Единственный враг

Броня гремела, оттеняя лёгкие, но такие весомые шаги. Блеснут цепи в свете факела, генерал остановится, наблюдая ухмылку лучезарную у единственного живого заключённого на этаже. Блэйда одиночество не печалило, как видно, он был весел собой, покачивая подвешенной кистью, от голой ступни тянулась змейка. Кандалы обнимали грешника, расползающаяся ржавчина подчёркивала кровь радужки. До боли органично и знакомо. Цзин Юань, не долго провозившись со старым, как само время, замком, отметил, что стоит всё же сменить их на современные аналоги. Хотя для такого, видят эоны, ему не хотелось. — Кафка задерживается, — констатирует, пока тёплый свет оглаживает бледное лицо. Блэйд ни одной мышцей не дрогнул, кивнул так, будто беседовал с давно знакомым приспешником и с удовольствием бы пожаловался на отведённую в спектакле роль. Из этого всего Цзин Юань был лишь «давно знакомый», чем, пожалуй, больше доволен, чем нет. Безупречная репутация и всеобщее обожание — грешить не полагается. А здесь он для допроса преступника, не более. Развеять извечную скуку в заключении, хотя по нему и не скажешь. Блэйд щурил подслеповатые в полумраке глаза и не переставал улыбаться, как обезумевший, только вот по взгляду читается, что анализирует. Обгладывает слои одежд и регалий, раздумывает пространно над чем-то своим, шевеля закостенелыми пальцами подвешенной руки. Он был искусен в обращении с обеими, но по старой памяти заковывали только ведущую. Генерал не вмешивался: всё равно ведь сбежит. Незачем нарушать эти привычные ритуалы, они уже стали частью обыденности. Только голос народа радовался и гордился за них, как в первый раз. Цзин Юань мог бы считать, что это уже входит в его обязанности — поддержание всеобщего духа. Блэйд почтительно помогал, высиживая пару деньков и исчезая с ползучими тенями сумерек. Так и сейчас казалось бы планировал нападение, смотря сверху вниз, облизывая губы в предвкушении ни то драки, ни то избиения. Генерал стоял ровно, напоминая нерушимые скалы, по легендам возведенные божествами, в глазах его ни капли презрения, былой злости. Это всё равно не остановит — знают оба. Удар по ногам заставляет пошатнуться, ловкая рука выворачивается, разламывает заржавевшие кандалы. Блэйду не хватает времени подняться в полный рост, сапог проходится ровно по животу, и тело отлетает в другую стену, где предусмотрительно так же свисают цепи. Уставший и измождённый, ему не соревноваться с генералом. Сползает вниз, зажимая открывшуюся рану, руку окрашивает, металлический привкус на кончике языка. Цзин Юань закрепляет факел в держатель так, что свет обрамляет их угол, опускается рядом. Он не станет обрабатывать, помогать, нет. Забота канула в лету, сейчас с ним только удушающий запах ржавчины и чужое рваное дыхание, сбитое короткой потасовкой. Образумить его не хватит слов на всех языках. Тогда к чему они? Рука ложится на подбородок, большой палец поглаживает. Заключённый каменеет, ориентируясь давно на ощущения больше, от того обострившиеся, они причиняют дискомфорт. Это неправильно. Иррационально. Цзин Юань не поступает так. Разумеется, нет. Губы к губам, вздох к выдоху. Он наверное задушит, вобьёт в эти чёртовы камни с потрохами, чтобы перестал отсвечивать уже. Забылся старым воспоминанием. Отпускал каждый раз, позволял проскользнуть песчинкой сквозь пальцы и прикрывал глаза, признавая растянуто «это моя ошибка». О, да, Блэйд был его тёмным пятнышком в биографии, камнем преткновения. Единственным промахом, повторяющимся из раза в раз. Таким явным, что талантливый ученик начинал предлагать следить лично. Охотник за Стелларонами понимал для себя две причины того, почему это ещё не произошло: Цзин Юань хранил гордость мальчишки, Цзин Юань хранил их встречи. Эти встречи, от которых не должно тянуть любовью. Такого слова вслух не произносилось из уст давным давно. Оно забылось, потерялось в ворохе событий. И сейчас было совсем ни к месту, когда Цзин Юань держал обе его ослабевшие кисти над головой, когда второй рукой разжимал тиски челюсти, безбожно грешил, залезая языком едва не в глотку. Блэйд этим захлёбывался, задыхался буквально и метафорично. Лязгнули кандалы, вздох отразился эхом от тюремных стен. Соприкосновение взглядов, сопротивление бесполезно, но, как будто если он скажет «нет», то генерал взаправду исчезнет наваждением больного сознания. Попробовать ему не суждено. Руки везде, трогают неспешно с какой-то особенной расстановкой, внимательностью. Проходятся по бокам, сжимают, а лицо его непроницаемо, не выражает никаких эмоций кроме, пожалуй, лёгкой задумчивости. Страшно знать, о чём думают такие люди. Мысли не успевают сложиться, обе ладони застывают на талии, решаясь на что-то. Очередной поцелуй увлажняет пересохшие губы. Блэйд тянется обезвоженным путником, сам не осознавая, не рассчитывая на последствия. Талантливому мечнику сносило крышу от простых поцелуев. Цзин Юань с большим удовольствием задокументирует этот момент, а пока у него были дела поважнее. Струились рассуждения про такой допрос. Встречаясь с дымкой, он уверен, что Блэйд бы рассказал всё под чистую, но он был не того кроя — вот жалость. Генерал его за то полюбил. Грязновато и страшно сильно, так, что убить готов, да руки не поднимали меч. Нижайшая слабость, непозволительная. Блэйд перед ним такой же: раскрытый, запыхавшийся; зрачки метались, не могли привыкнуть к свету, вцепляясь в темноту дальше запертой клетки. Пепел прядей касается плеча, лев проходится языком по губам, пока холодные пальцы проскальзывают под белую робу. Он гладит тазовые косточки, берёт повыше, пересчитывая рёбра, безобразно задирает ткань, пока кончик носа проходится по щеке к скуле, целует и там, затем чуть ниже уха — в шею. Блэйду чудится удовлетворительное урчание, когда ладони ловят непроизвольную дрожь на приторно нежную ласку. Ему нужно оттолкнуть, съязвить что-нибудь отвратно резкое и проницательное, чтобы уколоть поглубже. Но язык не вяжет, руки качаются на цепях, а Цзин Юань дышит ему в кадык, вот-вот вырвет. Не вырывает — кусает до капелек крови и зализывает, обходя ладонями округлую задницу. Намерения обретают вполне явные очертания. Блэйд ненавидит в себе то, что не хочет отказывать, он сопротивляется скрупулёзной переброской ног, так что ударяет пару раз со всей оставшейся силы, но вызывает лишь усмешку. Обманывать его, что себя самого: занимательно, но безрезультатно. Благость, его чернильная совесть чиста — пытался. И потерпел такое неожиданно тяжёлое поражение. Какая беда, как же он страдает, выгибая спину от особенно хороших касаний. В этот раз генерал тренирует счёт на позвонках, останавливается на копчике, медлит. Смотрит разлитым золотом, глубоко думает о чём-то и, кажется, винит. Блэйд готов сделать виновником во всём себя, и он тянется первым вперёд, он предстаёт искусителем, который просто кладёт голову на плечо, касаясь холодными тонкими губами у ворота одежд. Это действует отрезвителем, ногти царапают кожу, ответом ему рваный вздох. Желание разгорается ярче, сам дьявол перед ним виляет бёдрами, неслышно оправдывая это затёкшими мышцами. Глядит резвее, рассматривая вблизи. От кожи тянет цветочными маслами, нежно и малость терпко на вкус, Блэйд облизывает губы, отстраняется на миг, а Цзин Юань поблажек не даёт. Между ног вклинивается согнутая нога, его одним лёгким движением укладывают на грудь. Цепи звенят от натяжения, заключённый не дышит, всем телом явственно ощущая чужую силу. Нет, разумеется, он знал, но «знать» и «чувствовать» — совсем разные вещи. Он может сломать его одной рукой, он может убить с такой незначительной лёгкостью. Он не сделает этого. Мурашки разбегаются по спине вместе с холодком, но кожа к коже теплее, и пальцы методично поглаживают его бинтованную кожу. Боязнь смерти — глупость. Блэйд сказал бы, что питается этим страхом в чужих глазах. Но здесь это он подопытный, это он прогибается под мозолистыми ладонями так рельефно. Пожалуй, ради такого не жаль было прозябать несколько суток. Мышцы под ним напрягаются, катают, как куклу, перебрасывают из стороны в сторону играючи, останавливаясь, чтобы крепче прижать грудь к груди. Сердцебиение в унисон, чувствует, как дышит. Блэйд снова смотрит. Взгляд его прояснился, обрёл те острые грани, о которые беспечно резались противники. Цзин Юань меж ними скользил искусно, разламывая половину, подчиняя. Была та военная власть в движениях, твёрдость и чёткость. Он знает, что делает. Один раз ничего не изменит… Блэйд прикрывает алое зарево веером ресниц, смеётся уголками губ и разводит ноги, согнутые в коленях, прижимаясь окончательно, отпуская себя. Долго ждать не приходится: Цзин Юань оглаживает его по одежде, не спешит в этот раз, обнажая страсть растягивать. Так, чтобы ёрзал и просил, чтобы выгибался навстречу ласке. Доводить не хватило бы ночи, пальцы переходят на внутреннюю сторону, сжимают и выше — к напряжённым мышцам живота, вздымающейся груди. Гладят яремную впадину, генерал усмехается неслышно. Селить страх в окаменелом сердце — его личная забава. Страх того, как глубоко он доверяет. Вот так, подставляя шею, одно движение рук, щелчок и голова повиснет безвольно. Пусть даже человек он с натягом, а погибал, точно самый настоящий смертный. Блэйд беспеременно улыбался, если, конечно, звериный оскал можно величать улыбкой. Цзин Юань находит его умилительным, рывком приспуская одежду. Смешно смотреть, как преступник приподнимается на коленях, чтобы помочь ткани упасть. Делает это больше инстинктивно, румянца на щеках не прибавляется, едва ли он способен чувствовать такое низменное, как стыд. Однако губы облизывал предвкушающе и на похлопывания откликался, ложась обратно, повисая на цепях безвольно. Мышцы рук тянуло, но вполне сносно, не сравнится с гудящей временами болью в животе. Пара пальцев обходят кругами анус, проминают бёдра беспрепятственно, щипают внутреннюю сторону до нервного шевеления. До того, пока он откровенно не развёл их, наклоняясь вперёд насколько мог. Поджатые губы раздвинула кисть, для начала требуя поцелуй, а затем костяшки скользнули в рот. Альтернативы не наблюдалось, Блэйд прокусил подушечки до крови и шикнул, чувствуя как расцветают метки на плечах. Цзин Юань не долго был осторожен с его одеждой, оттягивать каждый раз было неудобно, сила рук не удержалась в теле — порвал. «Лишь бы ничего больше не…» — мысленно договорить не получается, два пальца выскальзывают из тёплых объятий языка. Они исследовали уже весь рот: пересчитали ряды зубов, проверили за щеками и противно слазили несколько раз в глотку. Кажется, воображение не о том. А как здесь не воображать? Лица не видно — его уткнули, как шавку, носом в плечо и занялись делом, ощупывая тело с таким беспредельным интересом, будто до того мужчин не касался, во что Блэйд категорически не верил. Неспешность не была подтверждением — лев по натуре своей ленивый хищник, охочий до неспешных, но выверенных до грамма действий. Это его территория, вокруг его люди, а на коленях его человек. «Удивительно покорный», — генерал хмыкает. Скрипят шестерёнки в голове, пока он медленно вскидывает партнёра, вводя сначала один палец на пробу. Двигается, ловя сдавленное шипение: Блэйд без застенчивости кусается, дёргает руками, сжимает ногу, на которой сидит со всей скопленной силы. «Пожалуй, просто удивительный», — это было одним из его самых точных описаний вкупе с неозвученной нежностью. Отвратительной нежностью, которая мечнику не по вкусу, на которую он отъявленно протестовал, подмахивая бёдрами, ускоряя процесс. А Цзин Юань то и дело останавливал, проворачивая на зло так осторожно, как только было возможно. Костяшки резали у входа, Блэйд морщился, ёрзал, но не торопился отстраняться, пусть только на слюне было не так хорошо. Пальцы выскальзывали почти полностью, затем вновь входили, расходились на манер ножниц, поворот, вздох. Мышцы начинали подрагивать от напряжения, он сжимался непроизвольно, стараясь найти лучшую позицию. Проезжается по ноге, разорванная роба прикрывает достаточно, но так явно выпирающего не скрыть. А у Цзин Юаня как раз свободная рука. Он прикасается незаметно, так неожиданно, что вскрик давится исключительно самообладанием. Выдох, большой палец трёт головку и исчезает, сжимая ягодицу до боли. Синяки останутся. Блэйд глубоко корит себя за то, что произносит это с возбуждённым придыханием. Ему хочется, чтобы остались синяки. Ещё больше следов, ещё больше напоминаний, что всё происходящее — не плод страдающего сознания. А рассудком он, на удивление, трезв, принимая в себя третий палец. Генерал гладит между ног, проходится по шву, щекочет совсем рядом, выбивая пару невольных смешков. Блэйд расслабляется, отдаёт весь свой вес чужому телу, расползаясь по нему холодной колючестью, которую, так казалось в тёплом свете тлеющего факела, допускают к сердцу. Он вскрикивает хрипловато, дёргает цепи рьяно, бьётся. Генерал нашёл ту точку и теперь издевается, то ускоряя темп до невозможного, то замедляясь, так что мучимый откровенно кусается до крови. Наконец, настроил нужный ритм. Блэйд в немом крике раскрывает рот и дышит-дышит, срывается на стоны, когда мышцы ануса импульсивно сжимаются, а с члена стекает предэякулят. Цзин Юань помогает рукой: скручивает соски, придушивает малость и наконец опускается к покрасневшей головке. Движения в унисон, заключённый запрокидывает голову и, кажется, умирает совершенно, начиная едва не скулить, подбрасывая себя глубже на пальцы, затем вперёд, чтобы лучше прочувствовать мозолистую руку генерала. Он, как умалишённый, шепчет что-то, отдалённо напоминающее мольбы, открыто ругается, жмурится, хрипя. В момент замирает, раскрывает мутные глаза, всматривается в лицо напротив так внимательно, будто там все мировые ответы, которые он так жадно ищет. Но это всего лишь поцелуй. Слишком нежный и сладкий для них. — Юа-ань, — Блэйд мычит прямо в губы, рушится на него тряпичной куклой, запачкав одежду обоих. Тело колотит после оргазма, Цзин Юань щёлкает кандалами, руки опадают к телу. Ему нельзя так безбожно жаться, но генерал большой и тёплый, и… Они молчат, продрогшее тело накрывает тяжёлая ткань накидки. Она наверняка неприлично дорогая, такое положено носить вельможе. Блэйду не идёт, но никто не скажет обратного. — Уходи сегодня, — голос окреп, Цзин Юань оставляет последним прикосновением поцелуй в висок, будто выстрел. Он уйдёт неслышно и не закроет камеру. Он оставит возлюбленного, как дешёвую проститутку — грязного, замёрзшего, израненного. Он не посмеет обернуться. Знает, чувствует, как Блэйд жжёт глазами, как прочёсывает темень свалявшихся прядей. Когда-нибудь они скрестят мечи и умрут там оба, потому что иначе не выжить. Оставшийся храбрец скоро наложит на себя руки, потому что нет более смысла поднимать оружие, потому что питаемая месть бессмысленна, а благие цели — чистейшая мерзость. Блэйд поднимается. Он сильнее, чем всё это, и рваную белизну робы сбрасывает, оставаясь нагим, кутаясь в отданную накидку. Ступает босым неслышно, крадётся ловчее любой кошки, вальсирует в лабиринтах лестниц. Умело и бойко, вот уже и краденый меч наперевес, а рыцарь встретит запоздалым вздохом. Он убьёт его одного. Его со светлыми волосам и ясным взором. Из скупой злости, не присущей расчётливым. Блэйд себе позволял. Позволял и шёл дальше развязно, свет луны целовал раненые ноги. Вилял так резво, усмехаясь: Цзин Юань не сменил маршрут патрулей. Будто в самом деле заботился. Блэйд фыркнет, приложится продолжением лепнины на стене, вдохнет поглубже. Убивать рыцарей находил бессмысленным — сколько не тупи об них меч, всё не убывают. А дельных маловато будет, один прославленный ученик генерала. И тот останется бездыханным. Маловат пока, маловат мальчишка. Двое патрульных проходят мимо, даже не смотря в тёмный закоулок коридора. Глупые — так маняще подставляют спины. Но Блэйд скользнёт мимо, не желая тратить драгоценные минуты. Через несколько часов рассвет, ему ни к чему здесь задерживаться. «Ещё за вещами…» — заворачивает за угол, держа примерную схему здания в голове. Несколько слабеньких ловушек сдерживают перед входом. Он устало хмурится, отворяя тяжёлую металлическую дверь. Остро хотелось раскрасить одно возвышенное личико, но ему пока нельзя. Сегодня — нет; а завтра… завтра он возбудит эти чувства с двойной силой. Скрежет ласкает слух: родной меч въезжает в ножны. Рукоятка приятно холодит бинтованную ладонь, охотник не сдерживает ухмылки куда более расслабленной, довольной своим маленьким успехом. Он идёт коридорами слуг, не заметая следы побега. Рыцари непременно проанализируют и улучшат систему, чтобы он сломал её вновь. Обдает светом, Блэйд задыхается свежим воздухом и спешно отходит в тень, смаргивая влагу. Ему нужно идти, нужно успеть. И шаги непривычно тяжёлые, отдаляют от реальной цели. Он лишь легко дёрнет головой, соберёт волосы в низкий хвост и не обернётся, хотя затылком чувствует пару глубоко внимательных глаз. Генерал отведёт взгляд, только когда тёмная фигура скроется в листве. Последовал бы просто так, из праздного интереса, чтобы посмотреть на него дольше, наблюдать, как говорит с Кафкой, как спорит о планах. Блэйд никогда не был тихим исполнителем, но безмерно изменился за всё то время и теперь Цзин Юань, пожалуй, не может ничего утверждать. От того ему так хотелось… Дёрнет шторы, развернётся на каблуках сапог. Нет. Он — надежда Лофу; сейчас не время забывать об этом. Сейчас — работа. Тлел нескончаемый свет в кабинете над бумагами, мысли обволакивали, баюкали изнеженное сознание, шептали рваное и призрачное: «Ведь он вернётся». А Блэйд и правда вернулся. Через несколько суток упорной борьбы, когда залегла меж ними тишь и вырисовывалось лучшее время для нападение. Преступник шагнул на территорию врага сам, без дула у виска. Он проскользнул через забаррикадированный вход как свой, избегал убивать, лишь морщился на лощёные лица Облачных Рыцарей. Генерал ступал в кабинет, совершенно уверенный в том, кто ждёт его. Блэйд водил задумчивым взглядом по виду из окна, убеждаясь ещё раз, что не ошибся тогда. Из панорамных окон открывался чудный вид на один из выходов для рабочих, охрану у него. Ох, эти новые лица. — Не слышал, чтобы гибли рыцари, — не дрогнул, продолжая, казалось бы, наслаждаться созерцанием родного пристанища. — Мне не нужно убивать, чтобы оказаться здесь, — Блэйд медленно разворачивается, скрещенные руки украшают грудь. — Они без меры слабы. — Спасибо, что заботишься об их силе, — генерал щурится по-кошачьи. Охотник улавливает мягкую поступь Мими. Лев не спешит нападать. Он обходит чужака по кругу, принюхивается и наконец садится около, задирая морду так, чтобы столкнуться взглядами. Блэйд беззаботно протягивает ладонь, хищник внимает и ей, проводит языком, чтобы убедится в отсутствии лакомства, на что обижено ударяет об пол хвостом. Генерал скроет улыбку за ладонью, свободной рукой поманив питомца. К ногам хозяина он льнул охотно, едва не урчал, но вскоре был прогнан на выделенное лежбище в соседнем помещении. Блэйд с таким искренним интересом наблюдал, что не сразу среагировал на прикосновение. Цзин Юань медленно гладил вечно раненную руку, уходил пальцами на запястье, вслушивался в биение сердца. Они застыли оба, неприлично расслабленные присутствием ласковой и огромной кошки. Смотрят друг на друга, рассматривают необразованно долго, как дети малые прикасаются к чему-то неизведанному, чтобы утешить любознательность. Генерал неспешно касался прохладных тонких губ, обводил языком заживающие ранки на нижней. Блэйду необходимо сострить, но язык упрямо не ворочался, отзывался исключительно на ласки горе любовника. Даже так его величать — кощунство. Связи коротки, чтобы быть существенными, а он придаёт им такое отвратное значение. Генерал читал что-то такое в лице напротив, заметно ухмылялся прямо в губы, неторопливо сбрасывая слои брони. Блэйд наблюдал за этим отстранённо, придерживая какие-то части лишь для того, чтобы оценить силу металла. Они снова делают это — снова грешат без покаянья. И слишком всё непонятно, непринято, но приятно. Настолько, что он приходил из раза в раз на собственных ногах, не жалея себя, забываясь за этой прочной дверью, как за щитом. Но сейчас… сейчас он смотрел болезненно прямо. Так змеи глядят вытянутыми зрачками, обвиваясь у горла жертвы. — Цзин Юань, — руки генерала замирают. Он склоняет голову на бок совсем по-кошачьи, зная, что последует вопрос. — Зачем тебе это? Ожидание режущее и кислое. Блэйд не двигается — смотрит. Пронзительно, нескончаемо, уподобившись пресмыкающимся, не моргая. Кажется, не дыша даже. Просто ждёт, будто ответ в самом деле будет вслух. Они оба знают его лучше прочих, но словами — никогда. Поэтому Блэйд считает, что один, поэтому и Цзин Юань считает, что один. Один он любит, ценит, ждёт соприкосновения кончиков пальцев. И стоило бы сделать всё, как обычно. Уложить его на постель, рвануть ленту в волосах, покрыть нежность, сочащуюся смолой расколотого дерева, возбуждённой грубостью. Чтобы и думать не смел о взаимности, не строил проблемных надежд, ведь куда им — только в пропасть. Блэйд знает и был бы это кто угодно, кто не Цзин Юань, он бы потянул его за собой, падая раскрытой спиной. За руку не страшно. А генерал держит его, мягко поглаживает внутреннюю сторону ладони. Тяжесть взгляда угасает с каждым новым кругом. Спесь с ядом тлеет в черни сердца. Он слабеет на глазах и плечи опускаются. Как же бесполезно скалить белизну зубов, оголять клыки. Блэйд был куклой в его руках, ведомой и давно сдавшейся этой заботе. Цзин Юань вёл кончиками пальцев по скуле, невесомо целовал в уголок губ, задерживаясь, дыша ему прямо в кожу, зная, какую дрожь он сейчас порождает. Никогда ему не было стыдно. — Отвечай, — Блэйд собирает весь холод в свой голос, упирает ладонь в плечо, показательно отстраняется. Знает чёрта, не провести так ловко. И Цзин Юань в самом деле почтительно отходит, складывает руки за спиной деловито, строит вид, будто размышляет, подбирает слова. Великий образ, который охотник щёлкал в момент. Генерал при нём и не выделывал пируэтов, понимая отлично. Что-что, а понимания им не заменить. Блэйд почти вздрагивает, когда слышит этот глубокий вздох. После такого он обычно обнажал гуань дао на глубоко любимых людей, прокажённых Марой. Охотник сдержался, не отступил, вступая в борьбу взглядов. Тяжёлый, такой, что к полу прибивает намертво и весь кислород из лёгких утекает, горло сдавливает ком. Чего он так боится? — Ты действительно хочешь знать? — вопрос ради слепого удостоверения и, разумеется, Блэйд кивает. — Ты мне не безразличен. В ответ не успевают хмыкнуть, хотя губы шевельнулись сострить, но на них упором ложится рука. — Ты мною любим. Он проваливается, пол расползается прямо под ногами. Отчаяние затмевает горючая ярость: «Да как он смеет лгать?!» Меч со свистом вылетает из ножен, приставлен к горлу, а руки так дрожат. Ещё чуть-чуть и кровь пустит. — Врёшь, — Цзин Юань качает головой как-то устало, повержено. Он смотрит спокойнее водной глади куда-то за глаза, читает его размеренно, разделывает душу неспеша. Всё у него было с выверенной расстановкой, всё по плану, хотя, казалось, полуприкрытые веки говорили упорно о лени обладателя, но он был так нетороплив лишь потому, что давно рассчитал и пока происходящее не требовало движений. А что сейчас за роспись в голове понять у Блэйда не хватало никаких сил, его вело до сужающихся зрачков. Холод лезвия всё ближе к выступающей вене, а на лице генерала и капли страха не промелькнёт. Он бережно гладит предплечье руки с накрепко заключённым оружием, которое может его непоправимо искалечить. — Блэйд, — мягок. Так, что металл опадает желтеющей листвой. Он отбрасывает меч со звоном под ноги, склоняет голову и держится ещё несколько секунд. Не выдерживает — рушится следом, опираясь о колени. — Ты не можешь. — Могу, — Цзин Юань опускается рядом, с осторожностью дикого хищника он протягивает ладонь, подхватывает за подбородок, приподнимает голову, чтобы глаза в глаза. А они мокрые, злые. Того гляди вцепится в пальцы, отгрызет ведь, не подавится. Но Блэйд молчит и снова только смотрит, не сопротивляясь. — Скажи, что нет, — почти просит, голос дребезжит последними пропитанными железом нотами. Цзин Юань снова отрицательно покачивает головой. Давно нет смысла отказываться от правдивых слов, упавших ясным громом. Объятия неловкие, нерасторопные, как будто они так впервые, что почти истинно. Блэйд в них затихает, лицо прячет, утыкаясь в плечо и забывая то, как он обычно себя чувствовал в такой позиции. Никакого возвышения генерала над ним больше не ощущается, его руки — не капкан, а защита. — Давно? — гулко, хрипло. — Давно, — соглашается легче весеннего ветерка. Порыв коснулся штор, пробежал дрожью по спине, спутал волосы. Цзин Юань стянул с них ленту быстрым движением руки, прижимая озябшее тело ближе второй. Тишина легла тёплым одеялом, говорить больше не хотелось, хотя на кончике языка вертелся миллион незаданных вопросов. Слишком грубых, резких, ответы на которые знал сам. Блэйд поднял взгляд, посмотрел расслабленно и отчуждённо с прилипшей лёгкой улыбкой, произнёс гробовое: — Было бы лучше, если бы ты не говорил. — Я знаю, — Цзин Юань спокойно огладил его щёку, вплёл пятерню в волосы. Любил добивать, любил бросать по ветру святым ядом. — Но я люблю тебя. Охотник морщится, признавая, что отравленная игла вошла под кожу, засела там противной занозой. Игра продолжалась. — Я убью тебя. — Не сможешь, — в глазах его улыбка, ласка. Раздражает. — С чего бы? — почти шипит, почти дотягивается до клинка. Цзин Юань вздёргивает руку выше головы, сцепляет запястье намертво. — Кому ты врёшь, Блэйд? — имя лоснится на языке, пробирает. В ответ шипенье, оголённые клыки. Драка завязывается естественным результатом попытки переговоров. Иногда он сражался, словно возвышенное божество, достойный представитель своего рода, иногда, как вшивая собака, не гнушаясь никаких приёмов. Оружие отброшено, сцепились в рукопашном. Охотник слабее и он знает это, зато как скалится, как кусается до крови, едва кости не ломает — пинает со всей силы. Именно пинает, брезгливо и зло до кончиков распушенных волос, за которые генерал поднимает, как девчонку. Зажил, озверел. Блеснул складной нож, в руке хозяина кабинета осталась прядь. Блэйд пригнулся, перекатился в сторону, зная, что контратака последует незамедлительно. Его сила была в ловкости. Цзин Юань грузный и дрался гуань дао, который требовал глубокого замаха. Один удар — и нет его. Главное под него не попасть. Ловит знакомый блеск, азарт. Заводится даже генерал. Они возвращаются к звону металла, не боясь привлечь внимание стражи. Блэйд первым вылетает за дверь, прилично покрошив кабинет. Цзин Юань стоит в дверях, дышит через рот, откидывает белёсые пряди назад и взгляда с извивающейся фигуры не сводит. Там, за его спиной, порезанное в пух постельное, разбитая стойка для брони, расколотая она сама. Спешат рыцари, скрещиваются мечи и страшно подступиться. — Генерал! — мальчишка кричит, Блэйд вдавлен в стену. Всё на миг замирает, его губы красятся алым, кровь сплёвывает прямо в лицо напротив и с размаху в живот бьёт. Отлетает в сторону, ногами скользит, меч перехватывает покрепче здоровой рукой — вторая повисла тряпьём вдоль тела. Зверьём глядит, а на него острие гуань дао поворачивается, как в замедленной съёмке. Охотник поклялся бы, что успел рассмотреть отблески солнца, своё собственное отражение. Дышит в него, кадык нервно дёргается. Цзин Юань замер статуей воина, такие в музеях из нефрита вырезали, пытаясь запечатлеть дух победы, дух войны. У него половина лица заслонена волосами неубранными, дышит глубоко, раскраснелся в бою. Блэйд смотрит с прищуром, губы облизывает, сплетается клинками вновь. Он скачет, балансируя на воздухе, от самого генерала отталкиваясь, а стражи в кольцо сжимали, готовились наброситься. — Отойти, — приказ восприняли не сразу, — Разойтись! Охотник тенью проскользнул меж тел, чудом не проехавшись по ним клинком. Рыцари ошарашенно смотрели на пригнувшегося преступника посреди парадного зала с клумбами цветов и искусственными водопадами. Архитектурный писк. И только одно чёрное пятнышко обильно выделялось. — Он мой, — закончил мысль Цзин Юань, опуская оружие в пол, готовясь к новому заходу. — Так нападай, — Блэйд расхохотался, отвёл в сторону единственную рабочую сейчас руку. От того образ смотрелся ещё более гротескно. Генерал перехватил рукоять, позади него полукругом стояли рыцари, готовые помочь, приближался любимый ученик, желавший, должно быть, образумить, уговорить на групповой план. Но то было дело чести, Блэйд наслаждался, разминал затёкшие ноги, веселился, примечая, какую вазу хочет разбить первой. — Блэйд, — бас грубый, рокочущий эхом по залу. Он в дверях, он гладит взглядом тонкую талию и бёдра. — Сдавайся. — Сначала победи, — переводя взгляд на прислугу, смеётся, — без подмоги. Яньцин отступает, остаётся в нейтральной зоне, подальше от звона черепицы, смятых цветов при беге. А они распаляются, шипит языками пламени разведённый пожар битвы. Хозяину этих мест потом наверняка достанется, а вот Блэйду в награду усмешка. Кафки, Серебряного волка. Лёгкий расспрос, ни к чему не обязывающий. Да, такое по душе — никаких бумаг, контроля. Он расправлял крылья, кружил бесконечно, путал противника, выписывая неслыханные пируэты, подлетая под потолок, приземляясь на ступни непременно. И ведь ног не ломал, только шире усмехался, будто специально гарцевал, показывал, чему выучился за всё то время. А Цзин Юань встречал лезвием, на котором Блэйд танцевал, доставая до шеи в три прыжка. Снова пригнётся, увернется, норовя ножом по щиколоткам пройтись. Одежда исписана порезами, из которых сочится по капелькам кровь, порой стекали ручейки. Никогда — больше. Достать смертельно не выходило ни у одного. Только вот Блэйд выдыхался. Заметно припадал на правую ногу в прыжках, смотрел мутно, убегал от ударов, не отражая, всё реже скрещивал металл до искр. Однако сдаваться так легко — ни за что. У волка отрубленная голова кусается. И он кусался, заставлял раненные конечности работать, резал, не боясь убить. — Они на равных, — донеслось вдруг. Две фигуры на миг застыли, Яньцин сжимал кулаки, но не решался вступиться, противоречить брошенной фразе. Блэйд усмехнулся откровенно: — Тогда умрём сегодня вместе. Вполголоса, чтобы только противник слышал. А Цзин Юань скорее знал, чем слышал, шепнул снова, просяще: — Сдайся. Убью. Охотник качнул головой, пропитанная кровью и потом прядь прилипла к щеке. Отбросил тут же и улыбнулся шире, клыкасто. Передышка завершилась непоправимо быстро, вот они снова ходят по кругу, рисуя алым на элитной плитке шифр символов, понятных им двоим. Смена позиций, два шага назад, три вперёд. Балансировка на канате жизни. Больно, совсем не страшно и много весело. Блэйд сидит на правой ноге, не в силах больше шевельнуть левой. Цзин Юань едва свои переставляет, качается, вот-вот упадёт, опирается на гуань дао как на трость. — Блэйд, — хрипит. Рыцари спешат преступить границу положенного, их сдерживает только смешливый взгляд охотника, готового перерезать глотку их предвадителю. Ведь вот он: подбирается ближе, с минуты на минуту в раскрытую пасть обрушится. — Цзин Юань, — последняя рука, что хоть как-то слушается, протянута к нему. Безоружная, слепая в своих действиях. — Никто не победил. Он укладывает почётного мужа на кровавый пол, рядом с рассыпанной землёй из расписной вазы. Красивой наверное — не успел рассмотреть. Над пульсирующей веной шеи занесён нож. Блэйд знает, что не уйдёт отсюда, Блэйд чувствует, как рыцари подбираются сзади, как окружают. — Ты так считаешь? — голова поворачивается, глаза подёрнуты дымкой, а говорит вполне осознанно. — Мы оба проиграли, — заключает, чуть улыбаясь, медленно поднимая лезвие к собственной шее. — Это ведь причинит тебе гораздо больше боли? Клинок вылетает из ладони так легко. Цзин Юань сидит, сам не знает на каких силах. Охотник громко хохочет, откровенно заливается. — Такое лицо, ха-ха, видел бы ты! — ещё немного и от смеха начнёт кататься по полу. Все окружающие десятикратно убедились в невменяемости оппонента. Но Блэйд приподнимается, смотрит вдруг прямо, добавляет: — Верю. Генерал на его фигуру щурится притуплённо, затем медленно кивает. Потеряв остатки сил, его тело прибивает к полу в бессознательности. Охотник держится до последнего и даже скачет на собственной ноге до лечебного крыла. Почему там необходимо принять разыскиваемого преступника криво объясняет Яньцин и ещё долго вглядывается в спину Блэйда на перевязках. Мужчина ни разу не дрогнул, только посоветовал мальчишке выйти, когда лекарь оголил спину, исписанную старыми шрамами. Их не боялся только Цзин Юань — видел не раз. Остальные брезгливо морщились, отводили глаза. Упомянутый беспамятно спал уже несколько часов в добротных снадобьях. Должны поставить на ноги за несколько дней, второй виновник обстоятельств забавно скакал на костылях. Сроков ему не дали никаких. Яньцин ждал вестей в крыле неподалёку, генерал с тяжестью приподнимал веки, осматривал знакомый выбеленный потолок. Долго смотреть в него не дали — нависло не менее родное лицо. Склонился, чмокнул в губы смешливо. — Что ж, это было интересно, — с подвязанной рукой он помогал ему сесть. Цзин Юань держался тишины, только как-то особенно внимательно разглядывал больничную одежду на развеселившемся мужчине. Блэйд долго молчать не смог, продолжил: — Ты продрых семь часов. Напугал своего этого... — Яньцина, — всё ещё очень хрипло, но в этот раз охотник списывает на долгий сон. Связки сухие, неразработанные. Мечник пропускает имя мимо ушей, не признавая важным. Сидит ещё немного, позволяя себя рассматривать, а потом быстро скачет на костылях, разучившись этому крайне ловко, сообщить, что очнулся. Веретено проверок лениво, они оба ждут одиночества. Рыцари выказывают опасение оставлять двух рецидивистов в одном помещении, но то-ли охотник смотрел так пламенно, то-ли мах генерала значил слишком много. Он садится на край койки, поправляет путанные волосы слишком нежно, берёт за руку сам, Цзин Юань сжимает. Мужчина ему всего лишь кивает и всё как-то само становится совершенно ясно. — Больно? — Нет, — наверняка врёт, да не сознается. Блэйд лишь хмыкает, не продавливает, не язвит. Ложится, ставит подбородок на грудь и глядит. Сближение выходит само собой, поцелуй тянущийся и ленивый. — И я тебя, — говорит, пока сил хватает, оставляя в груди чуть-чуть воздуха на выдох. — Кошатину твою сюда притащить хотят, что скажешь? — Пусть. — Я им так же сказал, — легко усмехнулся на щипок в бок. — Как его? Ми..? — Мими. — Мими по тебе истосковался, — и совершенно ясно, что речь не о скучающем льве. Неспешное сплетение рук, золото смешивается с рубином, образуя изящное украшение. — Потерял? — закостеневшие пальцы гладят мочку уха, едва дотянувшись. Блэйд сам наклонился, боясь раззадорить застывшую кровь в ранах. — Ты сам вырвал, — рассеянно, — не помню когда. «Прости» не зазвучит. Цзин Юань подарит пару новых, оставляя одну у себя: «Если снова сорву, будет запасная». Блэйд смеётся, но носит. Тихий деревянный стук напоминает ласку вечера.