Повесть о Наруто Сенджу. Том 1

Один день назад В кромешной темноте, где даже воздух казался застывшим, сидел Данзо, словно тень, сливающаяся с мраком. Его поза была неподвижной, почти статуей, а взгляд — холодным, пронизывающим, как лезвие, направленным на двух шиноби, преклонивших одно колено перед ним. Итачи и Шисуи не произносили ни слова, их дыхание было ровным, но внутри — напряжение нарастало, как предгрозовая тишина. — Как вы знаете, клан Сенджу решили восстать против нашей любимой деревни, — произнёс Данзо, его голос был спокойным, почти ласковым, но в этой мягкости чувствовалась угроза, как в шелесте змеи перед укусом. Слова, прозвучавшие в тишине, заставили лица шиноби измениться: от холодного безразличия — к удивлению, затем к негодованию. Сенджу — основатели Конохи, опора мира, клан, чья история вплетена в саму ткань деревни. Как они могли восстать? Почему? Но Данзо не дал времени на вопросы. Он продолжал говорить, словно читал приговор, заранее написанный: — Вы как самые преданные шиноби, я решил возложить на ваши плечи такое бремя. Итачи и Шисуи сразу поняли, для чего их сюда позвали. Истребление. Для того, чтобы вырезать весь клан, до последнего дыхания, до последнего имени, ради мира, ради порядка, ради иллюзии стабильности. Хотели ли они этого? Нет. Безусловно нет. Клан Сенджу был не просто частью деревни — он был её корнями, её дыханием, её историей, вплетённой в каждый камень улиц, в каждую технику, в саму суть Конохи. Уничтожить его — значило вырвать сердце из тела, оставить деревню без памяти, без достоинства. — Вынуждены отказаться, — твёрдо произнёс Итачи, выходя вперёд, его голос был ровным, но в нём чувствовалась решимость, рождённая из боли. Он не собирался подчиняться, не собирался быть орудием в руках тех, кто душит кланы ради власти. Он знал, что Дазно и Хокаге давно начали выдавливать сильнейшие семьи, чтобы ослабить их влияние, и теперь их взгляд пал на Сенджу — слишком гордых, слишком свободных, слишком опасных. — Это была не просьба, а приказ! — рявкнул Данзо, сжав зубы так, что в голосе зазвучала ярость. Он не терпел неповиновения, не прощал эмоций, не принимал сомнений. Итачи, стоящий перед ним, уже балансировал на грани — между верностью и предательством, между честью и смертью. — Я очень сильно люблю Коноху и готов пойти на всё, чтобы её спасти, но бойня и вырезание всего клана — это не допустимо! — Итачи говорил с твёрдостью, но в его голосе уже звучала трещина. Он хотел верить, что можно спасти деревню, не превращаясь в монстра. Но рядом с ним, Шисуи уже молча просчитывал план. В отличие от Итачи, Шисуи имел другое мировоззрение. Он понимал, что если клан Сенджу поднимет восстание, будут беспорядки и много жертв среди не только шиноби, но и простых людей. Поэтому восстание нужно подавить любой ценой. — Я принимаю задание! — произнёс он, выходя вперёд, и в этот момент между ним и Итачи словно пролегла трещина. Итачи смотрел на своего лучшего друга с шоком, с болью, с неверием. Он не мог понять, как Шисуи, тот, кто всегда говорил о мире, мог согласиться на такое — не просто убийство, а истребление. — Шисуи, нет! Мы не будем брать это задание! Ты не понимаешь, что оно того не стоит! — голос Итачи дрожал, но не от страха — от отчаяния. — Нет, Итачи! Ты не понимаешь всего происходящего! — ответил Шисуи, и в его голосе звучала не злость, а убеждённость, — Если восстание не подавить будут больше жертвы! Сколько по людей умрут ? Десять? Сто? Тысячи!? Лидер клана Таяка и Хан способны убить тысячу людей за счёт своих комбинированных техник ! Так же на их стороне есть Такеда, он не слабее будет их. Мы должны, нет мы обязаны остановить их ! Любой ценой должны! Итачи опустил голову. Он знал, что Шисуи прав. Он знал, что если клан восстанет, кровь потечёт по улицам Конохи, и никто не сможет её остановить. Но он также знал, что цена — непоправима. — Итачи, — вмешался Дазно, голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Шисуи прав: если клан Сенджу восстанет, то кровопролитной бойне не избежать, погибнут многие. Шиноби, старики дети и другие ни в чём не повинные люди. Но это всё можно будет остановить, всего лишь небольшая жертва, ради спасения нашей деревни. Триста людей в обмен на десятки тысяч спасённых душ. Или ты готов остаться в стороне, когда Сенджу будут без зазрения совести убивать всех в деревне? Эти слова стали последним ударом. Итачи почувствовал, как внутри него что-то ломается. Не убеждение — душа. — Я..... я тоже берусь за это задание, — произнёс он, голос был тяжёлым, как камень, брошенный в воду, и с каждым словом он тонул всё глубже. — Убить всех Сенджу! — произнёс Дазно, словно ставя печать, — Если вы полностью не вырежете клан, то будут мятежи и недовольства! Убить всех, чтобы не осталось ни одного свидетеля. Но помните: Наруто Сенджу не смейте трогать! Он мне нужен живой и невредимый! Итачи и Шисуи стояли в тишине. Приказ был отдан. И теперь — они стали его частью. ****************************** Ночь. Пока люди мирно спокойно спали, в сторону клана Сенджу шли шиноби. Все они носили безликие маски, а во взглядах читались холод и безразличие к будущим событиям. Во главе шли Шисуи и Итачи. Один шел непоколебимо, зная, что он делает правое дело, во благо Конохи. Другой шёл подавленный, понимая, что, сегодня прольётся кровь не только заговорщиков, но и ни в чём не повинных людей. Данзо выделил им более ста шиноби. Все они были мастерами гендзюцу и фуиндзюцу. Одни будут ставить барьер, другие — наводить иллюзии. Шисуи и Итачи разделились. Один взял половину Бойцов Корня и направился в южную часть клана. Итачи взяв остальных направился к главному входу клана. По данным который предоставил Данзо, все Сенджу либо дома сидят либо находятся в резиденции главы клана. Это было им на руку. Пока все бойцы Корня рассредоточивались по всей территории клана, Итачи и Шисуи направились в центр клана, где были сосредоточены массивные силы клана Сенджу. Подойдя на расстояние десяти метров до центрального здания, Итачи и Шисуи остановились, словно перед чертой, которую нельзя переступить без последствий. Их движения были синхронны, как у теней, давно привыкших действовать в унисон. Пальцы начали складывать печати, и воздух вокруг них будто замер, предчувствуя приближение катастрофы. — Катон! Великое огненное уничтожение! — голос Итачи прозвучал как приговор, и в тот же миг из его рта вырвался гигантский поток пламени, насыщенный чакрой до предела, несущийся в сторону здания, где находились главные силы клана Сенджу. — Футон! Великий порыв ветра! — не медля ни секунды, Шисуи завершил свои печати и выдохнул мощный поток воздуха, который с гулом врезался в огненную технику Итачи, усиливая её до ужасающей силы. Огонь, подпитанный ветром, превратился в живое чудовище — ревущее, всепоглощающее, несущее смерть. Оно обрушилось на здание с яростью, которую невозможно было остановить. Взрыв, прогремевший через несколько мгновений, был настолько мощным, что земля содрогнулась, а клубы пламени взметнулись в небо, освещая весь клан, будто сама природа оплакивала то, что должно было быть уничтожено. Если бы не барьер и гендзюцу, наложенные на местность, вся деревня увидела бы это пламя — не просто как технику, а как знак. Знак того, что клан Сенджу больше не существует. Атака Итачи и Шисуи была не просто началом — она была сигналом. В тот же миг бойцы Корня, скрывавшиеся в тени, начали движение. Они вырывались в дома, как хищники, не давая времени на реакцию, не оставляя шанса на спасение. В их глазах не было сомнений — только приказ. Они убивали всех, кто попадался на глаза: мужчин, женщин, стариков, даже тех, кто не успел понять, что происходит. Атака была стремительной, как удар молнии в ясное небо, и застала всех шиноби клана Сенджу врасплох. Пока бойцы Корня были заранее вооружены, экипированы и действовали по чётко отработанному плану, Сенджу оказались в хаосе — они хватались за всё, что попадалось под руку: кухонные ножи, обломки мебели, старые свитки, не успев даже осознать, что началась бойня. Времени на организацию обороны не было, как не было и шанса на спасение. Опытные шиноби Сенджу, те, кто прошли войны и знали, как держать строй, пытались отбиваться, создавая барьеры, контратакуя, защищая тех, кто был рядом. Но простые жители, женщины, дети, генины — они умирали мгновенно, даже не успев понять, что происходит. Крики, взрывы, запах крови и пепла — всё смешалось в один кошмар, который невозможно было остановить. Когда Итачи и Шисуи прекратили подачу чакры в свои техники, пламя рассеялось, оставив после себя картину, от которой перехватывало дыхание. Земля была усеяна изуродованными телами, дым поднимался в небо, а запах горелой плоти проникал в лёгкие, вызывая тошноту и дрожь. Это зрелище напомнило Итачи ужасы Третьей Мировой войны, те сцены, что он видел в детстве — и те, что теперь сам стал частью. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри него нарастает протест. Он не хотел этого. Он не верил, что мир можно построить на крови. Но всё происходящее вокруг говорило об обратном. Пока он пытался осмыслить жестокость мира, в котором оказался, Шисуи уже занял боевую стойку, его Шаринган прорезал дым, выхватывая силуэты — несколько человек, стоящих внутри водяного купола, спасённых от огненной техники. — Я знал, что Данзо точит на нас зуб. Но чтобы он атаковал целый клан.... Это уже верх его маразма. Теперь все шиноби сбегутся сюда. Или вы думаете, что такой взрыв и огромное пламя ни кто не заметит? — Внутри купола стоял Таяка, руки скрещены на груди, взгляд — холодный, презрительный. Он смотрел на бойцов Корня, как на грязь, но прищурившись, вдруг узнал их. — Учихи, — произнёс он, и в голосе прозвучало не удивление, а горечь. — Вот уж не думал, что клан Учиха станет прислужниками Данзо. Не ожидал я такого от вас. — Вот уж не думал, что клан Учиха будут на побегушках у Данзо, не ожидал я такого от вас. Слова Таяки были как пощёчина, и Шисуи, не колеблясь, ринулся вперёд, выхватывая танто из-за спины. Хан, стоявший рядом, не медлил — его катана блеснула в воздухе, и он встал напротив Шисуи, готовый к бою. — Лучше вам обоим уйти, вы не знаете, что здесь происходит, — голос Таяки был твёрдым, но в нём не было желания сражаться. Он видел, что Итачи и Шисуи — не враги, а пешки. Он знал, что Данзо манипулирует ими, как марионетками, и не хотел проливать их кровь. — Вы затеяли мятеж! Вы предали не только Хокаге, но и всю деревню! Если мы вас не остановим , то многие жители погибнут из-за ваших амбиций!— голос Шисуи был резким, наполненным убеждённостью, но в нём уже не было сомнений — только решимость. Следующие слова Таяки прозвучали не как оправдание, а как обнажённая правда, которую слишком долго прятали под маской деревенской добродетели. Его голос был твёрдым, но не агрессивным — в нём звучала усталость человека, который слишком долго наблюдал, как ложь становится законом, а власть — единственным мерилом справедливости. — Ты так говоришь, как будто мы всё это затеяли ради власти. Но это не правда. Хирузен и Данзо — вот наши враги! Что Данзо, что Хирузен — люди, жаждующие власти. Данзо твердит, что всё делается во благо деревни, но его действия противоречат его словам. Все делается не ради Конохи, а ради амбиций и желаний. Хирузен — добрый дедушка который заботится о деревне, но если копнуть по глубже, то станет ясно: власть. Ему плевать на всех, все делается ради его власти. Если кто-то станет у него на пути, то он уже не будет добрым. Хатаке Сакумо и другие являются тому примером. Все кто мог стать Хокаге и свергнуть его с поста, каким-то чудом были убиты. Опытные и сильные шиноби погибли на простых миссии. А Сакумо вообще совершил самоубийство. Вам не кажется, что это выглядит всё подозрительно? Эти слова, как капли яда, проникали в сознание Итачи, разрушая ту хрупкую конструкцию, которую он выстроил внутри себя, чтобы оправдать происходящее. Он всегда верил, что действует ради мира, ради защиты деревни, ради предотвращения войны. Но теперь, стоя перед Таякой, он начал понимать: это не подавление восстания. Это — зачистка. Это — страх. Это — устранение тех, кто мешает удержать трон. Он стоял в тишине, ошеломлённый, и в его глазах впервые появилась трещина. Он видел, как всё рушится. Как его идеалы превращаются в пепел. Как он сам становится орудием чужой воли. Шисуи, напротив, не дрогнул. Его взгляд оставался холодным, решительным. Он не собирался слушать предателя. Для него Таяка уже перешёл черту, и никакие слова не могли изменить того, что было решено. — Итачи! Бери Таяку, а я займусь с Ханом, — выкрикнул он, и в этом голосе не было сомнений — только приказ, только движение вперёд. Таяка, услышав это, понял, что надежда на понимание исчезла. Он не хотел этого боя. Он надеялся, что Итачи — тот, кто сможет увидеть правду. Но теперь всё стало ясно: они пришли не слушать, а убивать. — Самоуверенный щенок ! — прошипел он, и его чакра начала подниматься, как волна, готовая обрушиться. В этот момент воздух между ними стал тяжёлым, как перед бурей. Итачи всё ещё стоял, не двигаясь, но внутри него уже шла битва — не с Таякой, а с самим собой. Хан против Шисуи Хан, не теряя ни секунды, напитал свою катану чакрой молнии, и когда клинок засверкал, словно оживлённый грозой, он нанёс вертикальный удар, способный разрубить не только плоть, но и защитные барьеры. Шисуи, прекрасно зная пробивную мощь райтона и понимая, что прямое столкновение может закончиться для него плачевно, не стал принимать удар — он отступил, скользнув вбок, как тень, и сразу же активировал свою знаменитую технику: телесное мерцание. Вокруг него начали появляться силуэты — не настоящие клоны, а остаточные изображения, следы его движения, оставленные в воздухе, как отблески молнии. Хан нахмурился, его взгляд метался между фигурами, но он быстро понял: — Клоны? Нет, это не клоны.... остаточные изображения? Если это так, то боюсь, мои глаза здесь бесполезны... Он закрыл глаза, не из страха, а из расчёта. В этой битве зрение могло стать обманом, а слух, вибрации и дыхание земли — единственными союзниками. Он начал концентрироваться, улавливая каждое дуновение ветра, каждый шаг, каждое движение чакры, как охотник, полагающийся на инстинкты. Шисуи молча наблюдал, не желая действовать опрометчиво, думая как эффективно атаковать своего противника. Хан стоял в стойке, как скала, не двигаясь, но готовый к любому повороту. Его чакра была стабильной, как дыхание зверя перед прыжком. — Глаза прикрыл, гендзюцу мне тут не поможет никак — подумал Шисуи, с досадой осознавая, что один из его ключевых козырей оказался бесполезен. Но он не собирался сдаваться. — Катон! Огненный шар! Сложив ручные печати, он выдохнул огненный шар — не слишком мощный, но достаточный, чтобы отвлечь внимание. И в тот же миг, как пламя понеслось вперёд, он снова активировал телесное мерцание, исчезая из поля зрения и оставляя за собой лишь отблески движения. Хан почувствовал, как жар от огненного шара приближается, и уже собирался увернуться, полагаясь на свою чувствительность к чакре, но в тот же миг уловил слабое, почти незаметное колебание воздуха позади себя — движение, которое не сопровождалось звуком, но всё же нарушило ритм пространства. Не колеблясь, он резко взмахнул катаной, и лезвие, напитанное молнией, с гулом рассекло воздух, разрубив огненный шар и пройдя в опасной близости от Шисуи, оставив тому лишь долю секунды на спасение. Шисуи ожидал, что Хан просто увернётся, но к его большому шоку, Хан резко взмахнул своей катаной, рассекая его огненный шар и чуть не обезглавил его. Если бы не Шаринган, то голова Шисуи уже покатилась бы по земле. — Чертов монстр ! — выдохнул он, не в силах поверить, что в этом, казалось бы, дряхлом теле скрывается такая реакция, такая точность, такая сила. Хан стоял спокойно, катана всё ещё вибрировала от напряжения, а голос его прозвучал с лёгкой усмешкой: — Может я и стар уже для таких битв, но мне есть чем тебя удивить на последок. Но за этой уверенностью скрывалась истина, которую он не произнёс вслух. Он знал, что долго не продержится. Закрытые глаза — его защита от гендзюцу, но и его слабость. Он чувствовал дыхание противника, улавливал вибрации, слушал, как чакра движется по земле, но тело уже не реагировало так, как прежде. Суставы скрипели, мышцы отзывались болью, а сердце подсказывало: ещё один промах — и всё закончится. Он мог увернуться раз, два, возможно, даже трижды. Но где гарантия, что в следующий момент его инстинкты не подведут? Где гарантия, что он снова успеет? Он стоял, как старый волк, окружённый молодыми охотниками, зная, что бой уже проигран, но всё равно не отступая. Пока Хан размышлял, как действовать дальше, его тело уже начинало выдавать признаки усталости, которые он пытался игнорировать. Он знал, что каждое движение требует от него не просто усилия, а внутреннего вызова — как будто он сражается не только с противником, но и с собственным телом, которое всё чаще отказывается подчиняться. Шисуи, напротив, был полон энергии, и, осознав, что мастерство не даёт ему преимущества, решил действовать иначе — взять измором. На вид Хану было за 50 лет. И это было шанс Шисуи: нужно просто атаковать, пока пожилой шиноби не выдохнется, но это, тоже будет не легко, Сенджу всегда славились своей жизненной силой. — Мне тоже есть чем вас удивить! — произнёс он, и в его голосе не было ни вызова, ни злобы — только холодная решимость. Сложив печати, он начал выпускать десятки, а затем сотни маленьких огненных шаров, каждый из которых летел по непредсказуемой траектории, создавая хаос и давление. Благодаря телесному мерцанию, Шисуи атаковал с разных углов, оставляя Хану лишь секунды на реакцию. Хан, не обладая сенсорными способностями, не мог определить силу этих техник, и потому был вынужден воспринимать каждую как потенциальную угрозу. Он сосредоточился на потоках воздуха, на вибрациях земли, на каждом шорохе, чтобы увернуться от шквала атак. Ему это удалось — но ценой дыхания, ценой боли, ценой изнурения. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, а мышцы ныли, словно протестуя против продолжения боя. Он понимал: конец близок. Шисуи не просто атакует — он выматывает, он давит, он ждёт, когда тело сдастся. И, к несчастью, у молодого Учихи это получалось слишком хорошо. Если этот бес из клана Учиха, снова атакует его так, то, возможно, Хан просто рухнет без сил. — Эх, у молодого поколения совсем нету ни чести, ни уважения, — произнёс Хан, не с упрёком, а с горечью. Он не хотел обвинять, не хотел унижать — он просто пытался потянуть время, дать себе хоть немного передышки, надеясь, что Таяка справится с другим Учихой и придёт на помощь. — Не стоит тянуть время, вам это не поможет, — Шисуи сразу понял замысел своего противника. — Это почему же? — Хан продолжал держаться, но даже он чувствовал, как медленно уходит сила, как чакра становится вязкой, как движения теряют точность. — Старость, — коротко, но безжалостно произнёс Шисуи. Даже без Шарингана было видно, как тяжело дышит его противник, как тело дрожит от напряжения. Старость — самый страшный враг шиноби. От эмоций можно отказаться, от боли — отстраниться, но от времени не убежишь. Оно точит, ломает, стирает — и делает даже самых великих уязвимыми. — Заметил всё-таки, — произнёс Хан, и в его голосе уже не было ни усталости, ни раздражения — только спокойное принятие. Он понимал, что времени больше нет, что противник не даст ему ни секунды на восстановление, и что всё, что осталось — это один, последний удар. — Ты когда-нибудь слышал про Третьего Райкаге и про его знаменитую технику — Адский проникающий удар? — спросил он, не для того чтобы впечатлить, а чтобы предупредить. Его тело медленно заняло стойку мастера кендзюцу: торс слегка наклонён вперёд, левая нога отведена назад, руки согнуты в локтях, катана прижата к груди, её остриё направлено точно в сердце Шисуи. Шисуи, наблюдая за этим, почувствовал, как его инстинкты начинают кричать. Шаринган уловил, как чакра молнии концентрируется на клинке, заставляя его светиться и извергать короткие, но яростные молнии, словно сама природа готовилась к удару. — Третий Райкаге смог одолеть Хачиби этой техникой. Хоть моя техника — лишь жалкая копия, но можешь переживать: пробивная способность моей техники лишь чу-чуть хуже, — продолжал Хан, его голос был ровным, но в нём звучала гордость. — Моя версия — лишь жалкая копия, но её пробивная сила всё ещё способна пронзить броню. Даже твою. Шисуи осознал, что расстояние между ними слишком мало. Он чувствовал, как каждая клетка его тела кричит: увернуться невозможно. И он не стал испытывать судьбу. — Сусаноо! — выкрикнул он, и его доудзюцу достиг предела. Томоэ в его глазах закрутились, превращаясь в узор, похожий на четырёхконечное колесо, и в тот же миг его тело начало покрываться зелёными ребрами — первыми очертаниями защитного аватара. — Сусаноо? — Хан замер от удивления. Он видел Сусаноо лишь однажды, и даже тогда — издалека. Он знал, что это техника, которую невозможно пробить обычным оружием. Но он также знал, что у него нет другого выбора. — Последний удар, — прошептал он, прикрывая глаза. Его чакра начала бурлить, наполняя каждую мышцу, каждую жилу, каждую кость. Он усиливал своё тело, делая его крепче, быстрее, тяжелее. Он не просто готовился — он превращался в снаряд, в молнию, в проникающий клинок. Он знал, что это конец: либо он, либо Учиха. Пока Хан готовился к финальному удару, Шисуи, чувствуя, как чакра стремительно уходит, начал усиливать подачу в глазные каналы, доводя своё доудзюцу до предельной мощности. Сусаноо начал укрепляться, его зелёные ребра налились плотной чакрой, но вместе с этим из глаз Шисуи потекла кровь — тонкая, алая струя, как плата за силу. Он знал: ещё немного — и он ослепнет. Это был предел. Дальше — только тьма. Он стоял, зная, что сейчас решается всё: либо он выдержит удар и победит, либо Хан прорвёт защиту и положит конец его жизни. — Кэнзюцу! Адский проникающий удар! — голос Хана был как раскат грома, и в тот же миг он сорвался с места, совершив молниеносный рывок, вложив в него всю свою силу, всю свою волю, всю свою боль. Яркая вспышка осветила квартал Сенджу, молния разорвала воздух, и грохот, сопровождающий удар, прокатился по улицам, заставляя даже камни дрожать. Шисуи, ослеплённый светом, прикрыл глаза, чувствуя, как боль пронзает его разум. Когда вспышка угасла, а грохот начал затихать, он медленно открыл глаза и увидел: катана Хана действительно пробила Сусаноо, но лишь на пару сантиметров. Этого было недостаточно. Защита выдержала, но едва. Сердце Шисуи билось так, будто хотело вырваться из груди. Это был первый случай, когда его Сусаноо дали трещину. Он перевёл взгляд на Хана — тот стоял, не двигаясь, его тело дрожало, силы покидали его, как песок сквозь пальцы. Он вложил всё в этот удар и теперь расплачивался. Хан чувствовал, как изнутри его тело начинает разрушаться. Мышцы горели, кости трещали, чакра распадалась. Он знал — это конец. Он проиграл, и, возможно, умрёт здесь — среди пепла, среди руин, среди криков своего умирающего клана. Шисуи, не давая времени на восстановление, нанёс ответный удар — костяная рука его несовершенного Сусаноо с хрустом врезалась в грудь Хана, когти разорвали плоть, и тело старого Сенджу отлетело в сторону, врезавшись в стену горящего здания. Сгусток крови вырвался из его рта, рёбра треснули, дыхание стало рваным. Но этого было мало — здание, охваченное пламенем, начало рушиться, и одно из раскалённых бревен с глухим ударом обрушилось прямо на Хана, погребая его под собой. Шисуи стоял, не двигаясь. Он не чувствовал ни радости, ни победы. Только пустоту, только тяжесть. Затем он повернулся и, не оглядываясь, направился туда, где Итачи сражался с Таякой. Бой ещё не окончен, а внутри — уже всё сгорело. Таяка против Итачи. Когда Хан вступил в смертельную схватку с Шисуи, Таяка не стал вмешиваться и не произнёс ни слова, предпочитая молча наблюдать, как его боевой соратник и единственный друг исчезает в другом районе клана. Лишь после того, как Хан вышел из поля его зрения, Таяка тихо вымолвил: — Покойся с миром, Хан... Как глава клана, он считал своим долгом знать все главные силы, стоящие на стороне врага, и теперь, узнав о присутствии Итачи и Шисуи, не испытывал никаких радостных эмоций. Несмотря на то, что Итачи был всего двенадцати лет, а Шисуи — четырнадцати, их сила давно вышла за пределы простых джоунинов, и Таяка сразу же сосредоточил всё своё внимание на своём юном противнике. Возраст в бою играл роль лишь тогда, когда речь шла о старости, а в этот момент и он, и Хан были не просто пожилыми ветеранами — они были дряхлыми стариками, чьи тела держались в этом мире исключительно благодаря силе воли. Таяка отчётливо понимал, что в таком состоянии у него не было шансов одолеть гения Учиха, особенно в столь юном возрасте. — У вас нету выбора, как и у меня, — спокойно произнёс он, повернув голову в сторону Итачи, — Данзо просто так нас не оставит, поэтому либо ты меня убьёшь меня сегодня, либо это сделает кто-то другой. Несмотря на спокойствие и решимость в голосе Таяки, Итачи не хотел вступать в бой. Его взгляд на главу Сенджу был полон сострадания и понимания — перед ним стоял не враг, а человек, который уже одной ногой стоял в ином мире. Таяка смог уловить подавленное состояние своего оппонента и незаметно улыбнулся, словно вспомнив дни, когда мир был другим. — Эх, в наше время не было таких добрых людей, — тихо произнёс он. Минуту спустя Таяка окончательно убедился, что Итачи так и останется стоять перед ним с опущенной головой, словно теряя надежду на дальнейшее действие. — Если ты не начнёшь действовать, то боюсь, весь клан Учиха пойдёт в не милостыню Данзо. Поэтому забудь всё, что я сказал! Дерись не ради Данзо и его власти, а ради своего клана! Борись со мной, чтобы сохранить свой клан и его будущее. Я уже всё потерял, и мне нечего терять в отличие от тебя. Не дожидаясь ответа, Таяка сложил печати, формируя на кончиках пальцев водяные снаряды. — Суйтон ! Техника двойного водного пистолета ! — скомандовал он и выпустил в сторону Итачи два мощных заряда. Учиха оставался неподвижен, и когда снаряды долетели до него, его тело содрогнулось и распалось на множество чёрных ворон, словно рассыпаясь на части. — Гендзюцу? — задумался Таяка, наблюдая, как вороны приземлились в другом месте и вновь собрались в тело Итачи, который продолжал стоять с опущенной головой. — Ты так и продолжишь стоять на месте? — с вызовом спросил Таяка, и только тогда Итачи поднял голову. В его глазах пылал алый Шаринган с тремя томоэ, отражая решимость и внутреннюю борьбу. — Неужели нельзя решить всё мирно? — спокойно поинтересовался Итачи, глядя прямо в глаза пожилому Сенджу, на что тот лишь покачал головой, подтверждая, что мирный исход невозможен. — Данзо тот ещё параноик. Если существует хоть маленькая и незначительная угроза, то он, не успокоится, пока не искоренит её на корню. Хирузен жаден до власти. Пока ты на его стороне, тебе он будет благожелательно относиться, но если ты станешь угрозой для его власти, то тебя уже ничего не спасёт —. Итачи опустил голову, чувствуя, как тяжесть сказанных слов давит на плечи. Он понимал, что смертельной битвы с Таякой не избежать. Если он оступится хотя бы раз, то на него навесят клеймо предателя, и тогда клан Учиха станет тем самым следящим кланом, который в итоге пострадает от интриг двух стариков, жадных до власти, словно хищники, терзающие тело деревни изнутри. — Неужели ничего нельзя сделать? — в голосе Итачи звучала едва сдерживаемая надежда, смешанная с отчаянием, — Я помогу отбиться и спасти клан Сенджу! Думаю, другие кланы не будут такое терпеть они обязательно встанут против Данзо и Хирузена! Таяка грустно улыбнулся, медленно развернулся, сложив руки за спину. Его фигура на фоне угасающего света казалась тяжёлой и обречённой. — Клана Сенджу больше нету, — его голос был ровным, почти безэмоциональным, — я как сенсор могу это подтвердить. Единственное, что я чувствую, так это чакру Хана и пару шиноби, которые медленно угасают. А что про кланы ? Хьюга плевать хотели на это, у них своих проблем полно, что бы лезть в чужие. Троица — Нара, Яманака и Акимичи — союзники Хирузена. Учиха? Боюсь, в случае чего, вас в числе первых выбьют. Инузука? Не смеши, эти псы позорные по углам запрячутся, если на них надавить. А остальные кланы играют малую роль, поэтому они мало чем помогут. С каждым словом Таяки мрачное понимание всё глубже осаждало Итачи. Он видел холодную правду, которую пытался оттолкнуть, но от которой не было спасения. Все его надежды на спасение клана Сенджу казались пустой попыткой унять страх перед предстоящей битвой с последним великим членом своего клана. — Что же, — прозвучал насмешливый голос Таяки, — я уже чувствую псов Данзо, они уже закончили, поэтому уже стоят и наблюдают за нами. Развлеки Старого старика перед его смертью! С этими словами Итачи и Таяка одновременно начали складывать печати, их движения были чёткими, отточенными — словно древний танец, знакомый лишь им. — Катон! Великий огненный шар! — произнёс Итачи, и из его уст вырвался огромный сгусток пламени, который стремительно понёсся вперёд, словно живое существо, готовое поглотить всё на своём пути. — Суйтон! Водяная стена! — Таяка, бывший глава клана, не остался в тени. Сложив печати, он выплюнул на землю мощную струю воды, которая мгновенно превратилась в могучую стену, преграждающую путь огню. Когда огненный шар и водяная стена столкнулись, воздух наполнился шумом кипения, и вокруг возник густой пар, затмевавший видимость и превращавший пространство в зыбкое, нереальное поле битвы. — Суйтон! Небесный плач! — скомандовал Таяка, и пока туман окутывал Итачи, он выпустил тончайшие, но смертельно острые водяные иглы, словно дождь из кристаллов, пронзающих всё на своём пути. Используя Шаринган, Итачи увидел мельчайшие очертания сенбонов и ловко увернулся, позволяя им просвистеть мимо. — Катон! Огненный дракон! — с ревом ответил он, выпуская из уст гигантского огненного дракона, который, словно живой зверь, бросился навстречу Таяке, всё ещё стоявшему в клубах пара. Чувствуя приближение опасности, Таяка вновь сформировал перед собой водяную стену, готовясь встретить бушующую стихию. Огонь и вода сошлись в очередном могучем столкновении, и пар, не успев полностью рассеяться после предыдущего взрыва, стал ещё гуще, плотно окутывая весь квартал невидимым занавесом, где огонь и вода в бесконечном танце сражались за верх. — Знаешь, какая самая любимая техника шиноби Кири? — спокойный голос Таяки донёсся из густого тумана, словно не из человеческого горла, а из самой пелены, пропитанной чакрой. Он звучал не угрожающе, а почти задумчиво, как будто делился воспоминанием, которое давно стало частью его плоти. — Техника сокрытия тумана, — Итачи сразу понял, о какой технике идёт речь. Ему многие шиноби рассказывали, как бойцы из Кири исчезали в дымке, как будто растворялись в ней, становясь частью ландшафта. Никакой сенсор не мог их почувствовать — туман был не просто укрытием, он был живым, насыщенным чакрой, и в нём исчезало всё: звук, форма, страх. — В своё время я часто страдал от этой техники, поэтому позволь мне показать тебе всю прелесть этой смертоносной техники. В голове Итачи послышался голос Таяки, но он не шёл ни сзади, ни сбоку, ни спереди — он был повсюду, как будто сам воздух говорил с ним. Пространство потеряло направление, и даже Шаринган не мог сразу определить источник. — Иллюзия? — прошептал Итачи, но даже собственный голос казался чужим в этом вязком, давящем тумане. Пока он размышлял, пытаясь найти способ справиться с техникой, земля под ногами дрогнула. Не задумываясь ни на миллисекунду, Итачи отскочил в сторону, и в ту же секунду из земли вырвались острые колья, готовые пронзить его насквозь. Если бы он замешкался — всё было бы кончено. Как только он приземлился, за его спиной возник Таяка, нанося удар катаной, целясь в шею. Итачи успел среагировать — выхватил танто и выставил его, блокируя удар. Металл встретил металл, и в этом звуке была не просто атака, а память о десятках боёв, о выживании, о старом мире. Но это был не конец. Как только он заблокировал удар, сбоку снова послышался голос Таяки — тот же, вездесущий, как дыхание тумана. — Райтон! Разряд! Из густой пелены вылетел поток чакры атрибута молнии, и Итачи, не видя другого выхода, силой оттолкнул Таяку, пытаясь увернуться. Разряд всё же задел его, но, к его удивлению, техника нанесла минимальный ущерб. Он почувствовал лёгкое жжение, но не боль — как будто сама природа пощадила его. Итачи посмотрел в сторону, откуда прилетел разряд, и увидел, как туман начал расходиться. Воздух стал чуть легче, но всё ещё хранил в себе остатки напряжения. — Вот же, старость — не радость! На одном колене сидел Таяка упёршись своей катаной в землю, стараясь не упасть лицом в землю. Всё его морщинистое лицо было покрыто потом и выдавало сильное утомление. Смотря на уставшего Таяку, Итачи убрал своё танто, начиная подходить к старику. Он не чувствовал победы — только уважение и тишину, которая наступает после шторма. Если бы Таяка был моложе, возможно, всё было бы иначе. Но к счастью Итачи, техника оказалась слишком слабой — не потому что была плохо исполнена, а потому, что тело уже не могло нести её вес. — Мне и так осталось пару годов прожить, — произнёс Таяка, и голос его был ровным, как будто он говорил о погоде, — но, видимо, свой конец я встречу здесь. Он начал медленно подниматься, опираясь на своё оружие, но вдруг дрогнул и посмотрел в сторону соседнего квартала. Его чакра дрогнула, как будто что-то оборвалось. — Покойся с миром, друг, жди меня, я скоро к вам присоединюсь, — с горечью прошептал Таяка, чувствуя, как чакра его друга практически исчезла из восприятия. Это был не просто конец боя — это был конец эпохи. Итачи уже подошёл почти вплотную к своему оппоненту и с жалостью посмотрел на него. Но взгляд его был не снисходительным — он был тихим, как прощание. — Не надо так на меня смотреть, — Таяка недовольно поморщился. Что, раньше он не любил эти взгляды, что и сейчас когда он стал дряхлым стариком. — Простите, Таяка-сан… У меня нет выбора… — Я понимаю... Сейчас Ночь была пропитана тревогой, словно сама тьма задерживала дыхание, ожидая исхода битвы за жизнь того, кто когда-то был сильным блондином. В палате госпиталя клана Учиха царила не просто тишина — она была наполнена напряжённым ожиданием и тяжёлым воздухом, пропитанным запахом лекарств и усталости. Сначала надежды были связаны с ожогами — казалось, что всё можно будет вылечить, исцелить плоть. Но вскоре врачи обнаружили куда более страшные повреждения: лёгкие и глаза страдали не меньше, а может и больше. Операция превратилась в серьёзное испытание. Решение не тратить силы на восстановление кожи было суровым, но необходимым — лишь частично залечили ожоги, чтобы не дать инфекции шанса проникнуть в кровь. Глаза удалось спасти, но лёгкие — слишком деликатный орган, и даже опытнейшим лекарям не хватало ни умения, ни времени, чтобы полностью восстановить их. Прошло несколько часов. В палате госпиталя лежал одинокий пациент — весь в бинтах, словно покорённый воин, оставшийся лишь оболочкой самого себя. Виднелись лишь блеклые голубые глаза, устремлённые в пустоту. Вместо обычного ритма дыхания слышался тяжёлый, прерывистый хрип, каждое вдохновение было словно борьба с невидимым врагом, и тело содрогалось от боли, которая не отпускала ни на миг. — Неужели это конец? — подумал блондин, и эта мысль ударила по нему, как холодный лезвие. Он стал калекой — слабым, зависимым от постели, с обременёнными зрением глазами и дыханием, которое теперь не могло полноценно насытить тело кислородом. Клана больше не было, и шанс стать лидером Корня угас вместе с ним. Теперь он — бесполезный, прикованный к кровати человек, лишённый былой силы и надежды. Как так вышло, что наследник великого клана и будущий лидер Корня превратился в никого? Словно тень прошлого, незаметная фигура проскользнула в палату. Голос, словно холодный ветер, прошёл по комнате: — Бесполезный мусор. Наруто вздрогнул и повернул голову в сторону источника слов. Там стоял Данзо — с глазами, полными холодного презрения и безжалостной оценки. Наруто не стал спорить. Он знал, что Данзо прав: теперь он действительно казался никому не нужным. — Ну ничего, — произнёс Данзо, бросая маску в сторону Наруто, — в Корне Анбу есть множество методов как это всё исправить. Данзо двинулся к открытому окну, его силуэт сливался с ночной темнотой, а голос звучал как приговор: — Если ты заинтересован ещё в служении Корня, то приди на то самое место, где всё началось. Ночь будто замерла, оставив после себя только шёпоты надежд и обещаний, которые могли стать последним шансом или последним проклятием.