Бессонница

Кто бы что не говорил курилка склифа самое душевное и сильное место института скорой помощи. Оно видело все возможные чувства, будь то бессилие, профессиональные утраты, удовлетворение от проделанной работы, банальная усталость и радость до внезапного прилива сил. Это было однозначно любимое место Нарочинской Марины Владимировны, ведь оно абсолютно универсально и идеально подходит под любое состояние и компанию (ну или чаще всего гордое одиночество). Тут было хорошо. По-настоящему. Именно поэтому Марина до сих пор стояла на улице, накинув на плечи Сашину кофту и курила. Она вроде бросила., ну или собиралась бросить… где-то пятый раз. В прочем, не важно. Иногда людей пугают совершенно обычные вещи, например, обычная операция, которые здесь проводят чуть ли не каждый день или банальный отказ от никотина. Если вдуматься получше, то пугать может абсолютно все. Грязь на теле, насекомые, клоуны, транспорт, а если оглянуться и посмотреть на свое прошлое, то пугать начнет вся жизнь в целом. Но Марине как-то пофиг, потому что вдумываться она не привыкла и из ее множества страхов сейчас бодрствует, пожалуй, самый глупый и детский. Может и детский, но такой, что пробивает до самых костей, до сузившихся зрачков, потных ладошек и мурашек по коже. Она неосознанно немного сжимает чужую руку в кармане ее халата. — Ты что., боишься? — Саша выглядит очень свежей и чистой, это удивляло ее каждый раз. Для человека, который пережил огромную кучу треша и разного рода утрат оставаться даже визуально такой невинной получалось только у нее. А еще от нее всегда ненавязчиво пахло какой-то природной сладостью. Такой странный аромат, который невозможно полностью прочувствовать, ты улавливаешь его в моменте и не успеваешь вникнуть, как он тут же исчезает. — Немного — Нарочинская только собирается ослабить хватку в своем кармане, но тут же чувствует, как ее пальцы уверенно сжимают. — из детства осталось — получше вглядывается в глаза напротив, на удивление в них нет ничего. Вообще. Ни осуждения, ни недопонимания, ни-че-го. Пустота. — попала один раз под ливень в детстве, пока гуляла, хотя я довольно взрослая была, мне лет шесть было. — Даа, очень взрослая — добрая усмешка в ответ и чужую душу со всех сторон крепко обнимает зло. — Отстань — Марина тушуется и слегка толкает Сашку в плечо. — Гуляла с друзьями во дворе, потом начался дождь, сначала слабый, мы решили, что пока продолжим играть, ведь войны с пиратами важнее сухих ног. А потом гром начался и ребят начали потихоньку разбирать по домам. — А ты? — Ну я же взрослая. И упрямая. — А вот это вообще не изменилось — Еще одни добрые смешинки. Если бы Марине так ответил кто-нибудь другой, она бы наверняка разнесла этого человека, давила бы на самые больные точки и устроила бы целый гайд «как хамить красиво». Правда без кринжа про стоматологов. Но Саше можно. Нарочинская ей разрешает. Разрешает вообще все и только ей. — Отстань — теперь смеется уже Марина и аккуратно толкает ее в плечо — я решила, что, подумаешь, дождик, домой идти что ли. Там за стол посадят, обедать заставят, а потом может и вообще не выпустят. Придумала, что пересижу под маленьким столиком. У нас во дворе стоял для тениса. А потом дождь усилился и началась гроза, потом молния. Ударила в дерево рядом со мной, оно загорелось и упало — Она так хорошо помнила это чувство. Чувство абсолютной беспомощности, родившееся в ней в тот момент по чистой случайности обстоятельств. А случайности ли? — А потом папа пришел с зонтом. Достал меня из-под стола и повел домой: кормить, сушить и ругаться. — Охх, знаю, как Владимир Сергеевич ругаться умеет, наверное мало не показалось — Да я там недолго просидела то, может минут пять, но мне казалось, что прошла целая вечность. Вот, с тех пор боюсь. — Нарочинская немного повела плечом, подставляя тонкие пальцы прямо в поток ветерка, как будто бы ничего важного она и не рассказала. — Ну — ее руку бережно накрывает Сашина — давай тогда бояться вместе — А ты? — ей тепло. И надежно. И даже не от кофты на плечах — Чего я? — Чего в детстве боялась? — Саша мнется и тихонько отворачивает голову. Не хочет. — Да ладно, колись — с теплой улыбкой Марина натягивает кофту и ей на плечо, чтобы точно не замерзла, она такая большая, что в ней помещаются они обе. — Ну в детстве темноты немного боялась — взор снова обращается к ней, аккуратно накручивает свои волосы на палец — ну. как немного, много — делает большой и длинный вдох, набирается сил — всю комнату светильниками завесила и ночниками, пока мама ругалась. Обидно было, что никто не верит тебе, в тебя и твои страхи. А сейчас… сейчас я и сама превратилась в ту, которая не верит и все это таким глупым кажется — прячет глаза за волосами. Не хочет смотреть и не хочет осознавать. Марина тоже не хочет. — Я тоже часто об этом думаю — Марина всматривается в пустоту и ощущает ее на физическом уровне — я бы сейчас сколько угодно бы просидела под таким столиком, лишь бы пришел папа с зонтом и повел меня обедать, но — Саша тыкается носом ей в шею, чтобы знала и чувствовала — она рядом — он не придет и даже не наругает. Никогда. — Никогда тоже очень страшное слово — немного усмехается — сейчас боимся совсем другого, но не менее глупого — их пальцы переплетаются, а может быть и не только пальцы. Может души? Пожар в глазах утихает. — Сейчас боимся будущего, утраты, неизвестности и… — Себя. — Себя. В один голос. Да, точно души. Нарочинская умело продолжает ее мысль. — Когда были помладше, лет в 18, казалось, что еще куча времени, узнать себя и все успеть, а в итоге, до сих пор не знаем кто мы — наверное не случайности. — Знаешь, наверное, наши страхи нормальны, пока они не станут больше нас. — Поэтому — руки сжимаются все крепче и крепче — давай бояться вместе. «Даже темноты бояться лучше вместе Скоро ей вообще не хватит места А нам нравиться не надо Надо вместо слов остаться рядом Хватайтесь друг за друга Мы еще надолго тут Кем бы мы стали, будь мы посмелей?»