Шиповник

      На улице всю ночь насвистывала метель. Старуха не спала. Бродила по избушке, держась за ломившую с обеда поясницу, прислушивалась к рваному, сбивающемуся в хрип, дыханию ведьмака, скорчившегося на узкой скамье, накрытой вытертыми козьими шкурами. Ворчала под нос, помешивая в висевшем над огнем закопченном котелке, потом замирала и вновь вслушивалась в тяжелые хрипы, перемежавшиеся невнятным и странным бормотанием. Ведьмак горел, метался, сбрасывая рваное одеяло и обнажая смугловатую грудь, перетянутую тугими полосами самодельных бинтов с выступившей на них гнилой розоватой сукровицей. Она кряхтя присела на рассохшуюся табуретку, стоявшую поближе к очагу, достала кудель, продолжая наблюдать за ведьмаком не по стариковски цепким и внимательным взглядом выцветших от старости глаз. Он настораживал и пугал ее. Она знала этого ведьмака почти десять лет, с тех самых пор, когда он – совсем неопытный и глупый Кот – обратился к ней за помощью, раненый в схватке со старым и злым лешим. И совершенно не узнавала сейчас. Она помнила каждый шрам на его тощем поджаром теле, но не помнила татуировки, покрывшей причудливой вязью всю правую половину туловища – от плеча, до бедра. Не помнила холодного отчаяния, затаившегося в складках болезненно сжатых губ. Не помнила скорбной морщинки, пролегшей между бровей. Чужеродности, так резко бросившейся ей в глаза вчерашним вечером, когда она, привычно браня припозднившихся кметов, отворила дверь на короткий резкий стук. И уж точно не было в нем тяжелой, пугающей черноты, мелькнувшей на миг в его глазах и испугавшей ее до стылой дрожи. Словно глазами замершего на пороге израненного ведьмака на нее посмотрела сама бездна. Либо она совсем потеряла нюх, либо, того Кота, которого она помнила, в этом теле уже не было. А кто был – она не знала, и боялась даже представить. Но не смогла закрыть дверь перед истекающим кровью ведьмаком, пусть страх и предчувствие чего-то темного, запредельного стягивало узлом внутренности и холодило липкими щупальцами затылок. Лишь сложила пальцы в отвращающий беду знак, услышав свое имя, из таких знакомых и таких чужих уст, и подхватила кулем осевшее на холодный пол тело.       За окном вновь отчаянно взвыл ветер, вломился в трубу, взметнув огонь в очаге и разбросав снопы искр. Яростно вскрикнул с верхушки старой ели потревоженный филин. Огонек сальной свечи жалобно задрожал, бросая робкие тени на закопченные стены. Старуха уселась поудобнее, обмотав растрепанную кудель вокруг головы, подхватила веретено и потянула нитку, вслушиваясь в его шуршание. Будто пыталась расслышать ответы на мучившие ее вопросы. Время тянулось неспешно, старуха пряла, мерно раскачиваясь на табурете, полуприкрыв глаза и изредка шевеля сухими потрескавшимися губами. Ведьмак притих, перестав метаться. Спать не хотелось, да она и не переживала по этому поводу. В ее возрасте бессонница давно стала обыденной и привычной, также как ломота в суставах перед сменой погоды и привычка ворчать под нос, перебирая в памяти давно минувшее. — В возбуждении уголовного дела по статье 159, часть первая отказать, на основании пункта 2 части 1, статьи 24 УПК РФ, —внезапно произнес ведьмак четким и внятным голосом. Старуха дернулась. Вот оно, подтверждение ее страха. Кто бы ни был этот ведьмак, он точно не тот Тони - кот, кого она помнила. Она съежилась на табуретке, машинально продолжая сучить нить. Ведьмак заворочался, застонал негромко, облизнув пересохшие губы, и открыл глаза. Обвел ими хижину, остановившись на скрючившейся возле очага фигурке. Вытащил из памяти ее имя. — Очнулся? — старчески прошамкала беззубым ртом Морвен. Безумная Морвен — так называли ее крестьяне из малочисленных окрестных сел и деревушек. В очаге плясал огонь, жадно пожирая жалобно трещавшие сосновые поленья. В скрюченных артритом, сухо похрустываюших пальцах старухи юрко вертелось веретено. — Шшш, шшш, — доносилось от очага, и Тони в полубреду казалось, что это не веретено, а шуршание оперения на таких знакомых до боли, врезавшихся в память стрелах: серые маховые перья совы — мягкие, но смертоносные. Он на миг прикрыл глаза. Под сомкнутыми веками продолжали свой танец оранжевые языки огня. Тони любил огонь, но в огне всегда жили демоны, с которыми трудно было справиться. А когда они брали верх.. — Воды, — попросил он, едва ворочая языком. Морвен отложила веретено. Грузно поднявшись и придерживая рукой ноющую поясницу прошаркала к ведру. Ковш с глухим стуком опустился на стол. — В моей сумке. Темно-красный флакон. Достань его, — приказал Тони, наблюдая за старухой. — Добавь пять капель в воду. Только не переборщи. Это яд. — Не учи меня, сопляк, —отмахнулась Морвен. Достала склянку зелья Раффара, привычно и деловито отсчитала ровно пять капель и поднесла ковш ведьмаку. Тони пил жадно, захлебываясь. Капли стекали по подбородку, груди, впитывались в повязку. Напившись, он откинулся на тощую подушку, набитую слежавшейся соломой и прикрыл глаза. На лбу мелкими бисеринками проступила испарина. — Отдышался? — Спросила Морвен, отставив опустевший ковш и подтаскивая табурет поближе к скамье, где лежал Тони. К самому изголовью. — Теперь рассказывай. — Что? — Вяло уточнил он, ничуть не удивившись. — Для начала — кто ты такой? Старуха даже не дрогнула, услышав хриплый сдавленный смех. — Это не ответ. — А что бы ты хотела услышать? — Тони постепенно восстанавливал дыхание и лихорадочно думал, сколько же полуправды выдать старой ведьме. Или… Плюнуть на все и рассказать, как есть? Ты ведь не думал, что все будет так просто? Она сама была далеко не проста. Безумная Морвен, как звали ее окрестные кметы, живущая в самой глуши Веленской чащи, в старой покосившейся хибаре, скалившейся щелястыми стенами, из которых пожелтевшими клыками торчали пучки соломы. Старая травница и знахарка, умевшая врачевать не только тело, но и израненные души. Да и говорить порой не особо и требовалось — достаточно было подумать. Старой Морвен необязательно было говорить о своей боли — она и сама зрила тебя насквозь своими узкими, будто щелки глазами, глядящими, казалось, в самую суть твоего сердца. А он — видят боги — отчаянно устал носить все это в себе и медленно сгорать, пожираемый тянущей нутро болью. Морвен подалась вперед, деловито ощупала повязки и удовлетворенно прищурилась. — Рассказывай, что могло случиться за прошедшие с нашей последней встречи два года. Что убило того Тони, которого я знала, и кто ты —занявший его место? Тони даже не удивился. Морвен читала в сердцах, как в открытой книге, а его сердце уже давно не вмещало в себя все то, что он тщательно скрывал даже от самого себя. Он зажмурился. Потом снова открыл глаза, уставившись в затухающее пламя очага. Если долго смотреть в очаг, можно увидеть пляшущих саламандр. Духов огня. Они танцуют с языками пламени, извиваются и потрескивают, испуская снопы ослепительных искр, устремляющихся ввысь, к звездам. «Ты знаешь, как ловить саламандр на крючок»? — Спросил его как-то Йорвет. Тони не знал. Но ради Йорвета дал себе слово, что обязательно научится. — Это будет длинная история, — предупредил он Морвен. — Ничего, мы никуда не торопимся, — благодушно прокряхтела старуха, подтянула к себе веретено и приготовилась слушать. — Принеси воды, — усмехнулся Тони и дождавшись, когда старуха водрузит на табурет рядом с изголовьем его лежанки ковш, покрытый холодными каплями влаги, начал рассказ...