Синий — цвет любви

      Это случилось на праздновании Дня Святого Ханса. Женщину в коротком белом платье Элиас заметил сразу. На деревенском празднике она выделялась тем, что была одна, а не с семьёй, как большинство, а также ярким макияжем и ищущим, голодным взглядом. Сначала незнакомка заинтересованно рассматривала старшего брата Элиаса, Габриэля, но интерес сменился разочарованием и досадой, когда к нему подошла жена и взяла его под локоть. По остальным братьям она лишь скользнула равнодушным взглядом. Элиас подошёл к столику с пуншем, чтобы налить себе еще стакан. Ему понравился этот напиток, его вишневый, а, может, клубничный вкус. Он взял в руку черпак, и почувствовал на своей спине чей-то жгучий взгляд. Обернувшись, Элиас увидел ту женщину совсем рядом.       — Нальешь и мне пунша? — игриво спросила она. Незнакомка была довольно привлекательной: крупные красные губы, большие глаза, подведённые фиолетовым карандашом. Элиас заметил, как блёстки забились в небольшие морщинки в уголках её глаз. Он наполнил стакан и протянул его женщине.       — Спасибо, красавчик, — игриво поблагодарила она. Элиас смутился. Его никто и никогда не называл не только красивым, но и даже просто симпатичным...       — Один здесь?       — С братьями. И их семьями.       Элиас кивнул в сторону ребят. Все его братья были тут с жёнами и детьми, один Элиас оставался в из семье неприкаянным. По вечерам мужчины расходились по своим спальням, ложились с постель с супругами, лишь Элиас, повинуясь зову неуёмной плоти, обречённо шел в сарай делать то, о чем ему стыдно было вспоминать на этом семейном празднике.       Незнакомка же продолжала говорить с ним:       — Вкусно, спасибо! Кстати, меня Сабрина зовут. Я здесь тоже одна. Скоро будут танцы, потанцуем? Я люблю высоких.       Женщина игриво приподнимала брови и призывно улыбалась, откровенно оглядывая Элиаса с головы до ног.       Он озадаченно посмотрел в ответ. Неужели она флиртует? Сабрина мотнула головой, и высокий хвост черных волос смешно подпрыгнул. Эта прическа, вкупе с коротким пышным сарафаном в крупных синих цветах, скорее бы подошли юной девушке, какой-нибудь студентке, чем взрослой женщине под сорок. Элиас перевел взгляд на ноги своей новой знакомой. На них красовались ярко-синие замшевые босоножки. Материал казался шершавым и тёплым, должно быть, его было приятно касаться... Элиас засмотрелся на эту обувь, а Сабрина, по-своему истолковав его интерес, пошевелила пальчиками ног с ярко-красными ногтями и легко коснулась его плеча:       — Значит, договорились?       Элиас молча кивнул.       Во время танцев вокруг костров, разведённых на морском берегу, Сабрина много говорила, хватала его за плечи и за бока, а один раз ее рука соскользнула ниже спины. Она сказала, что у Элиаса милые усы, и он похож на героя фильма, который она часто смотрела в детстве. От неё пахло чем-то сладким и кислым одновременно. Элиас думал, что она странная, но ему было весело и приятно её внимание       После танцев, когда солнце село, и люди расположились вокруг костров, чтобы петь народные песни о солнце, Сабрина попросила Элиаса показать, где он живёт. Они отошли от гуляния, и женщина взяла Элиаса за руку. Её ладонь была теплой и мягкой. Когда они поравнялись с сараем, Сабрина вдруг затащила Элиаса внутрь. Там она запустила руки под свою юбку, чуть наклонилась и тёмно-синие кружевные трусики упали вниз. Изящно переступив ногами, Сабрина вышла из них, бесстыдно задрала подол и присела на верстак.       — Ну иди же сюда, — позвала она его.       Сабрина сама расстегнула ширинку Элиаса и, взяв в руки его член, округлила глаза.       Она была теплой, влажной, она громко стонала, шлепала Элиаса по голой ягодице и подбадривала его:       — Давай, сильнее! Да, мой бычок!       И Элиас старался. Ему было странно и ново, и стыдно и приятно. Сабрина закинула ногу ему на плечо, выгнулась, замерла и расслабленно откинулась назад. На ее губах заиграла довольная улыбка. Элиас понял, что сделал то, что она хотела. Теперь можно было подумать и о себе. Скосив глаза, он увидел синий замшевый ремешок у своей щеки. Элиас накрыл стопу женщины ладонью, закрыв глаза, провел пальцами по мягкой замше и с долгим протяжным "О-ооо" кончил в мягкую податливую плоть.       После этого случая он не трогал кур и стеснялся, когда видел женщин в синем.       Адам Тауэрс, журналист, приехал в их деревню осенью, чтобы сделать репортаж о необычной семье Элиаса и его братьев. Элиас впервые увидел его в конце сентября. Был теплый солнечный день, и Адам был одет в тонкое черное пальто, такого же цвета водолазку с горлом и ярко-зелёный шарф. Он вышел из машины немного растрепанный, улыбающийся и бодрый. Элиас замер, подумав, что никогда не видел никого красивее.       Проводив журналиста в дом, Элиас скромно присел в уголке и стал наблюдать за тем, как Адам работает. Тауэрс планировал взять у братьев интервью, он готовил статью о браках с большой разницей в возрасте. На деле же все происходило как теплая и непринужденная беседа. Адам быстро очаровал всех своей искренней и доброжелательной улыбкой. В отличие от многих, он не смотрел на членов семьи Элиаса с презрительным любопытством, а общался с ними, как с обычными среднестатистическими людьми. А еще у него были очаровательные кудри, милейший румянец и огромные светлые глаза, менявшие цвет от зелёного до серо-голубого.       Получив от братьев общую информацию об их жизни, он попросил их рассесться в гостиной для фото. Элиас стоял в стороне, позади журналиста, а потом, заметив, что кадр портит старая сумка, забытая на стуле кем-то из женщин, метнулся убрать её. В следующую секунду в окно заглянула любопытная молоденькая тёлка, и Элиас вызвался отогнать животное. Когда он вернулся в дом, все переместились на кухню, чтобы сделать фото семьи приготовлением пищи, затем — в сад, на импровизированную прогулку. И везде Элиас помогал, то убирая некрасивое блюдо, то ломая сухую ветку, портившую кадр. Адам благодарно улыбался ему, а тот неожиданно вошел во вкус, даже стал подавать идеи для фото. В итоге фотосессия получилась очень живой и весёлой.       Близилось время обеда. Женщины, очарованные красавцем-журналистом начали буквально наперебой приглашать его остаться. Адам благодарно и обаятельно улыбнулся, кивнул, и они вернулись накрывать на стол. Мужчины же повели детей мыть руки и переодеваться. Спросив разрешения, Адам отправился в беседку покурить, и Элиас увязался за ним.       Адам встретил его радушной улыбкой. Они поговорили о красивых видах и свежем воздухе деревни, затем Элиас, смущаясь, предложил:       — Хочешь, покажу кое-что интересное?       Адам кивнул, и Элиас поднялся.       Он прошёл к сараю, Адам последовал за ним. Открыв дверь, Элиас мотнул головой:       — Вот она, красавица!       Адам шагнул в темноту невысокого строения, остро и пряно пахнувшего свежим сеном. Он чуть не наступив на бросившихся врассыпную из под его ног котят, и, привыкнув к сумраку, увидел маленького теленка со светло-коричневой, почти бежевой шкурой. Животное испуганно отпрянуло, но, учуяв Элиаса, потянулось к его протянутой ладони.       — Какая хорошая! — воскликнул Адам.       — Это Глория, моя любимица, — пояснил Элиас. — Я сам за ней ухаживаю.       Адам огляделся: в сарае было светло и не пахло навозом. Пол был чисто выметен, кормушки полны свежей травы, а маленькие окна были чистыми.       — Ты — большой молодец. А Глория прелестна. У неё глаза, как у оленёнка.       Телочка, у которой и правда были большие влажные глаза с длинными ресницами, в это время лизала руку Элиаса.       — Давай и ты, — предложил Элиас. — Протяни ей руку.       Адам с сомнением взглянул на Элиаса, но, увидев выражение радостного ожидания на его странном лице, последовал его просьбе. Телочка доверчиво и шершаво лизнула его пальцы. Тауэрс засмеялся:       — Несмышлёныш!       Он взглянул на Элиаса, который резко отвел взгляд и с любовью обратился к телочке, уговаривая ту кушать больше сочной вкусной травки.       — Большое дитя, — заметил он, и Элиас не понял, к кому это относилось, к телёнку или к нему самому.       За обедом Адам разговаривал со всеми, непринужденно принимал ухаживания женщин, норовивших накормить его до отвала, обсуждал политические новости и новости науки с Габриэлем, но то и дело оборачивался к Элиасу, словно выделяя его, а тот просто светился от удовольствия.       После трапезы журналист захватил свои вещи, вежливо со всеми попрощался, поклонился женщинам, которые приглашали его приезжать ещё, подал руки мужчинам и помахал малышам. Приехал он как незнакомец, а уезжал, как любимый друг. Проводив журналиста до машины, Элиас долго смотрел ему вслед.       Через месяц почтальон прислал журнал со статьёй об их семье. Глядя на маленькое фото Адама, Элиас понимал, что скучает. Вдыхая приятный запах свежей полиграфской краски и мелованных страниц, он украдкой гладил фото, вспоминая яркую улыбку молодого человека, который был так добр и внимателен к нему. Перевернув журнал, Элиас прочел адрес издательства. Оно находилось в столице.       Подумав несколько дней, Элиас решился отправить Тауэрсу письмо. Он сообщил, что получил выпуск журнала и поблагодарил за  интерес и уважение к их семье, не особенно надеясь получить ответ. Но Адам ответил. Он благодарил Элиаса за помощь при создании фотографий и интересовался как дела у Глории.       Несколько дней Элиас ходил окрылённый. Он выпросил у Габриэля фотоаппарат и все лето снимал природу, детей и животных. Несколько снимков получились особенно удачными: Глория лежит на траве, рядом с ней свернулась в клубок одна из кошек; Франц с корзиной яиц, с удивленным видом и растрепанными волосами, на которые приземлилась курица, всегда отличаашаяся наглостью; ярко-красный, с переходом в розовый и фиолетовый закат над лугом, старая мельница темным силуэтом справа кадра; дети, строящие шалаш из принесенных из леса хворостинок.       Элиас отправил эти фотографии Адаму и вскоре получил ответ. По мнению журналиста, Элиас умел видеть прекрасное и ловить момент. Тауэрс даже советовал ему развиваться в этом направлении. Окрылённый Элиас начал снимать ещё больше, чем прежде и успел всем надоесть. Тогда он решил разбить копилку и отправиться в путешествие. Почти год Элиас колесил по стране, то автостопом, то на электричках, и снимал, снимал, снимал. Часто он работал за еду и кров. Поначалу было трудно, но потом он привык. Ему нравилась самостоятельность, нравилось видеть новые места. Он скучал по дому, но понимал, что уже давно был там лишним. С тех пор, как братья женились и обзавелись детьми, Элиас чувствовал себя одиноко, и с каждым днём это лишь усиливалось. Подспудно в его голове уже несколько лет зрела мысль, что хорошо было бы начать все с нуля в новом месте, но эта идея так и оставалась где-то на задворках его разума. Встреча с журналистом подстегнула Элиаса. Теперь он мечтал, что мог бы устроиться в тот же журнал, на первое время помощником Адама или кем-то вроде того. Он мог бы помогать делать фото для его статей, носить кофе, статьи на правку, да что угодно, хоть мыть полы. Он мог бы отучиться на фотографа и — кто знает — может быть, его взяли бы в журнал фотокорреспондентом?       Элиас знал одно: он хочет работать вместе с Адамом. В поездках он часто вспоминал его прекрасное лицо, потрясающие глаза и улыбку. Особенно Элиас лелеял воспоминание о том, как их пальцы соприкасались, когда они стояли в хлеву у Глории. Элиас хотел бы повторить это, хотел бы касаться Адама, любоваться его глазами, длинными ресницами... Элиас пытался гнать от себя эти мысли, понимая, что Адам никогда не посмотрит на него в этом смысле, но не мог. Образ прекрасного журналиста всегда был с ним, и скрашивал одинокие вечера буйными фантазиями.       Из путешествия Элиас вернулся с кучей отснятого материала, загорелый, мускулистый и более уверенный в себе. За ужином он объявил всем, что собирается поехать в Копенгаген.