Повесть о Наруто Сенджу. Том 1

Ночь опустилась на квартал Сенджу, как плотная ткань, скрывая улицы в тишине, которую можно было назвать спокойной, если бы не тот особый холод, что иногда приходит не с ветром, а с предчувствием. В резиденции главы клана, где стены хранили слишком много разговоров, Таяка уже собирался лечь спать. День был долгим, насыщенным, и даже его тело, привыкшее к дисциплине, требовало отдыха. Но прежде чем он успел потушить свет, странный звук за дверью заставил его замереть. Это был не просто скрип — он был слишком осторожным, слишком выверенным, чтобы быть случайным. Таяка не стал гадать. Он подошёл к стене, снял катану, ту самую, что когда-то передал ему отец, и встал возле двери, не двигаясь, как хищник, почувствовавший движение в траве. Он не знал, кто за дверью, но знал, что врагов у него было достаточно. Он слишком часто давил на болезненные точки Хирузена, слишком часто ломал схемы Данзо, слишком часто говорил то, что другие предпочитали скрывать. И он никогда не был наивным — с самого начала понимал, что именно эти люди стали причиной медленного, но целенаправленного краха его клана. Он поднял катану, замахнувшись, готовый нанести удар, если потребуется. Несколько мгновений — и дверь медленно открылась. Таяка не стал ждать. Вертикальный удар — точный, быстрый, направленный прямо на шею. Но незваный гость, будто знал, что его ждёт, мгновенно опустился на одно колено, избежав участи быть обезглавленным. Лезвие прошлось по воздуху, оставив за собой едва слышный свист. Таяка не опустил оружие. Он смотрел на фигуру перед собой, не говоря ни слова, ожидая, что именно скажет тот, кто осмелился войти в его дом в такой час. — Таяка-сан, срочное письмо от Лорда Данзо! Имя, прозвучавшее в ночи, будто ударило по нервам. Таяка нахмурился, убирая катану, но не спуская глаз с фигуры перед собой. "Данзо… Только его мне и не хватало в этой жизни", — подумал он с горечью, которая не нуждалась в словах. Он знал, что если кто-то способен отравить даже воздух вокруг себя, то это именно он. — Отдавай письмо и воли отсюда пока ещё голова на плечах ! — грубым и холодным голосом потребовал Таяка, протягивая свою руку. Шиноби в маске молча поклонился, передал маленькую бумажку — свиток, запечатанный личной меткой Данзо, — и, не задерживаясь ни на миг, сложил серию печатей. Вихрь из листьев закружился, и он исчез, будто был не человеком, а тенью, посланной из глубин коррумпированной системы. Таяка остался один. Он не стал тянуть время, не стал гадать, не стал ждать, пока разум успокоится. Он развернул письмо, зная, что каждое слово, написанное рукой его заклятого врага, несёт в себе не только информацию, но и яд. И в этой тишине, где даже стены казались напряжёнными, он начал читать. Письмо Таяка Сенджу, я, Лорд Данзо, предлагаю взять перемирие. Уже много лет прошло, когда мы пытались друг друга убить по возможности. Но стечением времени я предлагаю вам закопать топор войны и встретиться там, где всё началось. — Закопать топор войны? — повторил Таяка, вслух проговаривая слова, написанные рукой того, кому он доверял меньше всего. В его голосе не было удивления — только сухая ирония, как будто сама фраза была не предложением, а насмешкой. Он стоял в полутёмной комнате, держа письмо в руке, и пытался понять, что именно затеял Данзо, человек, чьи шаги всегда были скрыты за чужими тенями. — Что же, посмотрим, что ты затеял, — произнёс он, убирая письмо в складку плаща и выходя из дома, не потушив свет, как будто знал, что вернётся не скоро — или не вернётся вовсе. Ночь была прохладной, улицы пустынны, и каждый шаг Таяки звучал глухо, как удар по камню. Он быстро направился к одному из старых зданий, где жил Хан Сенджу — ветеран, соратник, тот, кто прошёл с ним через грязь войны и не сломался. Подойдя к двери, Таяка постучал — не громко, но с той настойчивостью, которая не терпит отказа. Он начал ждать, нетерпеливо, чувствуя, как внутри уже собирается решимость. Прошло несколько минут, и в доме загорелся свет. Затем — тяжёлые шаги, скрип половиц и голос, уставший, раздражённый, но всё ещё живой. — Господи, не минуты покоя! Только вот со смены пришел! — пробормотал старый ветеран войны, и в его голосе было столько усталости, что даже ночь, казалось, замедлила дыхание. — Кто там припёрся в такое время! — добавил Хан, уже почти со злостью, и пнул дверь, открывая её резко, как будто хотел прогнать того, кто посмел нарушить его покой. — И я тебя рад видеть, — спокойной произнёс Таяка уворачиваясь от двери, как будто всё это было частью старого ритуала. — Таяка-сан! — Увидев, кто стучал в его дверь, в столь позднее время, он быстро поклонился, уважительно, но без лишней церемонии — как воин перед командиром, которого уважает не за титул, а за кровь, пролитую рядом. — Хан, собирайся, сегодня, возможно, мы избавим Коноху от головной опухоли, — процедил сквозь зубы Таяка, и в его голосе не было ни гнева, ни ярости — только предвкушение, холодное и точное, как лезвие, которое давно не касалось плоти. — Я понял вас, подождите пару минут, и буду готов! —серьёзно кивнул Хан, уже собираясь идти за своим снаряжением, но его остановил слова его лидера. — Не стоит, наше старое снаряжение лежит в оружейной, я думаю, тебе будет приятно его вновь надеть на себя, как старые кровавые времена, — сказал Таяка, разворачиваясь, и его шаги вновь стали глухими, как предвестие чего-то, что уже не остановить. ************************* Старинное здание, к которому они подошли, возвышалось среди деревьев, словно забытый страж, оставленный наблюдать за тем, что уже давно ушло. Его стены были покрыты трещинами, а деревянные балки скрипели от каждого движения, будто сами протестовали против вторжения. Когда Таяка и Хан вошли внутрь, их шаги подняли облака пыли, которые закружились в воздухе, как призраки прошлого, приветствующие тех, кто осмелился вернуться. Здесь всё было пропитано временем: запах старого дерева, ржавчины, засохших трав, когда-то использовавшихся для маскировки. Это место не просто хранило вещи — оно хранило память. По регламенту, введённому ещё Тобирамой Сенджу, всё старое снаряжение было заменено на новое: более лёгкое, более технологичное, более удобное. Эпоха воюющих кланов считалась завершённой, и всё, что напоминало о ней, было выкинуто как ненужный груз. Но Таяка никогда не верил в то, что прошлое можно просто выбросить. Он, как и немногие другие лидеры, понимал: в старом оружии, в потрёпанных доспехах, в тяжёлых масках скрывалась не только история, но и дух. Он построил этот склад не для музея, а для худших времён — тех, когда память становится щитом, а забытые вещи вновь обретают смысл. Когда они вошли внутрь, свет фонаря осветил ряды деревянных стоек, на которых висели старые доспехи, покрытые пылью, но всё ещё внушительные. Катаны с потемневшими лезвиями, маски с трещинами, свитки, чья бумага пожелтела от времени. И среди всего этого — тишина, как в храме. Таяка остановился, взгляд его скользил по предметам, будто он искал не вещь, а воспоминание. Внутри него всплыли образы: юный Сенджу, рвущийся в бой, не знающий страха, только жажду справедливости. Рядом — Хан, такой же молодой, такой же упрямый, с вечной усмешкой и готовностью броситься в пекло. Они были не просто бойцами — они были братьями по крови, по выбору, по боли. — Эх, были же времена, — с ностальгией промолвил Таяка, проводя рукой по старым красным самурайским доспехам, на которых пыль легла, как саван, а каждая царапина хранила свою историю. — Я бы не сказал, что радостные, — отозвался Хан, стоя рядом, слегка надавливая на нагрудник, проверяя, осталась ли в нём та прочность, что когда-то спасала ему жизнь. — Но всё же тогда было лучше. По крайней мере, мы знали, за что дерёмся. В воздухе повисла тишина, как будто само здание слушало их, вспоминая вместе с ними. — Жалко, что с нами нету уже Тайро и Широ, — тихо сказал Таяка, взгляд его задержался на старом шлеме, который когда-то носил Широ. — Хорошие люди были. И отличные бойцы. — Да, чёртовы ублюдки из Кума! — прошипел Хан, сжав кулаки, и в его голосе прозвучала не только злость, но и бессилие перед тем, что уже не вернуть. На мгновение оба замолчали. Только скрип дерева под ногами напоминал, что время идёт. — Ладно, — произнёс Таяка уже привычным, холодным голосом, который звучал как команда, а не как фраза. — Мы сюда пришли не ворошить прошлое, а защитить наше будущее. Он начал надевать своё старое снаряжение, и каждый элемент — нагрудник, наплечники, перчатки — будто возвращал ему ту версию себя, которая когда-то стояла на передовой. — Да прольётся кровь наших врагов..... — прошептал Хан, почти благоговейно, вспоминая боевой клич своего отряда, когда Тайро и Широ ещё были живы, а Таяка — не глава, а командир, идущий рядом. — И отдадим наши сердца во имя клана ! — молча, с грустью, но без дрожи в голосе, закончил Таяка, и в этих словах не было пафоса — только долг, который не забывается. ***************************** Коноха. Неизвестное место. Ночь была плотной, как ткань, натянутая над лесом. Лишь редкие лучи луны пробивались сквозь густую крону, оставляя на земле бледные пятна света, похожие на следы призраков. Двое вооружённых до зубов шиноби — Таяка и Хан — двигались по тайным тропам, которые знали лишь единицы. Их шаги были осторожны, дыхание ровное, а взгляды — напряжённые. Это была та часть леса, где даже птицы молчали, и каждый шорох мог быть началом засады. Темнота была идеальной — для покушения, для предательства, для исчезновения. Но Таяка и Хан были ко всему готовы. Их тела двигались с той выверенной точностью, которую даёт не тренировка, а только годы выживания. И хотя Данзо предложил мир, Таяка не верил ни одному слову, написанному его рукой. Он знал: если кто и умеет прятать клинок за улыбкой — то это Данзо. — Может, надо было взять Такеду и Дайчеро с собой? — тихо поинтересовался Хан, медленно и осторожно следуя за своим лидером. — Вот Хан, — начал Таяка, не оборачиваясь, но с явным раздражением в голосе. — Ты уже не просто взрослый шиноби, а ветеран боевых действий, а думать ты, похоже, так и не научился. Ты не подумал, что будет, если мы там все помрём? В клане и так осталось всего пятьдесят человек, и только десять из них — включая нас, Такеду и Дайчеро — являются элитными Джоунинами. Остальные — лишь Чунины. А ты хочешь половину элиты отправить на смерть? Хан промолчал, но в его лице читалась старая обида, которая не исчезла, несмотря на годы. — А-а-а-а, то есть ты не отрицаешь тот факт, что ты нас снова ведёшь на верную смерть? Как в прошлый раз, в битве во время форсирования реки, ты же знал, что Кума любит использовать Райтон дзюцу, а ты один фиг все равно отправил нас в атаку, — бросил он, не громко, но с горечью, которая давно искала выход. Таяка остановился, повернулся, и в его взгляде вспыхнула злость, не от обиды, а от усталости. — Ты это будешь каждый раз вспоминать? Я тебе повторю последний раз: это был приказ Хокаге, а не мой! Если бы мы бы не атаковали шиноби Кума, то они бы заняли выгодные позиции для продолжения наступления. А так мы смогли не только остановить атаку, но и смогли создать плацдарм для будущих вылазок в страну Молнии. Он говорил резко, почти кипя, но в его голосе была правда, которую он носил слишком долго. — А теперь можешь заткнутся? Уже чуть ли не 35 лет прошло, а ты вечно это вспоминаешь! Мы живём в суровом мире. Смерть – это верный спутник любого шиноби. Забудь всех, кто умер тогда! Их уже не вернуть! Вот вспомни, как Тобирама-сан пытался близких ему людей воскресить. Он и так был убит горем из-за смерти Хаширамы-самы. После того как он узнал, что его техника просто воскрешает трупы без души, он тогда чуть умом не тронулся. А теперь ты хочешь, чтобы мы друг друга поубивали из-за страха обид? Хан не произнёс ни слова, лишь продолжал идти, вслушиваясь в голос Таяки, в котором звучала не только усталость, но и та суровая правда, которую невозможно опровергнуть; он понимал, что Тайро и Широ больше нет, что их имена остались только в памяти и в старых боевых кличах, и что никакие слова, никакие обвинения не вернут тех, кто пал, но несмотря на это, где-то глубоко внутри всё ещё жила обида — не яркая, не всепоглощающая, а тихая, упрямая, как заноза, и злость, направленная не на врагов, не на тех, кто нанёс смертельный удар, а на того, кто был рядом, кто дал приказ, кто выжил, когда они — нет. ****************************** — Таяка-сан! — раздался голос, и в тишине лесной поляны он прозвучал как трещина в стекле. Данзо уже довольно давно стоял в ожидании, окружённый лишь тенями и терпением. Он не двигался, не выказывал раздражения, но внутри уже начал допускать мысль, что старый Сенджу решил отклонить его предложение — возможно, из принципа, возможно, из презрения. Но к его облегчению, фигура Таяки всё же появилась из темноты, и не одна: рядом с ним шёл Хан, шаг в шаг, как в старые времена. — И вы тут, Хан-сан, — произнёс Данзо, слегка удивлённо, но без лишней эмоции, как будто уже начал пересчитывать варианты. — Чего ты хочешь, Данзо? — спросил Таяка, голос его был низким, почти рычащим, как будто каждое слово вытекало сквозь зубы, готовые сомкнуться. Он не просто стоял — он уже готовился к рывку, к удару, к тому, что давно назревало. — Не надо так, — ответил Данзо, стараясь говорить спокойно, но взгляд его всё же скользнул по катане, которую Сенджу не выпускал из рук. — Мы уже не молоды, чтобы схлестнуться в кровавой битве. Я пришёл не за этим. Я хотел поговорить. И сделать вам выгодное предложение. — Говори, — также недружелюбно, сказал Таяка, не меняя стойки, не ослабляя напряжения. Его тело было как натянутая тетива, готовая сорваться в любой момент. — Я наслышан о вашем гении Клана Сенджу, а также, что он владеет Мокутоном и... Он не успел договорить. В одно мгновение, как будто сама тьма позволила ему выскользнуть, Таяка оказался перед Данзо. Катана вспыхнула в воздухе, и режущий удар прошёл от плеча до бока, оставив глубокую, кровавую рану. Данзо отшатнулся, но уже было поздно — за его спиной появился Хан, и одним точным, тяжёлым движением снёс голову одноглазого старца, как будто завершал не бой, а приговор. Кровь окрасила землю, а лес — замер. Даже ветер, казалось, остановился, чтобы не мешать этой сцене. И в этой тишине, где не было ни крика, ни сожаления, два старых шиноби стояли над телом того, кто слишком долго играл в политику. — Может, надо было дослушать, а не рубить с горяча ? — негромко произнёс Хан, вытирая лезвие своей катаны, на котором ещё блестела свежая кровь, словно напоминание о том, как быстро может оборваться разговор. — Если ты не заметил, — отозвался Таяка, голос его был низким, глухим, с той особой интонацией, в которой не было ни сомнений, ни сожаления. — Я даже не стану слушать его. Ни слова. Он убрал окровавленную катану в ножны, движение было точным, как ритуал, и уже собирался уходить, когда за спиной раздался голос — знакомый, но теперь наполненный злобой и отчаянием. — Ты не представляешь, что мне пришлось сделать, чтобы достать хоть один Шаринган ! — прошипел Данзо, стоя позади, и в его голосе звучала не просто ненависть, а боль, как будто он говорил не с врагами, а с предателями. — Что!? — Таяка и Хан замерли, не сразу понимая, что происходит. Их тела напряглись, взгляды метнулись в сторону голоса, а пальцы уже легли на рукояти оружия. — Либо вы меня выслушаете, либо это место станет вашей могилой! — закричал Данзо, и по его сигналу из тени, словно из земли, начали выходить фигуры — двадцать безликих шиноби, бойцы Корня, облачённые в маски, в которых не было ни эмоций, ни пощады. — Как старые добрые ? — с усмешкой спросил Хан, поудобнее перехватывая катану, как будто возвращался в ту версию себя, которая жила только в бою. — Суйтон, Небесный Плач! — ничего не отвечая, Таяка сложил печати с той скоростью, которую не даёт тренировка, а только опыт. Вокруг него вспыхнула чакра, и в следующий миг воздух наполнился водяными сенбонами — сотни тонких, смертоносных игл, вылетевших в сторону бойцов Корня, нацеленных на жизненно важные точки. Анбу среагировали мгновенно, тела их начали двигаться, как будто они были не людьми, а тенями, уклоняясь, перекатываясь, исчезая в прыжках. Но техника была создана слишком быстро, а сенбоны — летели слишком точно. Несколько бойцов всё же не успели увернуться, и водяные иглы вонзились в плоть, оставляя за собой кровь и тишину. Лес снова стал ареной. И в этой тишине, где каждый вдох мог стать последним, два старых воина вновь стояли плечом к плечу — не как главы, не как ветераны, а как те, кто никогда не забывал, каково это — быть шиноби. — У нас потери! Троя убитых! — Выкрикнул один из бойцов корня, голос его дрожал не от страха, а от неожиданности — они не ожидали, что старики Сенджу окажутся столь быстрыми и смертоносными. — Футон! Волна ветра! — резко махнул рукой Данзо, и из его ладони вырвались лезвия ветра — широкие, изогнутые, как серпы, несущиеся в сторону Таяки с силой, способной разрезать камень. — Не так быстро! Дотон, каменная стена! — отозвался Хан, мгновенно сложив печати, и перед Таякой из земли начала подниматься массивная каменная преграда, тяжёлая, шероховатая, как будто сама земля решила защитить своего лидера. Воздушные лезвия ударили в стену, и та затрещала, осыпаясь крошкой и пылью, но всё же выдержала — едва, но достаточно, чтобы Таяка остался невредим. — Вы готовы выслушать меня? Или всё-таки смерти желаете? — равнодушно спросил Данзо, глядя на осыпающуюся стену, как будто она была не техникой, а метафорой их упрямства. — Я не отдам Наруто в Корень! — произнёс Таяка, голос его был твёрдым, как сталь, а взгляд — полным решимости. — Если это и произойдёт, то только через мой труп! Он уже начал складывать новые печати, чакра вокруг него начала сгущаться, как туман перед бурей. — Нет, нет, нет, — заговорил Данзо, подняв руку, будто хотел остановить бой не словами, а жестом. — Я не собираюсь брать Наруто в Корень Анбу. Я лишь хочу воспитать его, чтобы он стал следующим Хокаге. Ты ведь знаешь, что у меня есть один боец, способный использовать Мокутон. А без учителя Наруто будет постигать эту силу слишком долго… непозволительно долго. Он говорил спокойно, но в его голосе сквозила та самая холодная логика, которой он всегда прикрывал свои истинные намерения. — И все ради того, чтобы им манипулировать! Я тебе не позволю этого! Пусть лучше он будет без силы Хаширамы-самы, чем он станет твоим псом на поводке ! — рявкнул Таяка, и в его голосе уже звучала не просто злость, а отвращение. — Я тебе не позволю этого! Пусть лучше он останется без силы Хаширамы-самы, чем станет твоим псом на поводке! Слова повисли в воздухе, как приговор. И в этой тишине, где чакра дрожала, а бойцы Корня готовились к следующей атаке, стало ясно: это не просто конфликт, это — война за душу наследника. Таяка сложил печати с той скоростью, которая приходит не от тренировки, а от инстинкта, от памяти тела, привыкшего к войне. С силой топнув ногой, он активировал технику, и земля под бойцами Корня вздрогнула, будто сама деревня отреагировала на его гнев. Из-под земли вырвались каменные пики — острые, массивные, беспощадные. Семь бойцов не успели даже вскрикнуть: их тела были мгновенно пронзены, подняты в воздух, как жертвенные знамёна, и замерли в тишине, оставив за собой только кровь и шок. — Что же, я хотел по-хорошему, — закричал Данзо, голос его дрожал не от страха, а от ярости, — но теперь слушай меня внимательно! Ты не успеешь опомниться, как Наруто будет моим, а твой так горячо любимый клан канет в пучину истории! Он отдал приказ на атаку и, не дожидаясь исхода, развернулся и исчез в тени, оставив своих бойцов на верную смерть — как всегда, как и раньше, как и с теми, кого он называл союзниками. Оставшиеся бойцы Корня вытянулись в боевые стойки, не дрогнув, не выказав страха. Их лица были скрыты масками, а движения — точны, как у машин. Они не боялись смерти. Они были ею воспитаны. — Хан, давай! — рявкнул Таяка, и его чакра вспыхнула, как пламя. Он сложил серию печатей, и из его рта вырвался поток воды — не просто струя, а целая волна, сметающая всё на своём пути, как гнев природы, пробудившийся в человеке. — Райтон! Небесная молния! — отозвался Хан, уже понимая, что от него требуется. Он сложил печати, и его чакра окутала воду молниями, превращая технику в живую бурю. Цунами, наполненное электричеством, понеслось на бойцов Корня. Вода ревела, молнии вспыхивали, и всё пространство перед ними превратилось в хаос — в поле, где не было спасения, только расплата. — Пошли, мы здесь закончили, — сказал Таяка, разворачиваясь, не оглядываясь, не замедляя шаг. Позади — крики, агония, шум разрушения. И тишина, которая приходит после того, как справедливость была исполнена не словами, а клинком.