Старый дом Насти

С колотящимся сердцем я резко открыла глаза. И тут же успокоилась. Это всего лишь бабушка, которая «никогда не храпит». Ее переливчатые рулады были настолько мощными, что я даже удивилась, почему они разбудили только меня. Дождавшись паузы между трубными всхрапами, я тихонько свистнула. Кто-то говорил, что храпящий человек, не просыпаясь, реагирует на звук и меняет положение тела. Впрочем, ничего мой свист не изменил, тут же потонув в мощном храпе. То же самое было и с цоканьем, и моим жалким «ба-а-а!». Все это было так по-идиотски, что я подавила неуместный смешок. Самым действенным было бы встать и потрясти бабушку за плечо. Но у меня внезапно и совершенно не к месту разыгралось воображение. Вот я сползаю с кровати, тихонько подхожу к бабушке и уже протягиваю к ней руку. Но бабушка не спит. Она лежит на спине, как обычно, и на белой подушке отчетливо видна ее голова. Глаза открыты, она храпит и улыбается. Но чуть я приглядываюсь, как бабуля тут же зажмуривается, и теперь непонятно, смотрела она или мне показалось. Я медленно протягиваю руку к ее плечу, и в этот момент она резко поворачивает голову и впивается зубами в мою кисть… Я снова вздрагиваю всем телом и пытаюсь унять колотящееся сердце. Всего лишь сон. Бабушка в этот момент издает особенно жуткий храп и внезапно замолкает. Наступившая тишина вязкая, не слышно даже тиканья часов и звуков ночного города за окнами. Почему-то затихшая бабушка пугает больше, чем воображаемая кусака. Я напряженно слушаю – дышит ли? Этого я расслышать не могу, зато точно улавливаю, как что-то мягкое прыгает на подоконник, уставленный цветочными горшками. Внутренне сжавшись от ожидания грохота упавших растений (фиалки, декабрист, алоэ, парочка кактусов), судорожно соображаю: прыгнуть некому. У нас нет животных. Разве что пробрался опять какой-нибудь кот, но как? Но встать и убедиться почему-то страшновато. Я слушаю, зажмурив глаза, ни на что не отвлекаясь. И четко различаю, как этот кто-то на мягких лапах, совершенно не таясь, лакает воду из бабушкиной красной леечки, которая всегда стоит на подоконнике рядом с цветами. Пьет эту воду всласть, лакает и лакает… Проснувшись утром, я даже не могла вспомнить момент провала в сон. Мелькало воспоминание, что при-хлебывание на подоконнике прекратилось, а потом вроде бы бабушка тихонько стонала, но я уже ни в чем не была уверена. Она как раз вставала, тяжело ворочаясь на своей кровати, прокашливаясь, нашаривая тапочки. – Бабуль, ну ты и зверская певица! – весело окликнула я ее, высовываясь из-за шкафа. И тут же замолкла, пораженная. Бабушка стояла перед трюмо и с несчастным лицом рассматривала свою шею. На бледной коже отчетливо виднелись посиневшие следы пальцев, словно кто-то душил мою бабушку. Три пальца слева и два справа. Погодите, что? – Ой, Настенька, – убито прошептала бабушка и заплакала. В комнату заглянула мама, и вот уже они с Люлей, которая вернулась со своей тусовки действительно только утром, оттеснили меня от бабушки, захлопотали вокруг. Я попыталась рассказать, в чем дело, но никто особо не слушал. Мне даже немного обидно стало, но потом я сообразила, что для меня-то она бабушка, а для них – мама. Не до меня с моими предположениями… И в этот раз Люля была самая настоящая, наша тетя Юля со своими настоящими эмоциями, настоящим, непритворным беспокойством за свою маму, которая сейчас как никогда нуждалась в поддержке и сочувствии. Плача, бабушка рассказывала, отрицательно мотая при этом головой, словно сама себе не верила. Бабушка проснулась не из-за своего храпа и, конечно, никаких свистов и цоканий моих не слышала. Просто кто-то тяжелый навалился ей на ноги и на четырех лапах зашагал к изголовью кровати прямо по бабушке. Она попыталась скинуть, как ей думалось, приблудного кота, но не могла пошевелить даже пальцем. Тело сковал сонный паралич. По мере приближения тяжелого существа к голове бабушку все больше охватывала паника. В темноте невозможно было ничего разглядеть, а приподнять голову она не могла. Внезапно она вспомнила, что за шкафом сплю я. И в тот момент, когда бабушка собралась позвать меня на помощь, четыре тяжелые лапы напружинились, и существо прыгнуло прямо ей на грудь, навалилось камнем, вцепилось жаркими, в жесткой мохнатой щетине пальцами в горло и принялось душить. Бабушка запаниковала. Воздуха не хватало. В лицо жарко дышал душитель, она слышала его сопение. Внезапно бабушка вспомнила – молитва! Едва связывая слова, она мысленно начала кричать «Отче наш» и не успела дочитать и до половины молитвы, как существо отвалилось, мягко упало на пол и сгинуло. А бабушка смогла только перевернуться на бок и словно в яму провалилась в сон, возможно, потеряв сознание. Но рациональная часть бабушки, которая до последнего сопротивлялась всему разрушающему ее привычную картину мира, отказывалась видеть в этом происшествии что-то паранормальное. Поразительно, как в моем случае она живо приплела доброго домового, а сейчас вообще забыла о собственных же мистических догадках. Даже синяки на шее она, собрав волю в кулак, объяснила старческими пролежнями. Бабушка, которая ненавидела все, что связано со старостью и не признавала свой реальный возраст, благо всегда выглядела моложе своих лет! Не желая больше обсуждать ночной кошмар, она просто повязала шелковый платочек на шею и сделала вид, что ничего не было. Тем более что тетя Люля немедленно применила свои ведьминские познания в медицине, намазав бабушке шею какой-то волшебной мазью. Но я потом случайно увидела в мусорном ведре фабричную упаковку мази от синяков на основе бодяги. В конце концов, мусор выносить было моей обязанностью. Но тетка могла не бояться разоблачений с моей стороны. Мне все равно последнее время никто не верил. Бабушка гордилась своей Люлей, а мне почти неделю было страшно засыпать. Удивительно, что в тот момент, когда ее душили, бабушка не вспомнила свой собственный рассказ о домовом, которого достаточно было спросить: «К добру или к худу?» Получается, что, даже если знаешь, что делать, в панике все из головы выветривается. Потом бабушка оправдывалась, что в деревне все постоянно жили рядом с ненормальным и потусторонним, никого это не удивляло и об этом не разговаривали. Мол, к чему такую бытовую мелочь обсуждать, когда есть дела поважнее? А вот я вспомнила свой сон про пожилого дядьку со жгутом. Он не был похож ни на кого из соседей, значит, посторонний. Наш подъезд оснащен кодовым замком, то есть просто так войти в дом он не мог – только если его впустил кто-то из жильцов. Дядька спускался с лестничной клетки, обклеенной обоями для детской. Если расшифровывать сон как набор символов, то место обитания маньяка – детская. В бывшей детской жила сейчас тетя Юля. Тетя Юля, которая подбила меня вызвать духа по собственной методике… Проснувшись утром, я даже не могла вспомнить момент провала в сон. Мелькало воспоминание, что при-хлебывание на подоконнике прекратилось, а потом вроде бы бабушка тихонько стонала, но я уже ни в чем не была уверена. Она как раз вставала, тяжело ворочаясь на своей кровати, прокашливаясь, нашаривая тапочки. – Бабуль, ну ты и зверская певица! – весело окликнула я ее, высовываясь из-за шкафа. И тут же замолкла, пораженная. Бабушка стояла перед трюмо и с несчастным лицом рассматривала свою шею. На бледной коже отчетливо виднелись посиневшие следы пальцев, словно кто-то душил мою бабушку. Три пальца слева и два справа. Погодите, что? – Ой, Настенька, – убито прошептала бабушка и заплакала. В комнату заглянула мама, и вот уже они с Люлей, которая вернулась со своей тусовки действительно только утром, оттеснили меня от бабушки, захлопотали вокруг. Я попыталась рассказать, в чем дело, но никто особо не слушал. Мне даже немного обидно стало, но потом я сообразила, что для меня-то она бабушка, а для них – мама. Не до меня с моими предположениями… И в этот раз Люля была самая настоящая, наша тетя Юля со своими настоящими эмоциями, настоящим, непритворным беспокойством за свою маму, которая сейчас как никогда нуждалась в поддержке и сочувствии. Плача, бабушка рассказывала, отрицательно мотая при этом головой, словно сама себе не верила. Бабушка проснулась не из-за своего храпа и, конечно, никаких свистов и цоканий моих не слышала. Просто кто-то тяжелый навалился ей на ноги и на четырех лапах зашагал к изголовью кровати прямо по бабушке. Она попыталась скинуть, как ей думалось, приблудного кота, но не могла пошевелить даже пальцем. Тело сковал сонный паралич. По мере приближения тяжелого существа к голове бабушку все больше охватывала паника. В темноте невозможно было ничего разглядеть, а приподнять голову она не могла. Внезапно она вспомнила, что за шкафом сплю я. И в тот момент, когда бабушка собралась позвать меня на помощь, четыре тяжелые лапы напружинились, и существо прыгнуло прямо ей на грудь, навалилось камнем, вцепилось жаркими, в жесткой мохнатой щетине пальцами в горло и принялось душить. Бабушка запаниковала. Воздуха не хватало. В лицо жарко дышал душитель, она слышала его сопение. Внезапно бабушка вспомнила – молитва! Едва связывая слова, она мысленно начала кричать «Отче наш» и не успела дочитать и до половины молитвы, как существо отвалилось, мягко упало на пол и сгинуло. А бабушка смогла только перевернуться на бок и словно в яму провалилась в сон, возможно, потеряв сознание. Но рациональная часть бабушки, которая до последнего сопротивлялась всему разрушающему ее привычную картину мира, отказывалась видеть в этом происшествии что-то паранормальное. Поразительно, как в моем случае она живо приплела доброго домового, а сейчас вообще забыла о собственных же мистических догадках. Даже синяки на шее она, собрав волю в кулак, объяснила старческими пролежнями. Бабушка, которая ненавидела все, что связано со старостью и не признавала свой реальный возраст, благо всегда выглядела моложе своих лет! Не желая больше обсуждать ночной кошмар, она просто повязала шелковый платочек на шею и сделала вид, что ничего не было. Тем более что тетя Люля немедленно применила свои ведьминские познания в медицине, намазав бабушке шею какой-то волшебной мазью. Но я потом случайно увидела в мусорном ведре фабричную упаковку мази от синяков на основе бодяги. В конце концов, мусор выносить было моей обязанностью. Но тетка могла не бояться разоблачений с моей стороны. Мне все равно последнее время никто не верил. Бабушка гордилась своей Люлей, а мне почти неделю было страшно засыпать. Удивительно, что в тот момент, когда ее душили, бабушка не вспомнила свой собственный рассказ о домовом, которого достаточно было спросить: «К добру или к худу?» Получается, что, даже если знаешь, что делать, в панике все из головы выветривается. Потом бабушка оправдывалась, что в деревне все постоянно жили рядом с ненормальным и потусторонним, никого это не удивляло и об этом не разговаривали. Мол, к чему такую бытовую мелочь обсуждать, когда есть дела поважнее? А вот я вспомнила свой сон про пожилого дядьку со жгутом. Он не был похож ни на кого из соседей, значит, посторонний. Наш подъезд оснащен кодовым замком, то есть просто так войти в дом он не мог – только если его впустил кто-то из жильцов. Дядька спускался с лестничной клетки, обклеенной обоями для детской. Если расшифровывать сон как набор символов, то место обитания маньяка – детская. В бывшей детской жила сейчас тетя Юля. Тетя Юля, которая подбила меня вызвать духа по собственной методике…