку забытую повесила. Что за наваждение? И в спину сыростью от леса тянуть перестало. И голос в ухо — низкий такой, с хрипотцой: — Чего застыла? Не призрак я. Корзинку держи. Для яблок-то… Выдохнула Мирка: Левонтия по голосу узнала. Поняла, что это он её спину от сырости лесной заслонил. А с руками его и голосом прежнее наваждение отпустило. Яблоки переложили, в дом занесли. А после ужина с чаем на крыльце уселись. На плечи миркины шаль тёплая легла. На взгляд её удивлённый Левонтий только рукой махнул: стыло же к вечеру стало. Улыбнулась на это Мирка. Обновки в её шиган-шишкинской жизни появлялись часто. За простой одеждой они с Анкой и Лизкой в монастырь ездили. А вот переднички нарядные, платочки, ленточки в косу Левонтий, как волшебник, из сундука доставал. Видать, из каждой поездки в город привозил. Точно знала теперь Мирка, что ботинки тогда, на ярмарке, без всякой складчины он ей купил. А ведь они самой дорогой обновкой были! Теперь вот шаль шерстяная. Тёплая такая, уютная: осень скоро. — Ну, нашла себе место? Нужна ты в деревне теперь? — отхлебнув из кружки, спросил Левонтий. Мирка головой кивнула: — Ага. Только Флорка — гадёныш… — А ты думала, мы тут сильно поменялись?.. Нет. Вот и Флок — проныра хренов… Тц. Ладно! Помолчали они, в темноту наступившую глядя. — Как же ты живёшь вот так? — почти шёпотом спросила Мирка. — Как так-то? — Не боишься с ума сойти? — Боюсь… Но судьба, видно… А ты? — Меня сначала сны про ту войну мучить стали. Семья даже к доктору вести хотела: боялись, что я умом тронулась. Братец младший дразнил. Потому и шарф тот, красный, подарил… Больно, тошно, маятно, а не отпускало. Я сама всё думала: что со мной не так… А тут — пожар… А после — ты в лесу… Как на руки взял, я и проснулась будто. — Вот теперь и не страшно: двое нас, вроде как, двинутых, — невесело усмехнулся Левонтий, забирая у неё опустевшую кружку. И вечер за вечером рассказал и староста ей, как там после Гула жил. Как с Ангелом у ворот потом чай пил и бумагу с небесной печатью подписывал. Как здесь уже вновь сиротой остался. Как со временем старостой стал. Как ещё до встречи с ней двух сыновей в город учиться отправил. — Ты, значит, женат был? — Женат не был. Но, — выдержал староста тяжёлый миркин взгляд, — дети не виноваты… И хватит об этом! — Конечно, — кивнула она, — я же и сама там даже замуж вышла и детей родила. Левонтий снова усмехнулся: — Жан? Отвернулась Мирка. И снова почудилось ей, что не только староста на неё теперь смотрит пристально. — А что делать будем? — Жить… — теперь уж Левонтий в пустоту ночную смотрел, — мы ж теперь рядом. — А называть мне тебя как? — Со мной как раз просто всё: и на людях можешь Леви назвать… Пусть думают, что Левонтия ты так обласкала. — А меня? — Тут уж смирись и привыкни: на людях — Мирка, дома — Микаса, — тут Леви за плечи её приобнял, в шаль поплотнее кутая и в волосы её на виске утыкаясь. — Сумеешь? Кивнула она в ответ и подумала, что всегда было так: у капитана для других на всё ответы есть, а его самого даже здесь давит что-то, гнетёт. Вот сердцем чует: не всё он ей говорит — тяжёлое снова себе оставляет… А в доме у них теплей стало. И не от печки вовсе: её всерьёз протапливать ещё рано было. А от вечеров вот таких да от разговоров, от подарков да от внимания. И от того, что нужны они кому-то. Не потому, что сильные. А просто, какие есть.