Шиповник

       «Все опера смертны. Вася – смертен. Ergo, Вася – опер» - настырно скребся тараканом в черепной коробке голос преподавателя логики из академии МВД. Такой же, как и в прошлой жизни – противно-скрипучий, с характерным прихрюкиванием из-смещенной носовой перегородки. «Вася не опер» — возразила она машинально. — «Вася сука конченая. Это же он, гнида, нас дилеру слил и подставил на закупке». В памяти снова всплыл яростный визг шин синего «Скайлайна»: мятого, с отчетливым пятном ржавчины на бампере — в котором бабай-дилер шустро рванул с оговоренного через завербованного помогалу места встречи. Ослепивший ее свет фар, вырвавший из темноты обвалившуюся местами стену старого кирпичного завода, с приютившимся подле нее огромным, в пару обхватов, засохшим тополем. Резкий удар, швырнувший ее к этому тополю, прямиком на обломившуюся сухую ветку: острую, торчавшую, будто копье легионеров. И по-летнему яркие звезды, которые становились все ближе и ярче, пока не взорвались, затопив ее обжигающей болью. Воспоминания о прошлом постепенно отступали, растворяясь в глубине подсознания, но боль никуда не делась. Она перекатывалась волнами по телу, то стихая, то вновь скручивая мышцы острыми спазмами. По телу. Чужому телу, которое она заняла в тот момент, когда его предыдущий владелец решил, что с него этой собачьей жизни уже хватит. «Кошачьей», — поправила она себя, усмехнувшись. Ибо, распластавшееся на сыром, остро приванивающем могильным тленом, полу земляной пещеры в холмистом берегу Блессюры, тело было телом ведьмака. Еще относительно молодого, но уже измотанного жизнью ведьмака из школы Кота. И если к ней вернулась способность ощущать боль и мыслить, значит, слияние души с новоприобретенным телом прошло успешно, и оно больше не пытается инстинктивно выдавить из себя чужую душу и упокоиться окончательно. Под полусомкнутые веки просачивался тусклый серый свет. Кажется, начинало светать. Сколько же времени прошло с того момента, как она нагло ворвалась в тело умирающего от яда архиспор и передозировки эликсиров ведьмака, одним мощным рывком оборвав и без того истончившуюся связь его души с телом, и вышибив эту уставшую бороться душу в Навь? Уже окончательно и бесповоротно. Кажется, когда он входил в пещеру, наглотавшись эликсиров и держа наизготовку серебряный бастард-фламберг, с навершия рукояти которого поблескивала зеленью глаз ощеренная кошачья морда, над тихой рябью Блессюры пламенел закат. Но прошли ли сутки, или двое — она не знала. Все прошедшее время было занято борьбой за выживание уже начавшего разрушаться тела. Раз за разом, она настырно запускала пытающееся остановиться сердце, заставляла его гнать по сосудам уже начинавшую густеть кровь, расправляла схлопнувшиеся легкие, чтобы сделать первые вдохи, обжигавшие, словно расплавленный свинец. Это было… Больно. Хотя, рождаться, наверное, всегда больно: хоть впервые, хоть заново. Сморгнув выступившие на глазах слезы, она передышала очередной приступ спазмов в оживающих мышцах. Регенерация у ведьмаков конечно была поразительной, по сравнению с обычными людьми, но даже ведьмаку требовалось достаточно времени, чтобы восстановиться после того, как вернулся, считай, из могилы. Нарастить нервные узлы, взамен сгоревших во время тяжелого боя. Вывести из организма яд архиспор и эликсиров. «Усложняем задачу. Теперь ты еще и мальчик!» — мысленно расхохоталась она. А выбора-то, собственно, и не было. Во всех мирах Спирали, по которым помоталась ее обозлившаяся, растерянная, не желавшая смириться с неизбежным душа, нашелся лишь один подходящий кандидат — ведьмак. Мужчина. Мрачный, ожесточившийся неуравновешенный психопат, над которым ярким пятном висела метка обреченности и смерти. Ей не было жаль этого ведьмака. Да он в жалости и не нуждался. Механически отмерял и смешивал эликсиры: шесть капель «Пурги». Пять — «Филина». Еще пять — «Иволги». И три капли «Зелья Петри». Наносил масло против проклятых на волнистое лезвие бастарда. А метка над его головой разгоралась все ярче. Зависнув над пещерой, она внимательно рассматривала его высокую, худую, жилистую фигуру в потрепанных, запыленных, местами прожженных кислотой и разодранных чьими-то когтями кожаных доспехах. Растрепанные, коротко стриженные черные волосы. Скуластое, угрюмое, но все же привлекательное лицо, на котором светились непривычной для ведьмаков синевой глаза с вертикальным змеиным зрачком. «Особенности мутации Котов», — услужливо подсказала их, теперь уже общая, память. Скользнув следом в пещеру, наблюдала за развернувшимся боем, невольно залюбовавшись грациозностью и пластикой ведьмака, вольтами ускользавшего с линии атак. Пируэтами уворачивавшегося от стремительных выпадов архиспор. Но, даже увлекшись боем, она ни на минуту не забывала, зачем находилась в этой пещере, где воздух шипел и искрился от усиленных зельями Аарда и Игни, а во все стороны разлетались брызги яда, слизи и почерневшей от эликсиров ведьмачьей крови. И когда отравленный ведьмак забился в агонии среди склизких кусков архиспор, она рванулась вперед врезавшись в его грудь и выбив ослабевшую и переставшую бороться душу… В пещере становилось все светлее. Становились отчетливо различимы и влажные земляные стены, с торчавшими из них корнями; и рваные полотнища паутины, в которой сиротливо болтались высохшие мумии жуков и мошек, и комья осевшей пыли. Ноздри резала тошнотворная вонь горелого мяса, гнили и рвоты. Мышцы стягивало от промозглой сырости. Она попыталась пошевелиться, потом медленно, словно полураздавленная гусеница, перевалилась набок. Полежала, восстанавливая сбившееся дыхание. «Надо покопаться в его памяти», — Пришла запоздалая мысль. И тут же откорректировалась: — «В моей. Теперь уже в моей. Привыкай. Это твое новое тело. Это твоя новая жизнь». Ведьмак тяжело приподнялся на трясущихся от напряжения руках. Обвел мутным, еще расфокусированным взглядом пещеру, в поисках своих вещей. Бастард обнаружился в дальнем углу, рядом с весело позванивающей струйкой воды, выбившейся из земли и текущей к выходу, в сторону Блессюры. При виде воды пересохшее горло стянуло узлом. Впиваясь в утоптанную во время боя землю ногтями, и с трудом подтаскивая обессилевшее тело, она, вернее, теперь уже он, подполз к ручейку и долго, жадно глотал ледяную воду. Определенно, стало легче. Оторвавшаяся поясная сумка отыскалась под вонючим склизким обрубком архиспоры, но ничем не порадовала. Внутри было лишь несколько помятых и потрепанных записок, пара клочков покрытой масляными пятнами грубой бумаги и огрызок сланцевого карандаша. «Пся крэв!» — хрипло выругался ведьмак. Услужливая память тут же начала пробуждаться, подсунув картинку густого куста ракиты слева от входа в пещеру, под корнями которого пристроилась седельная сумка. И это воспоминание вызвало лавину обрушившихся образов уставшего ведьмака, пробирающегося из Стоков в Туссент через перевал Теодуль. Конь пал почти под самым Туссентом, и упертый ведьмак взвалив на себя седельную сумку пер ее до самых Пустошей. «Да я, сука, запасливый», — Тонкие губы скривила усмешка. Ведьмак поднялся — тяжело, через силу — и на подламывающихся ногах поковылял к выходу из пещеры. После промозглой сырости обрушившееся тепло и яркая пряная смесь ароматов лаванды, вербены, эвкалиптов и оливы оглушили. Он пошатнулся, опустившись на колени, и мотнул головой, приходя в себя, и жадно вдыхая чистый, еще не успевший раскалиться от жары, утренний воздух с привкусом речной свежести. Седельная сумка нашлась там же, под корнями ракиты. Уже разведя небольшой костерок и смешивая в закопченном котелке ингредиенты «Белого меда», ведьмак задумался. Что дальше? Судя по стадии разложения останков архиспор, провалялся он в этой пещере почти две суток. И до сих пор еще чувствовал себя рассыпающимся стариком, балансирующим на грани. Предстояло привести тело хотя бы в минимальный порядок, восстановить работу почек, надпочечников, мышечную память тела и навыки, вбитые в ведьмака годами тренировок. А задача — минимум, вспомнить хотя бы имя. Нет, не то, что было у нее в прошлой жизни. Оно умерло вместе с ней. Да и не может же драный монстрами и битый жизнью ведьмак отзываться на Аню, Нюсю или заиньку. Из горла вырвался хриплый смех, похожий на карканье. Со скрюченной сухой ветлы у реки ему кокетливо отозвалась ворона. — А ты, брат, похоже популярен у местных дам, — Пробормотал он под нос и залпом выпил готовый «Белый мед». — И все же, как твое имя? В памяти всплывали едкие и злобные эпитеты: вылупок змеиный. Котяра драный. Страховидло блудливое. Чертов ублюдок. Хрень змееглазая. Ведьмак покачал головой, сжав губы в тонкую нитку. Что ж, к этому теперь предстояло привыкать, так же, как к другому метаболизму, иному центру тяжести, другой координации движений. Привыкать думать о себе в ином роде и не вздрагивать, когда тебе станут кричать: эй, мужик! День уже вступал в свои права, солнце припекало все нещаднее, на место пьянящей утренней свежести приходил изнурительный полдневный зной, но ведьмак не торопился искать укрытие, подставляя ноющие после волглой пещерной сырости плечи и спину жарким лучам солнца. Лето близилось к исходу, с перевалов хребта Амелл уже тянуло осенними дождями и стылым предзимьем. Надо было успеть. Восстановить себя и свои навыки и перейти перевал до того, как первые бураны завалят его сугробами снега в полчеловеческого роста. Она никогда не любила юг. Несмотря на тепло, мягкую зиму, парную по вечерам воду морских побережий и ледяную чистоту горных рек. Ей по душе был суровый, всегда хмурый, север с его терпким сосновым запахом и мшистой прелью торфяных болот. И, похоже, в этом они с ведьмаком были солидарны. — А мы уйдем на север, а мы уйдем на север! — Пропел ведьмак гундосым голосом Лизоблюда Табаки, и ворона на ветле ошалело каркнула, возмущенно кося на него черной бусиной глаза. «Белый мед» действовал, выводя остатки токсинов и яда из организма, желудок тянуло, и под ложечкой муторно посасывало. Он встал, слегка качнувшись, порылся в поясной сумке, сиротливо валявшейся рядом. Достал клочок бумаги и сланцевый карандаш. Когда-то, в прошлой жизни она писала стихи. И сейчас в голову неудержимо лезли строки, придавая сил, помогая справиться со затаенным страхом, змеей угнездившимся в груди. Заодно, тянуло проверить — сможет ли тело вспомнить навыки письма и восстановить моторику пальцев. Судорожно сжав карандаш, ведьмак расправил клочок бумаги и криво вывел: На тонком лезвии ножа, держи баланс, скользя над бездною… Из-за реки донесся скрип тележных колес, пофыркивание лошади и пьяный голос выводящий разухабистую песенку. Ведьмак поморщился, перехватывая карандаш поудобнее и продолжил писать: И кровь — вода, в эпоху Жатв, и если Дева — то железная. Ей не было стыдно. Ей не было жалко ушедшего ведьмака. Он не хотел жить. Она хотела. Хотела снова дышать, чувствовать запахи, вкус пищи, холод, жару, радость от встречи с друзьями и боль потерь. И если ради этого должен был уйти в Навь один разочаровавшийся ведьмак — так тому и быть. И в Тьме есть Свет, и в Свете — Тьма, и небо отраженье пропасти. Она сильная. Она справится. Она научится жить в этом мире и принимать его таким, каков он есть. И нового себя тоже. Научится быть ведьмаком. Изгоем, пугалом для людей. Уйдет на север. Научится ускользать от охотников за головами, у которых на Котов всегда имеются открытые контракты. Научится убивать и чудовищ и тех, кто намного превосходит их по кровожадности — людей. А верить только себе она уже давно научилась. Она вспомнит имена, привыкнет думать о себе в мужском роде. Ей хватит воли и сил собрать это тело и держать его. Даже, несмотря на искривившие его структуру мутации. И неважно, сколько продлится эта жизнь, и не сожжет ли она собственную душу, удерживая под контролем необузданные эмоции своего нового тела. Или растворится в нем полностью, утратив остатки себя. Сколько будет — все ее. Шагай вперед, сходи с ума, секунды не истратив попусту. Учись гореть, врастая в боль ветвями вен, корнями нервными. Грядет зима, ее любовь к тебе — единственная верная. Ведьмак поднялся. Сложил в поясную сумку раскрошившийся карандаш и исписанный каракулями клочок бумаги. Спустился к реке. Для начала надо было помыться, привести в порядок доспех, отстирать пропотевшую грязную одежду. После — озаботиться едой. Сплести морды и наловить рыбы, раз уж он застрял здесь минимум на пару-тройку дней. Выгрести остатки гнилья из пещеры и сжечь, к чертовой матери. Ворона с любопытством следила за ним с облюбованной ею ветлы и изредка вспархивала и трясла крыльями, надсадно каркая. Он склонился к воде, внимательно рассматривая свое лицо с острыми скулами и тонкой подковой белесого шрама под левым глазом. — Тони, — Тихо сообщил он сам себе. — Меня зовут Тони…       …Спустя три дня он остановился передохнуть на развилке дорог, правая из которых весело петляя, убегала на северо-запад, к деревушке Лисьи ямы, лежавшей почти у самого подножия Горгоны, а левая уводила на юг, в густой бор, опьяняющий ароматом прогретых солнцем кедров и сосен. Солнце медленно скатывалось за темные отроги Амелл, тени придорожных кусов и деревьев постепенно росли, удлинялись, превращая желтую, укатанную колесами телег и утоптанную лошадиными копытами дорожную пыль в серую. Где-то на обочине, в зарослях полыни истошно заверещали цикады, из бора донесся жалобный всхлип сплюшки: «Сплюю, сплюююууу!» Тони устало сбросил на обочину седельную сумку, с которой так и не пожелал расстаться, тем паче, что в ней то и нашелся весь основной запас ведьмака: немного эликсиров, кремень с огнивом и мешочек сухого трута, пара поношенного, но чистого белья и портянок, вяленое мясо с горсткой сухарей в полотняном мешочке. Несколько книг, из которых Тони оставил лишь «Бестиарий» некоего брата Адальберта, «Herbarium», изданный кафедрой естественных наук Оксенфуртской академии и изрядно потрепанную брошюрку «Ведьмачьи знаки», все остальное безжалостно пустив на растопку. На самом дне сумки отыскался кошель из потертой кожи, в котором тускло блестя покоились три сотни полновесных новиградских крон и несколько золотых колец и ожерелий. Кронам Тони несказанно порадовался – по крайней мере на некоторое время проблема ночлега и пропитания откладывалась. Но кольца с ожерельями его насторожили. Вряд ли предыдущий владелец тела приобрел их на честно заработанные кроны и вез в подарок невесте, ожидающей дорогого сердцу ведьмака где-нибудь в тихом хуторке Гнилые кадушки на окраине Ангренских болот. Хотяааа… Но чуйка уперто подсказывала, что дело тут нечистое и особо светить это «богатство» не стоило. — «Хватит уже», — насмешливо сказал сам себе Тони. – «Уймись. Ты теперь не старший оперуполномоченный ОУР, а здесь тебе не Будулаевка. Устанавливать происхождение данных ювелирных изделий не требуется. Они есть. Просто прими это как факт и дыши равномерно». Он грузно опустился на седельную сумку, вытянув гудящие от напряжения ноги. Глотнул теплой воды из поясной фляги и задумался. Мышечная память возвращалась медленно, и если с фехтованием дела обстояли еще более-менее, то со знаками была проблема. А точнее – одна большая жопа. Сколько бы он ни пытался – не мог выдавить из себя даже легкий порыв ветерка или маленький язычок пламени, не то что полноценные Аард и Игни. Уйдя в долгую медитацию на тихом берегу Блессюры он раз за разом просматривал сеть энергетических каналов, пытаясь понять, где образовались блоки, мешающие энергии свободно перетекать по телу и не находил ничего,что могло бы оказаться препятствием. Возможно, дело было вовсе и не в энергетической структуре, а в чистой психологии. Душа циничной рациональной женщины немагического мира, попав в это тело еще не приняла все открывшиеся возможности? — Подумаю об этом завтра, — вздохнул он и поднялся. Старая, скрипящая арба с потрепанным навесом фургона, запряженная такой же старой, унылой клячей невнятной масти, лениво жующей удила, догнала его на полпути до Лисьих ям. — Тпрру, холера, — весело прогудел возница, едва арба поравнялась с бредущим вдоль обочины ведьмаком. – А что, милсдарь, ноги-то поди болят? Тони окинул возницу и его арбу внимательным взглядом, привычно – для себя, прошлой — сделав выводы: потрепанный, заношенный, но все еще крикливо и богато смотревшийся камзол возницы, говорил о том, что человек этот явно знавал в жизни лучшие времена, но и от нынешних не унывает. Нарочитое веселье, с которым он обратился к незнакомцу и одновременно укрывшаяся в уголках глаз настороженность, свидетельствовали о том, что путешествует он далеко не в первый раз, а скорее всего, если принять во внимание рассохшийся, скрипящий фургончик, вообще привык жить в дороге и довольствоваться принципом: все свое вожу с собой. И то, что он так легко сбавил ход и окликнул путника, которого видел впервые, уж точно не было актом альтруизма – скорее, надежда на взаимовыгодную сделку, ибо, путешествие в одиночку часто оборачивалось неприятностями для путешествующего. А здесь, был мизерный, но шанс получить бесплатную охрану и, возможно, собеседника, узнать сплетни, пусть и недельной давности, поделиться своими, да и в общем и целом скрасить монотонность и скуку мелькающих пейзажей. Или нарваться на неприятности. Не зря же, в глазах возницы нет-нет, да проблескивала опаска. — Болят, милсдарь, — откликнулся Тони дружелюбно и тут же кинул пробный шар: — В Лисьи ямы на торг едете? «Попал!» — отметил он удовлетворенно, глядя, как на долю секунды брови возницы вскинулись вверх, а из глаз ушла настороженность и опаска. Подойдя к фургончику, он бесцеремонно закинул изрядно намозолившую плечи седельную сумку на облучок и вскочил следом, поудобней устраиваясь рядом с возницей. Тот если и удивился такому нахальству, то вида не подал. Лишь перехватил вожжи, понукнув кобылу, лениво отмахивающуюся от вездесущих комаров. — Значится, вместе поедем, милсдарь ведьмак, — отметил он, скосив глаза на медальон на груди Тони. И дал волю любопытству: — А как же это вы поняли, что торговать еду? А ежли б, скажем, винца с винокурни вез на постоялый двор? Али, сыру там, окороков, с коптильни? — Не-а, — лениво отозвался Тони, расслабленно раскинувшийся на шершавых досках облучка. – Окорока копченые за милю учуять можно, коптильня поблизости только одна, в старой фактории, они всегда при копчении анис добавляют и полыни на угли, чтоб с дымком было. Сырных добавок тоже не чуется: ни кардамона, ни любистока, ни шалфея с оливками. Да и одежда у вас не в том стиле, который простые возчики предпочитают. Видно, что богатая, хоть и износилась. Но все ж не дворянская – те так нарочито свой достаток не выделяют, а недостатки вообще прячут. А вот купцы — другое дело. Так что, купец вы, милсдарь, хоть и проторговавшийся. И заканчивайте уже со своими простонародными: ежли б да мобыть. Вам не к лицу. — Однако, — Изумленно протянул возница. – Так понимаю, вам милсдарь ведьмак и товар предлагать бесполезно? А жаль, жаль. Хорошие эликсирчики. Взять хотя бы этот… Возница покряхтев, перевалился назад, запуская руку в недра фургона, позвенел склянками и извлек на свет небольшой флакон мутно-коричневого стекла, с притертой и залитой сургучом пробкой. Удовлетворенно улыбаясь, покачал ею перед носом Тони. Кобылка отреагировала на движение и, встрепенувшись, рванула вихляющей рысью. Тони рассмеялся, впервые за все время, что осознал себя в новом теле и новом мире. — Да вы, сударь, никак плут и мошенник! Чудодейственные эликсирчики крестьянам предлагаете? От которых и перхоть пропадает, и зубы растут, и бабы молодеют, что и на соседок заглядываться не трэба? — Обижаете, дорогой мой друг, — расхохотался в свою очередь и торговец. – Этот эликсирчик не столь многогранен. Только и исключительно на хорошую потенцию. Чтоб, значит, хер стоял, как каменный, устремившись в небо, аки статуя пророка Лебеды. Что до остального – меру знаем и блюдем. Ну, раз такое дело… Он закинул флакон обратно и шутливо представился: — Мэтр Буше. Странствующий купец. Бакалея, лекарственные эликсиры и татуировки. Ну, это уже кому потребуется. А так, всего помаленьку. «И наверняка специфические товары. Тихо из-под полы. Ну, кому потребуется», — подумал Тони, вслух ответив: — Тони - кот. Ведьмак. Очень приятно. Повозка мерно скрипела, убаюкивающе покачиваясь. Налетающие порывы теплого ветерка приносили с собой с полей при винодельнях ароматы вереска, полыни и оливок, перебивающие запах конского пота и сыромятной сбруи. Вдалеке, у заболоченной речушки, петляющей по лесам и впадающей в Блессюру, орал козодой. Мэтр Буше, нашедший наконец свободные уши, полностью расслабился и увлекся, и дальше поездка продолжалась в атмосфере почти братской. Мэтр Буше выливал на Тони все новости и сплетни, что успел подобрать за время своих странствий. Тони терпеливо кивал, агакал, угукал и изредка клевал носом, не забывая впрочем, поддакивать. Он терпеливо принял опосредованное участие в обсуждении слишком жаркой в последнее время («Не иначе, как перед большой бедой, вот попомните мои слова, милсдарь Тони») погоды. Вежливо похвалил товары и предпринимательскую нотку мэтра Буше. Еще более вежливо (в четвертый раз) – внутреннюю политику, проводимую Анной - Генриэттой, в отношении дворянства и торгового сословия. Восхищенно закатив глаза, выслушал истории про ратные подвиги и благородство рыцарей княжьей короны (и подвязки), в душе скептически хмыкнув на наивное утверждение, что лишь они стоят непреодолимой стеной между Туссентом и армией Нильфгаарда. И внезапно, когда за очередным поворотом тускло заблестели огоньки Лисьих ям, ощутил укол тревоги, отозвавшийся тупой болью за грудиной. Медальон не подавал признаков жизни, что означало лишь одно – чудовищ и магии в деревне нет. Но никто ведь не говорил, что опасность должна исходить только от них. — Останови, — резко бросил он и спрыгнул с облучка, не дождавшись, пока озадаченный мэтр натянет вожжи. — Что случилось, Тони? – Спросил торговец абсолютно серьезным тоном. Немало поколесивший по свету, он привык не сбрасывать со счетов внезапные всплески интуиции, что не раз выручало его в тяжелых ситуациях. И сейчас, несмотря на растерянность самого ведьмака, мэтр Буше уже успел собраться и готовился к любому повороту событий. — Я не знаю. Не могу обьяснить, — Тони настороженно вслушивался в ночную тишину, ощущая как паскудно тянет за грудиной, а по шее непроизвольно начинают стекать капли липкого пота. – Но, думаю, вам стоит подождать здесь. Я… сам схожу. Гляну тихонько. Голос предательски вздрогнул. Страх? Да, курву твою мать растак, ему было страшно. Мышечная память, воспоминания, все хорошо, вот только… Для нее, хоть и привыкшей в своей прошлой жизни, к опасности, такая разновидность опасностей была незнакомой. Чужеродной. А значит, полагаться приходилось лишь на опыт оставшийся от самого ведьмака. Мэтр Буше нырнул в недра фургончика и закопошился там, будто вспугнутая с насеста курица. До Тони донеслись невнятные ругательства, перемежающиеся лязганьем чего-то металлического. Вынырнув обратно, он протянул ведьмаку тяжелый армейский арбалет, заряженный бронебойным болтом. — На вот, возьми. Если что… Тони кивнул, принял арбалет, неловко держа его левой рукой. Облизнул пересохшие губы и быстро, пока решимость не прошла, двинулся к мосткам через речушку, за которой лежали Лисьи ямы. «Лишь бы собаки не учуяли», — мельком подумал он, бесшумно прокрадываясь с подветренной стороны к огороду возле покосившейся хатки, уныло глядящей на главную и единственную улицу деревни тусклыми бельмами окон. Собаки, как ни странно, молчали. Но под плетеным забором копошилось, жалобно поскуливая, белое пятно, при более внимательном рассмотрении оказавшееся тощей девкой лет восемнадцати в порванной нательной рубахе, заляпанной снизу чем-то темным. Расширившиеся ноздри Тони уловили резкий металлический запах крови, и он вздрогнул, задев плечом куст жимолости, обдавший его холодным душем росы. Девка сдавленно пискнула, сжимаясь в комок, и повернулась в его сторону. — Чшш! — Быстро метнувшись к ней, Тони приложил ладонь к ее губам. — Тихо. Я сейчас руку уберу, а ты не ори, поняла? Она кивнула, все еще мелко трясясь. — Что здесь происходит? Да не трясись ты, ведьмак я! «Дурак!» - ехидно каркнул внутренний голос. – «Нашел, чем успокаивать. Они ж ведьмаков почище чумы боятся. Счас как заорет!» Он осторожно убрал руку. Девка не испугалась. И не заорала. Лишь вцепилась в его ладонь скрюченными пальцами – жестко, до боли – и торопливо забормотала: — Харек Вшивый с дружками под вечер пришли… С армии дезентировали, дескать незачем им нильфам служить, они таперича сами себе хозяева. И у их таперича, ганза. А мы им должны платить за эту… Защиту и оборону, вот. Мясом платить, вином платить, девками. Деньгами тож… Дядька Михал спросил, а на кой нам нужна ваша оборона то? А Харек его ножом в брюхо. Взяли меня с Маленкой солтысовой, да поволокли до сеновалу. Меня то быстро бросили – тоща, ни жопы ни сисек, а Маленка она сдобная, беленькая. Ее опосля и на постоялый двор уволокли. Она скрутила руку Тони, больно впиваясь ногтями и снова приглушенно завыла, затрясла головой. – Тише ты, тише! – Тони отчаянно пытался высвободить руку из цепких пальцев. От боли аж искры из глаз сыпались – когти у девки ну точно не уступали кошачьим. – Сколько их? Всего сколько? Где сейчас сидят? Он тряхнул ее свободной рукой за плечо, приводя в чувство. Девка опомнилась. Выпустила его руку и снова забормотала, давясь слезами и соплями: — Двое тут, по улице ходють. Гуторять, что энтот, патруль. Еще двое на постоялом дворе с Маленкой. А сам Харек к солтысу зашел. Про плату говорить. — К солтысу – это куда? – уточнил Тони, чувствуя, как все тело начинает непроизвольно дрожать и изо всех сил стараясь сдержаться, чтобы эту позорную дрожь не увидела ошалевшая девка. — Вон. Тот дом, в конце улицы. – Мотнула она головой. — Стрелковое оружие у них есть? – Задал Тони особенно беспокоящий его вопрос. И уточнил, видя непонимание в глазах девки. – Арбалеты? Луки? — А! Не, нету. Мечи только, да у Харека какая-то топорина огромная на длинной палке. Тони кивнул, выцарапав наконец свою кисть из цепких девичьих пальцев, бесшумным прыжком перемахнул через плетеную изгородь, отделявшую огородчик от пыльной, грязной деревенской улицы и… Замер, столкнувшись взглядом со стоящими неподалеку крпекими мужиками средних летодетыми в затасканную броню нильфгаардской пехоты, с небрежно сцарапанными с панцирей знаками различия. Тихо, медленно выдохнул. Не отрывая взгляда от противников попятился назад. — Глянь-кась, братуха, чего тута вылупилось, – Протянул один из парочки — коренастый, белобрысый, с нелепыми клочками усов под курносым носом. – Ажно цельный ведьмак, шлюха его мать. Нарисовался, хер сотрешь. Второй глупо гоготнул, резким движением обнажив меч. Тони по-прежнему молчал. Внутри разливалась пустота, только отчего-то зрение стало нестерпимо ярким, выхватывая из ночной темноты и кривые, плетни вдоль дворов, с торчавшим на одном из кольев треснувшим горшком; и покосившийся тополь у дома солтыса; и грязную лужицу помоев возле постоялого двора, в которой отражались по-августовски яркие и колючие звезды. Он снова шагнул назад, одним смазанным от скорости движением вынимая из ножен бастард и совершенно автоматически принял на гарду выпад все еще гоготавшего бандита. Выкручивая руку вправо – вниз резким рывком выбил меч из его рук. Пригнулся, уворачиваясь от атаки белобрысого крепыша, вольтом ушел в сторону, сталкивая их друг с другом, и резко, с оттягом, рубанул по горлу смешливого. Снова крутнулся, уходя от струи крови со свистом рванувшейся вверх из перерубленной артерии, перепрыгнул упавшее тело, едва не напоровшись на меч опомнившегося крепыша. Отбил его яростный удар – косой, целивший от плеча к бедру. Снова крутнулся в пируэте, заходя белобрысому за спину и на выдохе вогнал фламберг под его ребра. Несколько мучительно длинных секунд все, что Тони слышал, был противный хруст разрываемых волнистым лезвием мышц и сухожилий и оглушительный скрежет стали по костям. Он надавил, вгоняя волнистое лезвие глубже и провернул, чувствуя, как с лезвия на рукоять и пальцы стекает горячее и липкое. Выдохнул, уперевшись ногой в спину противника и вырвал бастард, качнувшись назад, тяжело дыша и осознав, что даже не запыхался. Белобрысый все еще мучительно хрипел, судорожно скребя ногтями сухую пыльную землю, жадно впитывавшую растекшуюся под его телом лужицу крови, но Тони уже не смотрел в его сторону. Механически развернувшись, он снял с пояса арбалет и держа его в чуть подрагивающей левой руке пошел на постоялый двор. В голове по-прежнему плескалась вселенская пустота, наглухо отключившая все эмоции, мысли, страхи. Дверь постоялого двора надсадно скрипнула. На мгновение Тони замер на пороге, давая глазам приспособиться к свету. Окинул быстрым взглядом помещение, отмечая расположение столов, тяжелых, вытертых до лоснящегося блеска, скамей. Взгляд выхватил недоуменно застывшие фигуры: скорчившегося возле стойки хозяина постоялого двора. Две грузные мужские фигуры со спущенными штанами, застывшие возле распятой на столе голой, растрепанной девки; их удивленные лица, с нелепо раззявленными ртами показались Тони белыми пятнами на фоне прокопченной стены. Он вскинул руку с арбалетом и спустил тетиву, всаживая бронебойный болт прямо в раззявленный рот бандита, замеревшего справа от стойки. В повисшей тишине щелчок тетивы прозвучал оглушительно, как и стук упавшего тела. Оставшийся в живых неловко качнулся, пытаясь поправить снятые штаны, запутался, суетливо дергаясь. Тони быстро рванулся вперед, крутанув бастардом мельницу и, поравнявшись с растерявшимся противником рубанул наискось, распарывая его от плеча, до левого бедра. Бандит коротко булькнул, грузно оседая на загаженный пол. Из распоротого живота вывалился склизкий ком кишок. Тони замутило. Внутри начинал скручиваться тугой узел. Что-то упорно рвалось наружу: почти неконтролируемое, обжигающее своей первобытной необузданной мощью. Он оперся на стол, скользя на выпавших из корчившегося в агонии бандита внутренностях, потряс головой. «Еще один. Остался еще один», — билось пульсирующими толчками в висках: «Не расслабляться!» Тони поднял голову, посмотрев на владельца постоялого двора, судорожно собиравшего с пола осколки мисок, на сползшую со стола зареванную девчонку. На клочья паутины мерно раскачивающиеся под низким бревенчатым потолком. Потом рванул на улицу. Харек встретил его возле дома солтыса. Перехватив наизготовку тяжелую пехотную алебарду с выпуклым лезвием и широко расставив ноги, он сплюнул на землю, просверлив ведьмака угрюмым взглядом глубоко посаженных темных крысиных глазок. Невысокий, но кряжистый, Харек показался Тони похожим на узловатый дуб с такой же, как дубовая кора, коричневатой, сожженной солнцем грубой кожей. — Ну што, падла, помирать будем? – спросил он и тут же, не дожидаясь ответа, ударил сверху вниз, страшным рубящим ударом. Тони отскочил назад, едва успев уйти от блеснувшего полумесяцем лезвия, впившегося в землю почти в том месте, где он только что стоял. Накатила паника, сжимая горло и перехватывая дыхание. Все, что он мог – отступать, стараясь не попасть под мощные удары, каждый из которых мог играючи раздробить ему череп, сломать плечи, вминая их в грудную клетку. Харек вырвал лезвие из земли и хэкнув, ударил горизонтально, справа налево. Алебарда прошла по огромной дуге, почти чиркнув острым концом по животу Тони и оставив на кожаном доспехе отчетливую царапину. Тони сжал зубы. Нечто внутри, не дававшее ему покоя с самого начала боя становилось все мощнее, рвалось наружу, сводя мышцы до конвульсивной дрожи. Харек вновь замахнулся, и Тони в отчаянии отшвырнул давно разряженный арбалет, о котором успел напрочь позабыть и инстинктивно выкинул вперед левую руку, со сложенными в знак Игни пальцами. Жар поднявшийся изнутри волной прокатился через сведенную судорогой руку и выплеснулся наружу, ударив в Харека и мгновенно превращая его в пылающий факел. Тони стучал зубами, глядя на истошно воющее существо, катавшееся по земле в попытках сбить пламя, и пытался разжать пальцы. Пальцы не слушались. К горлу упорно подпирала тошнота. Хотелось упасть рядом с этим бьющимся в агонии обугленным куском мяса и поджав колени к животу жалобно скулить, будто ошпаренная псина. Из дома осторожно выглянул солтыс. Оглядел двор и, вернувшись в сени, вынес вилы. Подойдя к уже сбившему огонь огарку, бывшему когда-то Хареком, он выдохнул и деловито, с противным хрустом вогнал в него вилы. Тони этого уже не видел. Не видел он и того, как въехал в деревню скрипящий фургончик, запряженный ленивой кобылой. Не видел, как робко выползали из домов крестьяне, собирались в кучки около постоялого двора, переговаривались сперва негромко, а потом уже открыто, без стеснения, выкрикивая, выплескивая из себя скопившийся внутри мутный страх. Не видел, как выла над приведенной во двор растерзанной Маленкой дородная солтысиха. Он стоял у плетня, согнувшись в три погибели и мучительно блевал, мечтая лишь об одном – удержаться на ногах и не ткнуться позорно мордой в лужу собственной рвоты. …Проснулся Тони от отчаянного вопля петуха под окном его комнатушки, выделенной ему хозяином постоялого двора без всякой платы. Во рту стоял противный привкус желчи после ночной рвоты, голова гудела и кружилась. Он вяло сполз с кровати, оделся, отметив что благодарность хозяина распространилась и на его одежду: она была вычищена и аккуратно сложена на табурете возле кровати. Во дворе стоял привычный уже фургончик мэтра Буше, выпряженная кобыла мотала хвостом у коновязи, сочно хрумкая овсом. Тони вышел из комнаты, прошел через общий зал, отмахнувшись от предложения хозяина перекусить, чем боги послали. Есть после ночного боя не хотелось, и вообще, при одном упоминании еды, желудок сжимался в комок и начинал предпринимать истеричные попытки вывернуть себя наизнанку. Он спустился во двор и подошел к фургончику метра Буше. — Я думал, вы ночевали на постоялом дворе. – Сказал Тони хрипло. Мэтр вынырнул из недр фургончика, посмотрел на Тони задумчиво, потом приглашающе махнул рукой. Тони забрался внутрь, с интересом окидывая взглядом флакончики с чудодейственными эликсирами мэтра, пучки трав и алхимические ингредиенты, сундучки с какими-то тряпками, явно на продажу, затаившуюся под раскладным столиком булаву, разложенные на самом столике инструменты для накалывания татуировок, самого мэтра, водрузившего на нос странную конструкцию, напомнившую Тони то ли лупу ювелира, то ли очки часовщика и увлеченно дорисовывающего что-то в альбоме с эскизами татуировок. Замер ненадолго, вспоминая, как в прошлой жизни мечтал о хотя бы небольшой тату, но в силу обстоятельств и места службы не мог себе этого позволить. Оставалось лишь мечтать. — А все таки, убиваете вы грязно, молодой человек, — прервал его раздумья голос мэтра. Тони пожал плечами, не желая возвращаться к событиям ночи. Для него это все еще оставалось первым убийством, совершенным на рефлексах ведьмачьего тела, но от этого не переставшим быть болезненным. Кроме того,что-то царапало его изнутри. Какая –то… Неправильность, нелогичность произошедшего. И это настораживало. — И знаете, что я имею вам сказать? – Продолжил мэтр Буше, в задумчивости покусывая кончик гусиного пера. – Ваш знак. Он был… Эмм.. Слишком сильный для ведьмачьего, понимаете? Тони понимал. Не понимал только – почему? И вновь лишь недоуменно пожал плечами. Мэтр кивнул своим мыслям и ловко свильнул с болезненной для Тони темы, подсунув ему под нос альбом с эскизами. — Что ж, — сказал он, лукаво улыбнувшись, — По крайней мере теперь мы точно знаем, что в вас, молодой человек, есть огонь. Кстати, взгляните. Это мой новый эскиз. Мне думается, вам бы очень подошла такая татуировка. Есть в ваших чертах лица нечто… Эльфийское. Воможно, примесь крови, но сказывается, да, сказывается. Так вы взгляните, взгляните. Работа, конечно, объемная, но коль уж нам продолжать путь через перевал вместе, времени хватит. Да, она определенно вам подойдет. Она, как вы. Красива, но опасна. Внешне показывает легкость, изящество, но скрывает острейшие шипы, способные безжалостно ранить… Тони пропустил его благодушное бормотание мимо ушей, взяв в руки альбом и вгляделся. На сером листе разбросал резные ветви стройный пышный куст шиповника, усыпанный алыми как кровь цветами.