Шиповник

      К исходу вторых суток его блуждания по болотам погода испортилась окончательно. Рассвет был туманным и промозглым. Туман скапливался в воздухе плотной водяной взвесью, стискивал со всех сторон волглым одеялом, оседая на протершейся вдоль швов кожаной куртке, которую Тони надел поверх доспеха, скапливался в складках кожи и ледяными ручейками стекал с волос за шиворот. Тони поежился, накинул капюшон и, подумав, снял с пояса фляжку с крепким краснолюдским самогоном и сделал большой глоток. Самогон ухнул в противно сжавшийся желудок огненным комом, но согрел скверно. Тянуло в сон, и Тони периодически клевал носом, спохватывался, заставлял себя шевелиться, продвигаясь все дальше, вглубь мерзко чавкающей под сапогами болотной жижи, стараясь не задерживаться на одном месте подолгу — ноги тут же обволакивала липкая тяжесть, всасывая в ледяную, опасно пружинящую под ступнями глубь. Утро наступало медленно и неохотно; туман, казалось, и не собирался рассеиваться, сгущался все непроницаемей, становился похожим на сгущенное молоко и значительно ухудшал видимость. Не помогало даже острое ведьмачье зрение. Тони прилагал все усилия, но мог различить окружающую обстановку лишь на пару десятков шагов вперед. Оставалось полагаться только на обостренное в опасной обстановке чутье. Все остальные способы были условно бесполезны: слух то и дело выхватывал различные скрипы, бульканье, шорох сухих будыльев камыша на окраинах топи, чавкающие хлопки пузырей на поверхности мутной коричневой жижи болота, и все это, искаженное туманом, воспринималось чересчур обостренно и близко, хоть на самом деле (и Тони прекрасно отдавал себе в этом отчет) вполне могло оказаться в нескольких стае от него. Медальон вибрировал почти непрерывно — Ийсгит весь фонил сильным магическим излучением, жутко искаженным и опасным. Где-то слева прошлепал утопец; Тони насторожился было, машинально потянувшись ладонью к рукояти бастарда, но уродливое создание почуяв угрозу не стало рисковать — обошло Тони по большой дуге. Мучил лишь мерзкий, особенно неприятный холод, какой бывает ранней весной и поздней осенью, усиленный влажностью болот, да мучительная сонливость. Он снова сделал глоток из фляги и в этот раз, самогон пошел уже намного легче. — Ш-шайзе, — выругался Тони, когда одна из ледяных капель, сорвавшись с носа метко угодила ему за пазуху. — Вот же… Блядство. Голос гулко разнесся по округе, и откуда-то издалека утробным уханьем отозвалась гигантская пиявка. Тони тут же сгруппировался, молниеносно выхватив бастард и застыл, вслушиваясь в окружающее пространство, пока не убедился, что туман снова сыграл с ним злую шутку. Он чертыхнулся и побрел дальше, мысленно костеря майстера Шпигеля и свое неуемное любопытство. От старого замшелого валуна на окраине заброшенного хутора, чьи обветшалые и полуразвалившиеся строения наполовину уже поглотило болото, действительно можно было идти почти безопасно. За прошедшие два с небольшим часа, Тони попалась лишь парочка сонных и вялых от холода утопцев, с которыми он быстро расправился. И глубина топи в этом месте была сравнительно невелика — всего-то по пояс. Вот только поздней осенью, на исходе Велена, или Листопада по местному, подобное путешествие было отнюдь не легкой прогулкой, даже для закаленного ведьмака. Ноги в промокших насквозь сапогах окоченели настолько, что Тони их почти не чувствовал. Впрочем, как и то, что имелось выше колен, но ниже пояса. И хорошо еще, что ведьмаки отродясь не болели такой дрянью, как простатит или цистит. Иначе, поход в описанное в письме «таинственное место» грозил обернуться для него крупными неприятностями и длительной утратой работоспособности. Тем не менее, мерзли ведьмаки почти также, как и простые кметы. И в его интересах было как можно скорее добраться до чертова леса за топью, темной полоской проглядывавшего в прорехах тумана. «На туманника бы не нарваться», — мелькнула запоздавшая мысль, и Тони поежился. Хорошо еще хоть, обычные пиявки в это время впали в спячку и ему не грозит участь Гернихоры, Кровавой госпожи из местных легенд — несчастной принцессы маленького и давно сгинувшего в круговороте времени королевства, погибшей в Ийсгитской трясине якобы от укусов множества пиявок, выпивших ее кровь. Помнится давно, в прошлой жизни, из чистого любопытства Тони, еще не бывший тогда ни Тони, ни ведьмаком, долго расспрашивал их заслуженного судмедэксперта Илью Семеновича Шаца, могут ли пиявки убить человека. Чисто теоретически. На что старый, мудрый еврей Шац, протерев очки, также долго и въедливо пояснял ему, что таки да, могут. При определенных условиях: если попадают в потенциально опасные места, videlicit(1) — гортань, носовая полость, голосовые складки и стенка трахеи, дыхательные пути; если это множественное количество кровососущих и агрессивных разновидностей пиявок, exempli causa(2) — рыбная или черепашья пиявки, и их в конкретно взятом водоеме не просто много, а очень много; либо, если у потенциальной жертвы острая форма аллергии на гирудин или выделяемый пиявками антикоагулянт. Чисто теоретически. «Так што, золотко мое, резюмируя все вышеизложенное, послушай старого еврея и поступи мудро. Если тебе так хочется кого-то надежно убить и шобы сволочь перед этим еще и помучился, свяжи ему руки и ноги и брось в болото. Я тебе таки гарантирую — захлебнется бистро и качественно, и уже не надо изысканных извращений с пиявками». То ли на момент трагической гибели Гернихоры здесь обитали особо опасные рыбные пиявки, мутировавшие до средних размеров аллигатора, то ли все это был сплошной звиздеж, ради создания красивой и грустной легенды, но факт оставался фактом — Шац таки не врал и опытом обладал огромнейшим. Тони же, исходя из своего личного опыта и знаний полученных в свое время от Шаца, склонялся именно ко второму варианту. Гигантские же пиявки, обладали лишь небольшой схожестью с природными оригиналами и являлись по сути бестиями, родственными скорее низшим вампирам, хотя «Бестиарий» ничтоже сумняшеся, относил их к классу трупоедов. «Впрочем, — дополнил он сам себя: — Последние исследования кафедры Естественной истории Оксенфуртской академии вроде бы установили наличие генетической схожести» Но особо философствовать не тянуло — не то место, не те условия. Он сплюнул, растирая покрасневшие от холода пальцы, поправил висевший на поясе и нещадно колотивший его по бедру арбалет с отсыревшей тетивой, и двинулся дальше.       Берег выглянул из тумана как-то неожиданно. Вроде бы вот только Тони плюхался по пояс в ледяной затхлой жиже, едко разившей тухлыми яйцами и трупной гнилью, и вот уже уткнулся носом в густую стену сухого камыша, тихо шелестящего остатками потемневших листьев. Лес нависал над берегом угрюмой стеной. Влажные от осевших на ветвях тяжелых капель тумана сосны, смотрелись искореженными надгробными памятниками на могилах гильдейских купцов, между которых жалкими кметскими крестами торчали тощие стволы осин, берез и ольхи. Медальон дернулся так, словно хотел оборвать массивную серебряную цепь, на которой крепился и умчаться в глубину леса. Тони невольно сжал его окоченевшими пальцами. Замер на миг, прислушался. Из леса никто не выпрыгнул с диким ревом, оскаливая пасть и растопырив когти, и Тони с чавканьем вытягивая полные болотной воды сапоги из липкой глинистой грязи выбрался на берег и поковылял к лесу, оскальзываясь на хлюпающей грязью, сопревшей траве, в надежде, что хоть там будет немного суше. Небольшая полянка, окруженная деревьями, на которой не чавкало под ногами, отыскалась в паре стае вглубь леса, но медальон на груди продолжал биться раненой птицей, а к нему добавилось и стойкое ощущение настороженного, изучающего взгляда, сверлившего спину Тони. Ведьмак хорошенько проматерился со злости и потратил с полчаса на внимательное обследование окрестностей полянки. К его недоумению, не нашел он ровным счетом ничего! Ни гнезд накеров, ни следов эндриаг, ни каких либо признаков, указывающих на логово беса или старого, замшелого лешего. Лишь промокший мрачный лес, нависший над ним спутанными скелетами ветвей. А медальон все не унимался, и взгляд не торопился пропадать, также продолжая изучать Тони, только к общему ощущению настороженности прибавилась малая толика любопытства. Тони плюнул на все и вернулся на поляну. Рук и ног он уже практически не чувствовал — вместо них были звонко стучавшие ледышки — мышцы тела начинала сводить болезненная судорога, и если сейчас не развести костер и не просушить одежду, у него будут все шансы околеть к чертовой бабушке, прежде, чем до него доберется неизвестный наблюдатель. В сотый раз прокляв в душе загадочного майстера Шпигеля, он еще раз облазил окрестности, насобирал достаточное количество валежника, с которого при сжатии хотя бы не текла вода, надрал бересты и расположившись под раскидистыми лапами старой ели, образующими подобие навеса, сложил костер-колодец. Щедро плеснул в середину из фляги со спиртом и сложил еле гнувшиеся пальцы в Игни. Облитые спиртом ветви окутались едким, стелющимся по земле дымом; крохотные языки пламени пробивались неохотно, с треском расплевывая вокруг искры. Тони вполголоса матерился, время от времени вновь взбрызгивая ветви из фляги, пока наконец, яростно шипевшие ветки не охватил еще слабый, но уже не собиравшийся гаснуть огонь. …К обеду поднялся резкий ветер, разогнавший туман. Тони скорчился у костра, зябко потирая прикрытые плохо просохшей рубахой плечи. От распяленных на кольях вблизи огня куртки и кожаного доспеха шел густой пар. Тони вяло жевал черствую лепешку, прихлебывая из фляги, на дне которой еще плескалось немного спирта и время от времени, кашлял, щуря слезящиеся глаза, когда очередной порыв ветра бросал в его лицо едкий дым. Медальон притих и уже не пытался перервать цепь или горло ведьмака, только мерно дрожал и вибрировал, отчего кошачья морда казалось вытягивалась, будто принюхиваясь к чему-то неосязаемому. Чужой взгляд маячил где-то на границе поляны, причиняя неудобства лишь фактом своего наличия. — Итак, — пробормотал Тони вполголоса. — Подведем итоги. Предварительным осмотром никаких следов наличия и пребывания какого-либо вида бестий, характерных для данной местности на территории радиусом в полторы стае не выявлено. И это не может не настораживать, товарищи! По логике, они тут быть должны. А их нет. О чем это может нам говорить? Он подбросил в костер несколько толстых, подсохших на ветру сучьев и поежился от неприятных мыслей. Говорить это могло о том, что: на территории появился некто, превосходящий по силе всех окрестных монстров, вместе взятых, способный взять их под контроль. Подобно той же, не к ночи будь помянутой, Гернихоры. Либо, здесь окопался довольно сильный маг, который зачистил местность, дабы не мешали. Что тоже не добавляло спокойствия. Скорее уж наоборот — кто знает, чем он тут занимается, взять хотя бы ярким примером того же Сореля Дагерлунда, своей алчностью и жестокостью, породившего легенду «Тукайского демона». И третий вариант — пожалуй, попаршивей первых двух — проклятое место. Ведьмак вздохнул, дожевав лепешку. Куртка уже почти просохла и не парила так яростно. Он потянулся к вбитым у костра кольям, чтобы накинуть ее на плечи и замер, так и не завершив движения. Медальон яростно рванулся, указывая заострившейся и вытянувшейся кошачьей мордой на прогалину между скрюченных осин. Тони медленно поднял глаза. На прогалине, обхватив ручонками мокрый ствол молодой осинки, стояла девочка. Обычная крестьянская девочка лет десяти. Рыжая и лохматая, усыпанная веснушками, будто кукушкино яйцо. В стоптанных поршнях, серой домотканой юбке из грубой шерсти, обмотанная рваной шалью, она радостно улыбалась ему, показывая щербинку между верхними зубами, большими и чуть торчавшими вперед, как у кролика. Тони растерялся. Откуда бы в этой глуши посреди болот мог взяться ребенок? Чертыхнувшись, он неловко рванул к себе куртку, вырвав один из кольев и опрокинув его в костер, и быстро набросил ее на колени, прикрывая ветхие подштанники. Потом опомнился. — Какого хера? — спросил он глухо, нащупав рукой бастард. — Ты прибожек? Девочка покачала головой и беззвучно рассмеялась. — Мавка? Лесавка? Аука? Агуара? Девочка заливисто смеялась, качая головой на все предположения ведьмака. — Так, — пробормотал он, — Ничего не понимаю. Но ты ведь не опасна. По крайней мере, для меня. Иначе, я бы почуял. И ты не человек. Ни один ребенок в здравом уме сюда не забредет. И в этот раз, девочка оборвав смех, погрустнела и кивнула утвердительно. — Хорошо. Допустим. — Мысли в голове скакали заполошными зайцами. — Ты что-то от меня ожидаешь? Девочка вновь кивнула, отчего копна ее ржавых, цвета осенней листвы, волос беспорядочно рассыпалась по плечам, укутанным шалью, отлипла от осины и шагнула вперед, поманив Тони рукой. — Мне идти за тобой? — Уточнил он, настороженно. Очередной кивок сопровожденный нетерпеливым притопыванием, и Тони чертыхнувшись уже в который раз принялся впопыхах одеваться, увязая ногами в плохо просохших штанах, путаясь в сыроватых еще кожаных ремешках доспеха. Медальон покачивался от суматошных движений, ощутимо стукая его по груди. Он кое-как втиснулся во влажные, покоробившиеся от огня сапоги, торопливо загасил костер и, подхватив бастард, арбалет и заплечный мешок, двинулся за девочкой. «Однако, малышка неразговорчива», — мельком отметил Тони, больше не пытаясь добиться от нее ответов или хотя бы толику уточняющей информации. Молча шел, отодвигая руками сырые ветки, с кончиков которых капала скопившаяся влага. Думал. И мысли в голове крутились отнюдь не радужные. Чем дальше, тем больше все происходящее начинало попахивать крупными неприятностями, и он уже сам не понимал, почему продолжает упрямо плестись за мелькавшим впереди огненно-рыжим пятном, не делая даже попыток развернуться и, послав неожиданную провожатую Ийсгитским лесом, заняться своими делами. «Интересно, сколько раз я успею пожалеть о своей поспешности»? —угрюмо подумал он. Ветер усилился, пригнав с собой низкие, темные явно снеговые тучи. Тони снова заклацал зубами, когда на его плечо упала снежная крупинка — острая и холодная. «Саовина через два дня», — вспомнил он и поежился. Девочка уверенно скользила впереди, не обращая внимания на начинающийся снегопад — первый в этом году, ни на бьющие в лицо порывы северного ветра. Ее ржавые волосы весело пылали посреди голых стволов осин, отчего Тони иногда казалось, что по мокрому лесу радостно скачет пламя, озорно перепрыгивая между деревьев. Что они уже близко к тому месту, куда настойчиво вела его таинственная спутница, он понял внезапно — по острому толчку в груди и засосавшему ощущению тревоги. Он так до сих пор и не разобрался, что это за шестое чувство, но привык ему доверять — пока что, это чувство еще ни разу его не обмануло. Девочка легко, словно косуля перепрыгнула поваленный ствол ольхи, покрытый густой непривычно яркой для поздней осени зеленью мха. Тони же остановился, будто наткнувшись на незримую черту, отделяющую его привычный мир от чего-то иного, неизвестного и непонятного пока. Она замерла напротив Тони, выжидая, он же не торопился; молча оглядывался, принюхивался, прислушивался, пытаясь понять, что его настораживает, что не так. Откуда взялась эта невидимая, но остро ощутимая граница, пролегающая здесь? Девочка не подгоняла его, не настаивала, не топала больше ногами, как топала до этого, на поляне. Он же смотрел на ту сторону, где стояла она, отмечая все нехарактерные для преддверия Саовины странности: сухую землю, без капли влаги. Траву, густую и высокую, без малейших признаков увядания, типичную для аномально теплой осени, но при этом тусклую и неяркую — будто присыпанную слоем пыли или пепла. Пожелтевшую и частично опавшую листву на очень молодых по сравнению с остальным лесом деревьях — таких же блеклых и тусклых, как трава. Словно там, где стояла сейчас девочка с волосами цвета ржавого железа, уже очень давно не было снегов и зим — одна только тусклая покрытая пеплом осень. В конце концов, он неохотно шагнул вперед и почувствовал на краткие доли секунды, что тело будто прорывается через липкую пелену, сковывающую движения и вызвавшую ощущение, что он тонет в тягучем овсяном киселе, который частенько подавали на завтрак в таверне Красной биндюги. На секунду нахлынула паника. Воздух застыл, сгустился, забив легкие; темные силуэты деревьев поплыли перед глазами, искривляясь в гротескных позах, жадно растопыривая ветви-скелеты, едва прикрытые ржавыми лохмотьями листьев; черты лица стоявшей чуть поодаль девочки смазались и сквозь них на миг проступили очертания рыжей лисьей морды, с любопытством следившей за ним карими бусинками глаз. Тони затрепыхался, задергался, хватая ртом этот тяжелый влажный воздух, судорожно продираясь вперед, и пелена с неохотой лопнула и выплюнула его на ту сторону, к терпеливо ожидавшей спутнице, разочарованно при этом чавкнув. Тони упал на колени, жадно хватая ртом воздух. Медальон на груди вибрировал, размеренно и сильно, наполняя окружающее пространство низким, едва слышимым гудением. — Нахер! — прохрипел продышавшись Тони и поднял на девчонку разъяренный взгляд. — В жопу, слышишь?! К блядьей матери в гузно! Ебись оно все через семь гробов с присвистом в центр мирового равновесия! Я больше шага не сделаю, пока ты не раскроешь рот и не расскажешь хоть что-то внятное. А еще лучше — я сейчас просто развернусь и уйду. — Поздно, — спокойно ответила рыжая бестия серебристым голоском, напомнившим Тони журчание родника. — Ты уже на этой стороне и обратно не выйдешь. Не сможешь. Тони дернулся. Вскочил на ноги, повернулся и с ужасом увидел вместо Ийсгитского леса серую клубящуюся стену тумана. — Так… — Он с яростью развернулся к девчонке, и та невольно отпрыгнула в сторону, вскинув вверх, в беспомощно-обороняющемся жесте тонкую как прутик ручонку. — Ты сам согласился пойти со мной, — прожурчал тонкий голос, в котором Тони почудились горькие, полынные нотки печали, и он остановился, выдыхая. Действительно, сам. Не было ни угроз, ни шантажа, ни обмана — лишь легкая недоговоренность, приглашение и его собственное любопытство. Крыть было нечем. Но и сдаваться просто на волю обстоятельств не хотелось. Да он и не привык. — Допустим, — согласился он. — Тем не менее, это не отменяет того, что ты должна мне хоть что-то пояснить. Хотя бы… — Я ничего тебе не должна, — прервала его девочка. — Ты увидел меня. Тебе стало любопытно. Оставалось лишь позвать и ты сам принял решение пойти за мной. Заметь, я при этом совершенно ничего тебе не обещала и даже не очень-то и настаивала. Она хитро улыбнулась. — И тем не менее, primo — ты пришла ко мне, значит, тебе что-то было от меня нужно, а это уже подразумевает наличие определенных обязательств с твоей стороны. Secundo — ты соизволила утруждаться, чтобы пробудить во мне то самое любопытство, которым сейчас апеллируешь. И tertio — я ведь тоже тебе ничего не обещал; даже того, что не убью тебя, если сочту это необходимым. Видишь, я тоже умею играть в такие игры. — И Тони паскудно ухмыльнулся с явным наслаждением наблюдая, как тускнеет ее улыбка. — Умеешь, — нехотя согласилась она. — Тем не менее, майстеру Шпигелю ты проиграл, даже не начав толком партию. Но признаю — ты прав. Можешь спрашивать. Я отвечу честно и без увиливаний. Только не торопись, подумай как следует. У тебя право лишь на три вопроса, и от ответа на каждый будет зависеть твоя жизнь. Идем, осталось немного. Подумай по пути. Она развернулась и быстро пошла вперед по пепельной земле, где угадывались следы, оставленные кем-то уже давно, но еще не успевшие стереться окончательно. Тони постарался взять себя в руки и сохранять спокойствие и ясность в голове. Он размеренно шагал следом за рыжей девчонкой, прокручивая в голове все имеющиеся у него факты и пытаясь выстроить из них подобие относительно стройной картины. «Итак, на данный момент мы имеем… Две консервных банки и дырку от баранки. От них и придется танцевать. Начнем с места. Что это может быть? Обиталище мага? Отметаем. Девчонка не бестия, это однозначно, но она же не является ни ведьмой, ни чародейкой. Однако, медальон на нее реагирует. Или же он реагирует на общий магический фон самого места и на все его странности? Как бы то ни было, маг не потерпит рядом с собой никого и ничего постороннего, обладающего собственным магическим фоном, способным сбить его энергопотоки». А местность определенно была до крайности странной. Тони до сих пор не мог четко сказать самому себе, что он видит вокруг, что ощущает, от чего исходит давящее, тяжкое чувство тревоги и обречённости, и это поневоле заставляло крепко сжимать ладонью рукоять бастарда. Идущая впереди девочка не издавала ни звука; не слышно было ни шуршания одежды, ни шелеста изношенных кожаных поршней — ничего. Даже учащенного от быстрой ходьбы дыхания, отчего Тони начинало казаться, что это не девчонка — мираж, галлюцинация, порожденная зловонными испарениями Ийсгитских топей. Или дух… Стоп. Дух? Если исходить из этого, то дух кого? Или чего? «Давай, Тони, вспоминай. Она ходит совершенно бесшумно. Она может говорить, но не все. Помнишь — право на три вопроса. Она носит одежду простой кметки, но слишком умна для кметки. И можно сказать, умна не по годам. Слишком зрело рассуждает для десятилетнего крестьянского ребенка. Призрак? Нет. Призраки детей чаще всего впадают в две крайности — или чрезмерная жестокость и агрессия ко всем живым, или полная апатия и утеря вообще какой-либо способности к здравому мышлению. Мара? Чушь. Марами чаще всего становятся женщины, потерявшие своего ребенка, и так и не оправившиеся от горя, а эта мелочь даже не успела войти в подростковый возраст, что уж говорить о детородном» Словно услышав его мысли девочка повернулась и подмигнула ему: лукаво и поощрительно. «Думай, Тони, думай. Она права — от этого зависит твоя жизнь. Морок? Она не раскаивается, не просит прощения, да и что мог совершить ребенок, чтобы мучиться от нечистой совести? Стянуть огурец с соседского огорода? Не Чур, не Беанши, не Полуденница. Кто ты, мать твою? Может…» Тони остановился, обернувшись назад и ошалело моргнул. Тумана не было. Лишь лес, продолжавшийся от места, где стоял Тони, до замшелого ствола ольхи, обозначившего невидимую границу и дальше, за неё, где переходил из тусклого, щеголяющего остатком листвы в мокрый и оголенный, прикрытый прозрачным слоем первого влажного снега. «Не Покаянник», — сокрушенно констатировал Тони. — Я не призрак, — подтвердила девочка чуть насмешливо. Будто услышала его мысли. — Но я дух. Здесь ты не ошибся. — Я еще не решил реализовать свое право на вопросы, — Тони насмешливо прищурился. — А я и не отвечала, — отозвалась хитрая бестия. — Но я решила реализовать свое право на небольшие подсказки. — Дай угадаю — они также идут в количестве трех. — Не угадал. Не лимитировано. Но это не значит, что я поднесу тебе все на блюдечке с голубой каемочкой. — Как же меня достала эта игра в шарады, — с плохо скрываемой злостью пробормотал Тони. Девочка остановилась и посмотрела на него с грустным сожалением: — Я не могу, пойми. Я связана обязательствами и обстоятельствами, и это сильнее меня. Я могу дать тебе намек, кончик нити, но клубок ты должен будешь размотать сам. — Или погибнуть, — дополнил Тони устало. — Или погибнуть. — Согласно кивнула она. Дальнейший путь продолжился в тишине. Полнейшей. «Гробовой», — подумалось саркастично и по спине пробежал холодок, от осознания того, что сарказм в этом непонятном месте вполне может обернуться реальностью. Тишина. Не слышно было шума ветра, не шевелились ветви деревьев, не колыхалась трава. Не было птичьих голосов. Даже вороньего гвалта. Тишина и неподвижность. Мертвая, пепельно-серая земля и неровные, кривые штрихи ветвей, словно нарисованные углем на сером холсте, неумелой рукой ребенка. И странная девочка, неслышно плывущая впереди него в пронизывающей слух тишине. Такой же рисунок — потерянный и нереальный, сросшийся с этой местностью, почти неотделимый от нее, ставший ее… Духом?! — Ты — дух этой местности! — Уверенный голос Тони расколол тишину на мелкие осколки и девочка вновь остановилась. Внимательно посмотрела на него, затем медленно кивнула, и Тони померещилось, что в глубине ее янтарных глаз заплясали солнечные искры. Или, не померещилось? — Это верный ответ, — она улыбалась довольно, как мать, чей ребенок сделал наконец свой первый шаг. — Мы уже почти пришли. И пока у нас есть время, дам тебе бесплатный совет. Ни с кем из простых не говори. Ни у кого ничего не бери — ни в дар, ни взаймы. Не ешь и не пей в их домах. И не верь ни одному Его слову. Она замолчала. Тони опешил, но спрашивать не решился. Лимит вопросов, и кто знает — вдруг заданные спонтанно, впопыхах торопливые и необдуманные вопросы будут в этот лимит включены. Он сухо кивнул и повел рукой, предлагая двигаться дальше.