Ты, Тайга и Тайна

И снова бессонная ночь. Антон уже так привык к этому, что сбился со счету – когда высыпался в последний раз? Вот и сейчас лежал, вслушивался в скрипы старого дома, которые что-то нашептывали, рассказывали. За окном бесновалась метель, и в какой-то момент ему стало казаться, что внутри него громыхает такая же буря. Слишком много навалилось разом, надавило резко на больную голову. Психотерапевт говорил Петрову – визуализируй, мол, свои переживания. Ты ведь художник, излей все на бумагу, а затем – сожги к черту, разрежь на мелкие куски, сомни и выкинь. Так, якобы, легче станет на душе. Ему аж смешно стало, ей богу: представил, как корпит над портретом Пятифанова, вырисовывает каждую родную сердцу черту, любовно ведет линию, замыкает, прерывает, штрихует. А потом, как обычно, складывает рисунок к остальным таким же, потому что это повторяется снова и снова. Не может Антон выкинуть Ромку из сердца – ни теоретически, ни практически. Сегодня ему казалось, что он сошел с ума окончательно. Что таблетки, которыми он так старательно закидывается, перестали действовать, и ему пришло видение. Средь бела дня, пред ним – Рома, такой привычный, как из прошлого вышел. Вот, сейчас подойдет, улыбнется своей фирменной улыбкой, оскалит клыки хищно и протянет к нему руку. «Я скучал, Тох.» А потом вдруг понял – нет, не мерещится. И впрямь Пятифан. Заебаный страшно, видать работа без перерыва дала плоды. В пальто своем дурацком, где выцепил только? Но шло оно ему просто безумно, тут нечего лукавить. Да и сам он был, весь такой эстетично-неправильный, с флером любви к девяностым, которую не вытравишь из бывшего хулигана ничем. Хоть сейчас бросай все и снова хватайся за карандаш, рисуй, лови момент, пока на полицейского так красиво падает свет, пока он никуда не ушел. Многих усилий стоило Тоше натянуть на себя непринужденность, сделать вид, что вовсе не задохнулся в восторге, увидев бывшего друга на пороге. А что ему остается? На шею Ромке броситься? Сказать, что простил давно, только бы тот не бросал его больше? Нет уж, хватит с него. И так больно неистово, словно стальные бабочки в животе изрезали все внутренности, и никак их не выплюнешь. Все глаза выплаканы давно – с тех пор, как понял, что девушки не привлекают. Геем быть в России само по себе мероприятие гиблое, а когда влюблен ты в человека, живущего по пацанским понятиям – все, труба. И ведь догадался же, понял, что Антон пытается личную жизнь настроить, что пару искал себе. Не зря ведь пидором обозвал, послав куда подальше, и больше ни разу не позвонил. Забавно, но после этого как отлегло – перестал искать кого-то, с кем можно было бы построить отношения. Полина на него ругалась каждый раз, когда они разговаривали – чего, мол, мучаешь себя? Ради чего? А ему и ответить то нечего, кроме «Они же не он». И вот он здесь, встречайте – личный наркотик Антона Петрова, от одного взгляда обеспечен передоз! И, конечно же, теперь парня ломает, слишком мала была доза. Очень захотелось курить. Все равно сна ни в одном глазу, подумал Тоша, встал и побрел вон из комнаты. Вспомнилась игра из детства: пройди по старым половицам так, чтобы не попасть ногой в их стык. Со стороны, наверно, комично смотрелось – взрослый мужчина изворачивается, стараясь наступать ровно в центр дощечки, пыхтит, сосредоточенно просчитывает каждый шаг. Но Антону повезло, его единственными зрителями были пауки, прятавшиеся по углам. Улица встретила парня лютым морозом, снегом в лицо. В такую погоду зажигалка с трудом поддавалась, но это было делом принципа. Наконец-то сладкая затяжка, разносящая дым с некатаном по легким. Художник поморщился: опять Ромка. Он подсадил на эту гадость, а слезть теперь ну никак, хочется, и колется. Вдруг послышался странный звук. Тоша обернулся резко, устремив напряженный взор в чернеющую ночную чащобу. Это точно были чьи-то шаги. Кто мог шататься по лесу в такой час? Тело тотчас охватил легкий тремор, холка дыбом встала, аж волосы на голове зашевелились. Может, это он? Тот самый, за которым Ромка приехал, ищет, куда бы спрятать останки новой жертвы. Воспаленный мозг тут же нарисовал жуткую картину: темная опушка, на белоснежной земле брызги алого; черная фигура, сливающаяся с деревьями, засыпает что-то снегом. Это детская ручка торчит из-под сугроба. Все внутри сжалось, тошнота подобралась к глотке, и едва Антон успел ее сглотнуть. В доме за его спиной мирно спали сестра и племянник. Что, если он придет за ними? Что ему еще делать недалеко от их дома? Тело действовало, вопреки здравому смыслу: Петров включил фонарик на телефоне, схватил стоящую у дома палку, словно она могла его как-то защитить, и ринулся туда, откуда исходил звук. Замедлился, приближаясь к соснам. Свет в его руках мелко дрожал, сердце внутри отбивало чечетку, аж в горле пересохло. Он потерял направление, откуда слышны были шаги. Как вдруг, отчетливо заскрипел снег прямо за спиной. БАМ! - АНТОН! МАТЬ ТВОЮ, ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ, ПРИДУРОК?! Антон сидел, прижавшись спиной к дереву, зажмурив глаза ни то от страха, ни то от яркого света фонарика, бившего прямо в лицо. Над ним возвышался перепуганный не на шутку Пятифан. Он рывком поднял парня с земли, встрехнул за плечи, уставившись на него, как на умалишенного. - Совсем жить надоело, я понять не могу? А если бы я в тебя пальнул? Тот в ответ лишь моргал ошарашено, словно перед ним не Ромка стоял, а призрак. Потом выдохнул медленно, дрожащей рукой поправляя сползшие от падения очки. - Это т-ты, блин, что делаешь здесь в пол первого ночи? - Что-что, местность прочесываю! Думал, если этот ебалай где-то и прячется, то точно в лесу. А теперь отвечай – ты нахрена в лес в ночи поперся?! Еще и в тапках! А это что? – Рома недоумевающее выхватил из рук обомлевшего Антона палку, словно тот мог ей пораниться. – Ты этим что, обороняться от маньяка собирался? Ответом был кивок. Все вопросы как-то вмиг отпали. Ну что за чудо в перьях, за какие грехи оно Ромке досталось?! Мужчина вздохнул устало, про себя считая до десяти. Нет, ну он точно с ним с ума сойдет. Мало ему маньяка, шастающего по лесу, еще и Петров решил в героя поиграть. Хотя, чему он удивляется? Словно в первый раз. Только тогда белобрысому было двенадцать, а сейчас, вроде как, уже целых тридцать. - Я услышал шаги… Думал, это он… За Ольгой и мелким пришел… - тихо вымолвил Антон. Идиот, и чем он действительно думал? Как обычно, сначала делает, потом думает. Рома держал его, крепко, словно боялся, что тот снова от него в чащобу убежит, и он его никогда не найдет, потеряет совсем. Петров не сопротивлялся: уткнулся устало лбом в плечо мужчины, вдыхая знакомый запах сигарет вперемешку с одеколоном. Метель потихоньку начинала стихать. - И что мне делать с тобой, а, Тох?.. Я домой пойду, а ты опять в чащу рванешь. Мне тебя в лесу всю ночь караулить? В ответ раздался тихий смешок. Смешно ему, как же – вот только Пятифан правда боялся. Но если он покажет страх, то на кого Антон сможет опереться? - Ладно, хрен с тобой. Пошли, я тебя домой отведу, проконтролирую, чтобы ты больше не пытался смыться. - Можешь у нас остаться… Поздно очень, куда ты сейчас… По такой погоде… Слова сами слетали с губ. Не хотелось, чтобы Рома сейчас уходил. Чтобы снова оставил одного, наедине с его демонами. Пятифанов спорить и отпираться не стал, приобнял товарища за плечо, побрел с ним к старому жилищу. Обо всем остальном он подумает завтра.