Шиповник

      Деревенька выплыла из-за холма неожиданно. Вот только узкая полузаросшая тропка петляла между костлявыми стволами ракитника, змеей обвивая плешью торчавший холм, и вдруг из серого предвечернего марева выплыли потемневшие, грубо отесанные жерди частокола, опоясывавшего пару кривых улочек и хаотичную россыпь покосившихся домов. На воротном столбе сидел нахохлившийся ворон, угрюмо сверливший Тони внимательным взглядом маленьких, блестящих словно агатовые бусины глаз. Тони поежился. Было в этом взгляде что-то совершенно не птичье: холодное, безжалостное и безразличное —абсолютно чуждое, потустороннее. Будто смотрел на него не ворон, а некто, неизмеримо древнее и старше чем это треклятое болото, леса, руины старых крепостей и эльфийских замков, тонким каменным кружевом просвечивавших сквозь замшелые стволы вековых деревьев. Некто старый, как возможно сам Континент. Тони стиснул зубы, машинально выпрямил спину, расправил плечи, чуть задрав подбородок. Шагнул вперед, по-ребячьи дерзко уставившись в глаза ворона. Замер. Несколько томительно долгих минут ведьмак и птица не отрываясь смотрели в глаза друг другу, затем ворон насмешливо каркнул, переступил черными лапами по гнилой жердине, пропахав когтями глубокие полосы в трухлявой древесине, расправил крылья и тяжело взлетел в воздух. Сделав круг над головой Тони, он еще раз кольнул его внимательным взглядом и растворился в сгустившихся сумерках. Тони выдохнул, осознав, что все это время забывал дышать, так и застыв на вдохе, уставившись на птицу немигающими от растущего внутри напряжения глазами. По спине стекла липкая холодная струйка пота. Он моргнул, увлажняя роговицу глаз, прогоняя сухость и легкое жжение и разжал пальцы, с которых в любую минуту готов был сорваться Аард. — Ну вот и познакомились, — процедил он сквозь зубы. Внутри все сильнее крепла уверенность, что это сомнительное приключение станет очередной реперной точкой, с которой начнется новая веха его пути. Он обернулся, но своей странной спутницы не увидел. Ушла ли она в деревню, утомившись ждать окончания его переглядов с вороном, или, как и ворон тихо растворилась в сумерках? Разницы особой не было. Он уже ничему бы не удивился. Шагнув в распахнутые створки покосившихся ворот, Тони на мгновение остановился и осмотрелся. Границы деревни отличались даже от общего окружающего пейзажа – унылого и блеклого – столь же резко, как Биндюга от Боклера. Сухая безжизненная трава, лишенная всяких красок и соков чахлыми островками торчала из серой, как остывшая зола почвы, топорщилась – ломкая и колючая, будто иглы больного ежа. Тони вновь поежился и знобко передернул плечами, прежде чем ступить на такой островок. Показалось, что едва сапог коснется этих мертвых стеблей, раздастся глухой хруст, как от крошащихся под подошвой старых и хрупких, истлевших от времени костей. — Что за блядство? — пробормотал он. — Здесь определенно случился какой-то локальный Апокалипсис районных масштабов. И сказать честно, версия с демонами уже не кажется глупой. И я не знаю, что смогу ему противопоставить, если вдруг… Он прервался, впервые отчетливо осознав размер задницы, в которую умудрился влезть. Что ж, пожалуй, самое время отставить к чертовой матери весь свой былой скепсис и начать вспоминать народные сказания. Что там в них говорилось о демонах и противоборстве с ними? «А ежли хто с энтой тварью противуественной темной ночкой на перекрестке дорог повстречается, — прошелестел в голове дребезжащий голосок старого Хвылько — нищего старика, бродяги и сказителя, ночевавшего как-то раз в таверне Биндюги и рассказывавшего истории разинувшим рты мужикам за миску горячего лукового супа и возможность поспать в тепле, на лавке близ очага, — То одно лишь ему остается: крепче за крестик рябиновый держаться, да молить пророка Лебеду и всех его святых приспешников, дабы беду отвели» Что ж. Пророк Лебеда ему здесь явно не помощник; ведьмаков он, как впрочем и его святые приспешники, не особо жаловал за их угрюмую жестокость, стяжательство, явное нежелание быть нищими, но милосердными и откровенное неумение договариваться с драконами, а рябины Тони, как назло, с собой не захватил. Воздух, тяжелый и спертый, несмотря на застывшую вокруг осень, оказавшийся теплым, как из печки, царапнул лицо, перекрыл на миг дыхание, и Тони явственно почудились притаившиеся в нем нотки рябиновой горечи и едкой гари пожарища. Он снова встал, вслушался в тишину вокруг. Обвел взглядом покосившиеся дома, крытые слежавшейся соломой — такой же серой, колючей и безжизненной, как и трава вокруг. Слепые пятна маленьких оконцев, затянутых тусклой пленкой бычьих пузырей. Засохший куст у кривой изгороди, весь скорченный и пропыленный. Рассевшуюся бочку у стены одного из домишек, в которой покоились кочаны капусты: съеженные, похожие на отрубленные лохматые головы бродяг. И мелькавшие во дворах тихие серые тени, придвигавшиеся все ближе и ближе, сверлившие его пристальным взглядом тусклых глаз, в которых изредка промелькивали странные искры, будто в глубине не до конца потухшего костра, под слоем золы, пробегали крошечные огоньки пламени. — Infernus et os vulvae, et terra quae non satiatur aqua... — пробормотал он вполголоса. Поморщился. Он и в прошлой жизни не считал себя верующим, скорее уж справедливо относился к разряду научных атеистов, а в нынешней и вовсе не горел желанием связываться с кем-либо из многочисленных богов и божков этого мира, но именно эти строки из книги Притчей, внезапно пришедшие в голову, как нельзя лучше отражали окружающую его реальность. — Интересно, что же здесь все-таки случилось? И сколько лет прошло с того момента как… Как эта деревушка, затерянная в глухих лесах, оказалась вырвана из естественного течения времени неведомой силой и застыла, замерла между явью и небытием, на границе жизни и смерти. Тони облизнул пересохшие губы, медленно продвигаясь вперед, в центр деревни, где на крохотном клочке земли, именуемом в сотнях других таких же деревенек, разбросанных по всему Северу ни больше ни меньше как —деревенская площадь, высился грубо вытесанный из камня алтарь, у подножия которого громоздилась горка высохших цветов и оплывшие огарки свечей. А рядом притулилась невысокая сухощавая фигурка в черном балахоне жреца Кревы, украшенном по краю низко надвинутого на лоб капюшона выцветшим золотым шитьем. Жажда накатывала все сильнее, но воду Тони, поразмыслив, решил экономить, Черт знает, на сколько времени он застрял здесь, а учитывая совет, данный ему рыжей пройдохой, и что то мелькавшее в памяти самого ведьмака, что-то из его ведьмачьего прошлого, собственные скудные запасы придется растягивать. Времени. Тони хмыкнул, осознав, как смешно и жалко прозвучала попытка считать время там, где его нет. Он угрюмо окинул взглядом грязную площадь, вдоль которой перекатываясь едва видимыми клубами шелестела невесомая пыль, оседая тусклой пыльцой на алтаре, цветах – ссохшихся и жалких. На рваных опорках и грубых деревянных башмаках неслышно появлявшихся из за углов покосившихся домишек, из кривых проулков людей. Тони встряхнул головой, отказываясь верить своим глазам, но тем не менее, они его не подводили и в этот раз, как и в предыдущие. Люди. Вне всякого сомнения, это были люди. Сотканные из теней и блеклого полусвета. Сухие и зыбкие, словно пыль, едва уловимо шелестящая по земле серой поземкой. Они приближались, издавая такой же едва уловимый шорох, окружая Тони со всех сторон, постепенно теснили его все ближе и ближе к алтарю, к сгорбившейся возле него фигурке жреца и смотрели, смотрели — тем самым взглядом, в которым под видимой бесстрастностью таилась еще не до конца угасшая надежда. Formavit igitur Dominus Deus hominem de lito terrae, et inspiravit in faciem eius spiraculum vitae… Только вот в том, что к созданию этих теней с мертвыми глазами, приложил руку Господь, Тони как раз и не был уверен. — Ч-черт, — проронил он хрипло и отступил еще на шаг назад, срывая с пояса арбалет. Сжал приклад внезапно похолодевшими пальцами. Толпа слаженно качнулась вперед и над площадью поплыл шепот исходивший из сотен пересохших глоток – жалобный, шершавый, похожий на шелест умирающей осенней листвы. «Ни с кем из простых не говори…» Тони отступил еще на шаг назад. Еще на шаг ближе к жрецу у грубого алтарного камня. Вскинул арбалет. Пальцы сведенные напряжением впились в приклад. «Поздравляю тебя, Шарик, ты – балбес» А ведь знал же, что вся эта история пахнет сомнительной авантюрой, с непредсказуемым исходом. Но купился, как последний дурак. Машинально, каким-то извращенно-рациональным краешком разума, Тони отрешенно отметил, что как-то незаметно для себя привык думать о себе в мужском роде, полностью и окончательно принял себя, как Тони – мужчину, ведьмака. Словно и не было никогда то, которая нелепо погибла в чужом теперь мире, затерявшемся среди мириадов других миров. Осталось лишь здесь и сейчас. Он и тени вокруг. Плеча коснулась невесомая почти рука, вяло скользнула по сырой коже куртки. — Ус-стал… Долго ш-шел… — прошелестел над ухом женский голос, болью ударив по каждому напряженному нерву. — Выпей… ммолочка. «Не ешь и не пей…» Тони, будто в дешевом слоу-мо, успел подробно рассмотреть тощую фигуру, с обвисшей от возраста и частых родов грудью, закутанную в серые тряпки, бывшие когда то платьем; скорбно сжатые губы на испещренном бороздами морщин лице; глаза-угли, черные под сморщенными неподвижными веками. Потом палец сжался на спусковом крючке. Звонко щелкнула тетива арбалета. Болт легко пробил старушечье тело, прижимающее скрюченной будто птичья лапа рукой к тощей груди глиняную крынку, и выйдя из спины устремился дальше, почти не утратив скорости полета. Там, где сталь с примесью серебра ударила в нее, хрустнуло, словно сломалась сухая хлебная корка. На миг все вокруг замерло, потом зачарованную тишину разбил резкий стук арбалетного болта, вонзившегося в почерневшую стену сарая. Старуха скорбно шевельнула губами, качнулась с ноги на ногу, поудобнее перехватила крынку и вновь уставилась на Тони немигающим взглядом. — Выпей… с дороги.. — Снова попросила она. Сквозь дыру в ее груди, оставленную арбалетным болтом, просачивались серые осенние сумерки. Толпа вновь шатнулась вперед единым слаженным организмом; сгрудилась, напирая, сжимая его в плотном кольце, обдавая острым запахом пыли, пепла, слежавшихся тряпок и горькой полыни. Чья-то рука уцепилась за капюшон куртки, рванула его вниз, едва не вынудив Тони потерять равновесие. — Х-го-остем моим будь… — простонали из-за спины. — Хлеб раздели… Тони ударил не глядя дугой арбалета; услышал такой же противный сухарный хруст. Рука выпустила капюшон, и он рванулся в единственном доступном для бегства направлении — к алтарю, отшвырнув в сторону настырную старуху, упорно продолжавшую тянуть к нему глиняный горшок с выщербленным горлышком. — Но коль уж речь зашла о проклятии местности и проклятых местах, сиречь: замках, селениях, или просто поместьях, на отшибе стоящих, недурно будет вспомнить главные правила, кои вам жизнь продлить смогут. Итак?.. Наставник Гухарт смотрел выжидательно и пристально, отчего Тони и Альрик поеживались. Быть наказанными не хотелось, и Тони решился. — Нельзя пищу принимать из рук тех, кто там живет? Робко проблеял он. Старый ведьмак ухмыльнулся, кивнул одобрительно: — Почему? — спросил он, и Тони мысленно застонал и выругался. Кажется, без порки сегодня не обойдется. — Н-не помню, — едва слышно промычал он. Старый Кот укоризненно качнул головой и посмотрел в угол комнаты, где у двери на тяжелом дубовом табурете притулилась бадья, с замоченными в солевом растворе прочными и гибкими лозовыми прутьями. — Подай розги, — приказал он. Тони обреченно шмыгнул носом и поплелся в угол. — Ложись, — Гухарт указал пучком розог на услужливо вытащенную Альриком в середину комнаты скамью. Тони тоскливо вздохнул. Гухарт ждал. На стене потрескивая потеками смолы, чадил факел, разгоняя тьму по углам. Надсадно зудел под потолком комар. Негромко поскуливал сьежившийся у стола Альрик. Тони рывком сорвал рубашку, зажмурился и плюхнулся животом на щербатые, занозистые доски скамьи. — Итак, — Раздался над головой спокойный бас Гухарта. Розги протяжно свистнули, опустившись на покрытую мурашками обнаженную спину. Боль обожгла, ударив по каждому нерву. На глаза навернулись слезы. Тони незаметно закусил руку, стараясь не взвыть во весь голос. — Тот, кто по простоте душевной, али по скудоумию своему, либо от жадности пищу и питье из рук проклятого в месте проклятию подверженном примет и употребит, рискует один из нескольких достоверно подтвержденных исходов получить. Primo… Свист розги, ослепительная боль. Тони дернулся, замычал, отчаянно впиваясь в руку. — …Человек, такой пищи отведавший, рискует навсегда в том проклятом месте остаться, разделив проклятье с его обитателями. Факт сей документально подтвержден и зафиксирован был чародеем Освальдом из Брюгге, чей ученик недалекий, в замке проклятом барона Уве Невезучего жареного кабана за ужином откушать изволил. Secundo. Гухарт усмехнулся и вновь вскинул розгу. Удар. Тони заерзал животом по скамье. Во рту стоял кислый металлический привкус крови из прокушенной руки. — Человек может навсегда свою форму утратить и иным созданием стать. Животным ли, птицею, или тварью столь уродливой, что народ в ужасе шарахаться станет и ведьмаков звать, дабы чудище сие непотребное истребить. Будет ли изменение формы постоянным или станет происходить время от времени, будет ли оно иметь привязку к лунным, годичным циклам, сможет ли человек его контролировать или станет разум терять вместе с утерей формы первозданной и облика – только лишь от условий самого проклятья зависит. Tertio… Удар, вкус крови во рту, внезапно раздвоившийся пляшущий огонек факела. И размеренный голос Гухарта, ввинчивающийся в уши, разрывая тягучую пелену боли: — Сии последствия к разряду наиболее тяжких относятся. Но есть еще и не столь тяжкие, но несомненно неприятные. Например, утрата вкуса или чувства насыщения. Сколь бы человек ни ел, никогда сыт не станет. Вечный голод будет его мучить и ни в чем не найдет он удовлетворения. Либо, каждый съеденный кусок станет для него иметь вкус коровьего дерьма, пыли сухой, или еще чего мерзкого. Посему, запомни это накрепко мальчик и не уподобляйся злосчастному ученику Освальда из Брюгге. А теперь. Что ты должен сказать? — Благодарю, наставник, —трясущимися губами пробормотал Тони, сползая со скамьи. Тони отчаянно пробивался сквозь осадившую его толпу полутеней, щедро вбивая в раззявленные черные провалы стонущих ртов кулак, затянутый крепкой кожей перчаток, окованных серебряными шипами. Отбрасывал от себя пыльные тела, пахнущие затхлостью, отплевывался от скрипевшей на зубах пыли. Жесткие руки впивались в куртку, перевязь меча, в волосы, царапали щеки. В ушах шелестел неумолкаемый, нескончаемый тягучий шепот, сводя с ума, выбивая из головы все чудом задержавшиеся там мысли. Иначе, он вспомнил бы урок Гухарта еще раньше, после предупреждения рыжей стервы с лисьей мордой. В конце концов, эти правила были в буквальном смысле в него вбиты. «Вперед, вперед» — гнал он сам себя, и сам себе признавался, что «вперед» получалось скверно. Выходило лишь петлять по заячьи, выискивая любые просветы в толпе, уворачивась от назойливо тянущихся к нему рук и стараясь не споткнуться о валявшиеся на земле обломки заборов, камни, битые горшки и еще какую то хозяйственную утварь, с трудом, но все же продвигаясь к возвышавшемуся над толпой грубо отесанному камню алтаря, в котором ему почему-то виделось спасение. Рванувшись из последних сил, он сбил с ног, отбросил от себя кряжистого мужичка с неопрятными клочками бороды, похожей на гнилую паклю и вывалился к подножию алтаря, прямо к склонившейся над ним тощей фигуре жреца. Потный, всклокоченный, Тони тяжело дышал, жадно хватая ртом воздух, пока не услышал… Тишину. Шепот смолк. Никто больше не тянул к нему руки. Толпа — безликая и серая, стояла замерев в паре метров от алтаря, образуя круг, преодолеть который, никто из них не решался. Тони сел, устало откинув голову назад. Почти стемнело, лишь легкие огоньки свечей робко подрагивали в подсвечниках, не в силах пробить сгущающуюся вокруг тьму « Чего же они боятся?» — подумал Тони. — «Всемилостивую Креву, или… Ее жреца?» И вздрогнул, от прозвучавшего в тишине голоса —скрипучего, но живого: — Полагаю, все же меня, сын мой.