Ты, Тайга и Тайна

***

В этом году зима была поистине снежной. Крупные хлопья кружились в своем замысловатом танце, неизбежно падая вниз, к кончине, поджидающей на чьем-то теплом воротнике. Люди, что те белые крохи — сновали по улице кто-куда, совсем не замечая друг друга. На город неизбежно опускались сумерки. На окраине, в старой квартире, зажегся свет. Единственный житель хором кинул небрежно пакет с буханкой хлеба на стол, ткнул электрический чайник. Рядом с ним опустилась полицейская ксива. Мужчина тридцати лет подошел к окну, обратив тяжелый взгляд куда-то в сизую даль. Скрипнула старая деревянная рама, в тишине кухни щелкнула зажигалка. Сигаретный дым клубился, сливался с холодом зимы, словно был с ней одним целым, поселившимся в сердце стража порядка еще в далеком детстве. Перед глазами, словно во флэшбеках новомодного фильма, пронеслись картинки: заснеженный поселок, старая, стонущая от стужи школа, задний двор, «повешенный». Хриплый прокуренный смех над какой-то до ужаса не смешной шуткой. Друзья подхватили веселье. Друзья… Взгляд усталых серых глаз вдруг скользнул по выцветшей фотографии, кривым куском скотча приклеенной к холодильнику. Вот он — Ромка Пятифан, голова «Команды Вольтрона», юный, дурной, со стальной бабочкой во внутреннем кармане старой косухи. Справа — Бяшка. Улыбается во все 30 зубов, сияя чернотой вместо передних, щурится радостно, словно ему на лапу косарь бачей дали. А слева… Тоха Петров. Странный до ужаса, шуганный заяц. Он к ним в шестом классе перевелся. Роман хорошо помнит тот день: Семена, которому белобрысый зарядил в отместку по морде, лес, где они его, Антона, подстерегали. В том лесу, кишащим духами и страхами, Тошка стал одним из них. Сколько воды с тех пор утекло… Громкий щелчок закипевшего чайника вырвал Пятифанова из потока воспоминаний. Сигарета едва не истлела в худых пальцах, и ее догорающие останки Ромка небрежно выбросил за подоконник, резким рывком закрывая окно. Растворимый кофе из пакета — та еще параша, но бодрит получше всяких энергетиков. Не из-за кофеина, но из-за какого-то чересчур терпкого вкуса. Хлеб кое-как нарезали на охальные куски, в холодильнике очень кстати нашлись остатки колбасы и сыра. Для полной идиллии «ужина холостяка» не хватало только слипшихся пельменей, но их Рома доел еще вчера. Горькое варево из кружки действительно не плохо отрезвляло голову, а после дня беготни за разного рода шелупонью, бутерброды были, сравни ужину в фешенебельном ресторане. Да уж, кто мог подумать что он, Ромка Пятифан, отъявленный хулиган, бандит, постоянно влезающий в драки и промышлявшего рэкетом, вдруг станет мусором. Комедия судьбы, ничего не скажешь. Персональное место в обезьяннике его таки дождалось, только, к несчастью старого Тихонова, оно находилось по другую сторону решетки. Мысли снова закрутил водоворот памяти. Тьма, накрывшая старый поселок, похлеще Иерусалима в «Мастере и Маргорите», непроглядная, клыкастая, страшная. Бездушные глазенки детей, глядящих с потертых листовок «пропал ребенок». Сенечка, Вовка, Семка. Эта бездушная мразь едва не унесла жизнь его одноклассницы — Катьки. Если бы они с Антоном не успели в тот жуткий гараж… Если бы дьявольская мясорубка вдруг запустилась… Роману до сих пор снились кошмары. Ему виделось, как Катерину, совсем юную и хрупкую, с едва оформившей грудью и ее неизменной косой, неумолимо затягивает в лопасти монстра. Как хрустели ее кости под натиском, как она истошно кричала, умоляя спасти. Что они с Антоном, испуганным до безумия, были целиком залиты ее кровью. После таких снов он больше не мог уснуть. Он помнит, как они еле-еле дотащили чуть живую Катюшу до участка. Там рыдала ее мама, Лилия Павловна, умоляя Тихонова сделать хоть что-то, чтобы найти ее дочь. Сколько стояло крика, когда троица появились на пороге. Их спрашивали что-то, кричали громко-громко в заложенные от страха уши, трясли за плечи. Девочку быстро увезли на скорой, а мальчишек, в миг постаревших на добрых десять лет, все пытались разговорить. Казалось бы — хэппи энд, дамы и господа! Не хватает только по девушке-возлюбленной каждому герою-победителю… Но того, кто творил эти ужасы, так и не нашли. В гараже не было ни единого отпечатка, кроме его, Пятифанова, Петрова и Смирновой. Катюша, отделавшаяся ссадинами, ушибами и шоком, не могла вспомнить, как попала в эту пыточную. Следы монстра, унесшего жизни стольких людей, замело таежной метелью. От мыслей о тех событиях голова мгновенно начинала болеть. Рома нахмурился, потер устало пальцами пульсирующие воспоминаниями виски. В последнее время он думал о прошлом слишком уж часто. Была ли тому причина работа, тяжелым бременем ложившаяся на плечи, или же одиночество, крадущееся по пятам. Взгляд снова пал на старую фотокарточку. Порой думалось — вернуться бы туда. Нет, не вновь пережить ужас с гаражом. Почувствовать, как мороз обжигает щеки, а тебе ничуть не холодно, потому что ты, молодой, дурной, влюбленный бежишь, смеешься, дышишь полной грудью… Ромка ведь, не смотря на колючую обертку, внутри был горячим, верным и преданным, любящим всем нутром. Почему-то так вышло, что никому горящее сердце Пятифана не было нужно, сколько не предлагай. Боже, как глупо он бегал за ней, Первой скрипкой школы, как пытался привлечь ее внимание. Но для хорошенькой Полины он был слишком плохим Ромкой. Детское сердце обиду проглотило, пережевало, выплюнуло с ненавистью, и заработало вновь — в классе восьмом, когда он вдруг понял, что тонет. Ледовитый океан глаз, прикрытых толстыми линзами очков, поглотил мальчишку без остатка, утащили на дно чудища, покоившиеся в душе его лучшего друга. Какая ирония. Шутка про педика как никогда стала актуальной, Пятифванов, ты можешь забрать свой супер-приз — боль и разочарование! Роман не слышал голос Антона уже лет пять, не меньше. Тот, думалось ему, уже забыл о нем. Завел себе женушку, красивую какую-нибудь, ласковую. Деток, наверно, нарожал — на радость матушке, просящей внуков. Не то, чтобы Тошик должен был отчитываться, как продвигается его личная жизнь. Да и вообще, после того, что Рома сгоряча наговорил другу, тот должен был как минимум желать никогда больше не видеть его. Часто бывает так — ненавидишь себя, режешь без ножа, под кожей, мыслями, расчесываешь с остервенением свои раны, а рикошетит в того, кого никогда в жизни обидеть не желал. В голове вдруг раздалось собственное грозное «Да иди ты в анус, Петров, педик гребаный!». Захотелось закрыть уши, чтобы не слышать, но разве можно заглушить собственный разум? Кружка с мерзким кофе давно остыла. Наверно, он сидел над ней, не читаемым взглядом глядя на старое фото, слишком долго. За окном уж стало совсем темно, зима не на шутку взбесилась, завалив все вокруг ослепительно белым. Роман встал из-за стола, вылил остаток мерзкого варева в раковину, отправил остатки хлеба обратно в пакет, чтобы не зачерствел, и думал о том, что просто хочет рухнуть в кровать. Шаг, второй, вот, заветная постель, сейчас он положит голову на подушку и окунется в забвение, но внезапный звонок рушит все планы. Смачно выругавшись, Мужчина поднял трубку. Звонили с работы. — Пятифан, не спишь еще? Тебя на ковер к начальству вызывают, срочно. — Что? Не бил я его, он уже такой был, когда я на него браслеты надел. Хрен моржовый, он ту девчонку чуть не придушил. — снова открывается окно, снова сигаретный дым вырывается наружу вместе с теплом помещения. — Да не из-за этого. Запрос пришел, бригаду на выезд, местные власти сами не справляются. В поселке одном, говорят, дети пропадают, ребята тамошние зашиваются, не могут найти эту гадюку. Говорят, ты там местный, должен будешь хорошо сориентироваться. Рука дрогнула, и сигарета летит вниз, разбивается об искрящийся снег и затухает. Что-то холодное, липкое, крадется вниз из глотки, связывает органы в узел и оседает где-то внизу живота. Перед глазами мгновенно — мясорубка, детские ручки торчат из нее, истошный вопль безутешной матери, безуспешно ищущей единственное чадо. Только не снова. Пятифанов зажмуривается, в ушах вдруг звенит, он, кажется, молчит слишком долго, потому что сослуживец спрашивает, все ли нормально. Нужно взять себя в руки. — Нормально… Скоро буду. Снова тишина. На том конце провода положили трубку. Липкий ужас заполнил собой легкие, вытеснив весь воздух. Нужно было собраться, идти — нет — бежать, лететь. Успеть, найти, наказать. Как бы ни было страшно вновь возвращаться обратно, видеть лица, которые хотелось бы не вспоминать и места, в которые хотелось не возвращаться. Это его долг, незавершенное дело. Иначе, зачем он стал следователем? Собравшись с силами и вещами, Рома ступил вон из квартиры в неизвестность, поджидающую снаружи.