В курительной.

Проект снова не заладился. Заказчик мерзко обманул архитектора, не оплатив работу. Теперь в квартире напыщенного торговца краденный интерьер. Кавех кривит лицо как после кислого фрукта. Утонченное сочетание древесины и художественного замысла, в которые он вложил время и душу, исчезли за хлопнувшей дверью. Как вытрясти из вора заслуженную мору? У Кавеха нет бригады и нет защиты в мире бизнеса. У него никого нет. Пятый стакан персикового вина вызывает жажду, и архитектор пьет бóльшими глотками. Ламбад поглядывает на него из-за стойки, и Кавех ловит полный сочувствия взгляд. Улыбается, взмахнув стаканом. Думает, что за небрежностью получается спрятать горе. Судя по реакции владельца таверны, ни черта у него не получается. Не в первый раз, ладно. Фигурка Кавеха выбивается из колорита заведения: зеленого, витражного помещения. Он облокачивает голову на ладонь, единственную опору, без которой разложился бы на столе. Румянец на щеках выдает лихорадку, сжатый кулаки и желваки на скулах — несогласие с воспоминанием: — Я бы заплатил тебе, но ты же не выполнил главное условие контракта, — одутловатый толстяк крутит перед носом бумажкой. Прокладка бюрократии. — Я плачу тебе только в случае полного одобрения. А мне не нравится, мальчик мой. «Никакой я тебе не мальчик, старый хрен» — кивает вместо слов. Потерев переносицу, Кавех сдерживает себя в замке из рук — не заметил, как перенял у соседа вредную привычку. — Послушайте! Давайте обсудим ваши пожелания еще раз, — архитектор сглатывает каждое слово, — и, я уверен, мы придем к… — Мало страсти, мало! — даже не слушает. — Вот смотришь на расстановку мебели, и между ней хочется жить, — а что тебе еще надо-то, кретин? — но не танцевать в… М… Кавех ждет с раскрытым в гневе ртом, пока ему разжуют этот бред и вложат внутрь. — Не хочется тут все испортить, в общем. Даже этот диван — обидно будет пролить выпивку! — и гогочет: ха-ха-ха. — Ты хороший мальчик, Кавех, и талантливый, но опыта мало, кто ж знал. Блондина тошнит от похлопывания по виску. Он отмахивается от физического контакта, взъерошившись как пес. Да какая выпивка с танцами?! Тебе восьмой десяток! — Это незаконно! Вы будете иметь дело с матрами и судом! — заходится в гневе, но старикашка быстро тушит пожар своей бумажкой. — Уберите это от моего лица! — Ты все подписал, мальчик мой, — нагибается ближе. — Думаешь, о тебе не ходят слухи среди дельцов? О наивном и талантливом простаке, которого развести проще, чем ребенка? Кавеха прошибает пот. Он надеется, что не видно побледневшего лица и закусанных изнутри щек. Что сказал этот мерзкий человек? Архитектор ловит брошенный в ноги контракт. Думает на секунду, как повела бы себя мама, но не успевает состроить даже сколько-нибудь спокойную гримасу. — Проваливай, — зачем-то торговец останавливается и кидает очередную подачку через плечо: — пока не научишься внимательно читать. Кавех бессмысленным взглядом смотрит на утвержденный департаментом документ, в котором его подпись тянется по строчке. Юридически старик, может быть, и прав, но Кавеху застилает глаза обида. Его частное бюро существует много лет, но каждый такой раз — как в первый. Он ставит на бумажку пустой стакан. Ценности в ней теперь нет. Сухие остатки вина на дне достаточно жалкие, чтобы пролить их на диван? Архитектор сидит на первом этаже таверны Ламбада в углу, оборудованном под курительную зону. Последние деньги Кавех выпускает дымом в потолок. Он сам проектировал интерьер кальянного уголка по просьбе владельца. Ламбад — новатор по части культурного отдыха, и Кавеху щемит от гордости сердце понимание, что каждый узор на низких диванах, изгиб ножек, сочетание ковра с тонкой вуалью под потолком — его заслуга. И страсти в этом достаточно! Правда же? Прижав к себе одну ногу, архитектор рассматривает покрытие стен вокруг. По технике безопасности он обязан был учесть проходимость воздуха, потому Ламбад позволил из обширной кладовой с окнами и вытяжкой сотворить дизайнерское чудо. Кавех денег с него, конечно же, не взял, потому что… Потому что так проще для обоих. Распространятся об этом не хочется. Он затыкает рот изящной трубкой бесплатного табака. На языке привкус фруктов, а в воздухе витает аромат цветов. Падисара, смешенная с перцем и лимоном. Блондин думает, что за приоткрытой дверью не видно владельца с его жалеющими глазами. Гомона вечерних празднеств не слышно тоже — звукоизоляция помещения на высшем уровне, и Кавех представляет, что в собственном доме — когда-нибудь — обязательно будет также. Мысли о доме заводят его в сегодняшний вечер — еще ранний, обозначенный чересчур тихим возвращением. В голове шумит от несправедливости кровь, вырываясь на щеках пятнами. Еще не слезы, конечно, но в горле что-то надрывается при взгляде на контракт в руках. Аль-Хайтам почему-то дома, сидит прямо на кухне за очередной книгой. Не смотрит — к лучшему. Молчит — без разницы, ведь секретарь осуждение обличает даже в тишине. Плохая идея, Кавех, очень плохая, обращаться к нему с этим: — Мне нужна твоя помощь, — не одно сомнение проглочено перед сказанным. — По части документации ты, вроде, мастер. Кавех прикусывает язык, опуская голову. С каплей крови проглатывает гордость, но держится — крепится, — разворачивая к Аль-Хайтаму бумагу. Сейчас секретарь проверит и скажет, что заполнено не теми чернилами и подпись не по паспорту. Ощущает каждой клеткой комизм ситуации и почти смелеет от мысли, что Аль-Хайтам уж точно шутку оценит. — Соглашение заверено и здесь стоит твое согласие с условиями, — но сосед без чувства юмора и очень серьезный. — Даже с хорошим юристом ничего не выйдет. Аль-Хайтам не знает даже, что случилось, но его короткие фразы прибивают голову Кавеха к груди. На губах застывает ненависть к себе. Сосед как назло в документ больше не смотрит, сканируя взглядом. Кавех сжимается, думая, что на нем используют элементальный навык. Гребанная «вспышка». — То есть помочь ты не сможешь? — голос ломается. Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, и архитектору хочется покинуть порог кухни немедленно, ведь эта поза означает подготовку к прыжку. Атаку блондин не переживет. — В теории заказчика можно привлечь за некорректные формулировки, — секретарь по слову кормит надеждой, ведя пальцем по строчке. — Здесь перепутаны слова. Банальность. У Кавеха внутри расцветает что-то теплое. Он, пригретый сухостью слов, решается поднять глаза навстречу и даже посмотреть в лицо. — Но проблема в том, — следит за мыслью с благоговением, — что ты не удосужился даже прочитать содержание. Здесь от твоего проекта — три строчки. Когда ты научишься читать внимательно? Осталось добавить к этому «мальчик мой», чтобы Кавех сорвался с места. Пересечение глаз, фатальное для него, — ошибка. Аль-Хайтам вцепился и не отпускает. Архитектору хочется рассказать ему, какое отвращение он к себе испытывает и чем жертвует, обращаясь за помощью, но на смену этой мысли приходит другая, более очевидная и родная: он не заслужил помощи. Он сам во всем виноват. Ничего не сказав, Кавех уходит от ответа в бар. Очередное кольцо дыма он выпускает перед собой. Архитектор отдает себе отчет в том, что поступил до невозможности глупо, но задавленная гордость обжигает. Если Аль-Хайтам преподносит себя как всезнающего, то почему так… Почему? Почему Кавех ожидал другого? Он случайно касается пальцами раскаленной установки, а потом давится дымом и шипит. Воспоминания заканчиваются следом за вином на столике. Рубашка, заправленная в узкие штаны, сползла с одного плеча, обнажив половину торса. Архитектор делает глубокие затяжки, проводя дым по горлу внутрь. Заполняет одиночество комнаты и одиночество в себе. Легкая музыка из основного зала таверны доносится сквозь приоткрытую щель — Кавех их видит две и неуверенно подпирает тело локтем, раскинувшись на диване. Ламбад вновь появился в поле зрения: протирает стаканы за стойкой напротив входа в комнату. Архитектор бездумно крутит ножкой, провожая мутными глазами каждое движение чужих мышц. У него интерес чисто художественный, но в голове не вяжется ни одна искусствоведческая мысль из-за алкоголя, а живот сдавливает табак. Внимание с Ламбада быстро соскакивает вниз, к полу — Кавех все-таки на локтях не удержался. Потолок отделан со вкусом. — Есть ли у вас свободное место? — слышит сквозь ночную мелодию таверны. Струнные сонаты перебивает бархатный голос, настолько глубокий, что Кавех не распознает его как человеческий сначала. На что это похоже? — Здесь столики уже свободны, — Ламбад ведет рукой вдоль южной стены, за спиной гостя, но тот — по звуку кажется — даже не обернулся. — Если вас интересует ночлег, в порту есть гостевые. Кавех замечает, что музыку слышно дольше положенного. — К сожалению, добрейший, все закрыто, — от контраста чужого голоса с тишиной архитектор вздрагивает. Его выдергивает из дурманной полудремы звон монет по дереву. Кавех в приоткрытой двери видит только хозяина таверны, который деньги прячет в карман и кивает. Собеседника блондин рассмотреть не может, довольствуется только голосом. Всепроникающий, довольный, лирический баритон: — Благодарю, — и архитектор невзначай затягивается под мысль: может ли такой стать центральным басом? Музыкальное влияние матери, запрятанное в памяти, вдруг всплывает глупой улыбкой на лице. С ней же он встречает незнакомца, распластавшись на диване. Что? Ламбад сообщает гостю — крупный, темнокожий мужчина — о том, что место зарезервировано Кавехом, последнее слово за ним, и уходит. Соскочив, архитектор на мягкое «позволите?» мямлит: — Конечно. Опьянение как рукой сняло, хотя архитектора ведет при попытке встать ровно: спотыкается на ковре, удерживая себя за оголенное плечо. Точно. Наспех натягивает рукав обратно. Собеседник выше его на две головы и похож на каменное изваяние: статный, величественный, не движется. Лишь наклон головы в сторону — выразительный язык тела — намекает Кавеху о чем-то. Архитектор мнется на месте, не понимая. — Позвольте представиться, — пустынник усмехается, чуть опустив подбородок. Исподлобья смотрит даже при такой разнице в росте. До Кавеха поздно доходит, что по обычаю он обязан был поприветствовать вошедшего первым. — Мое имя Аль-Ахмар. Из Кавеха плохой хозяин, ведь перед гостем не кланяется и долго молчит, смакуя имя. Голос незнакомца пряный и глубокий, напоминает глинтвейн в холодный вечер или карамельный коктейль летом. С шоколадной стружкой, как Кавех любит. Вошедший прощает ему нарушение этикета, давая время осознать происходящее. — Кавех, — пожимают друг другу руки. — Вас… назвали в честь Алого Короля? В рубиновых глазах пьяная шутка и потерянный блеск. Пустынник одаривает его взглядом, скользящим по ногам к оголенным ключицам. На секунду аура в курительной мрачнеет, и — точно не показалось! — чужие глаза вместо золота светятся красным. Архитектор чувствует смутную тревогу, но гость улыбается вновь, и ему становится легче. Это всего лишь шутка, а ты повелся, глупый! Мерещится же всякое. — Действительно, так и есть, — баритон ласкает уши блондина. Он хочет сесть, но пятится к выходу, чтобы оставить гостя наедине с собой. Зачем ему мешать своей компанией? Аль-Ахмар поворачивается следом. — Уже уходите, милейший? — Да, да, вы наверняка устали, — а сам понимает, что идти некуда. — И мне уже пора. — Кавех, — прибивает к полу. Открытая спина вздрагивает, и Аль-Ахмар смотрит вдоль линии позвоночника, — останьтесь. Архитектор не может отыскать причину, даже самую незначительную, чтобы согласится на просьбу — из уст гостя это почти приказ, — но вырезанная на подкорке учтивость держит на месте. Ни к чему досаждать человеку, он не сделал ничего плохого, чтобы получить такую никудышную компанию в этот вечер. Нет, нет, он сейчас уйдет, потому что обузой точно быть не… — Вы скрасите мой отдых, Кавех, — уважительное обращение и сладкий запах кружат голову. Пустынник занимает добрую часть среди подушек и один раз хлопает рядом. — Не сомневайтесь. Хлопает второй раз, и архитектор даже пьяный думает о возможной опасности, о странной ауре вокруг загадочного человека, но тепло его слов и мягкий взгляд находят отклик. Тоска в душе льнет к гостю, и пока Кавех садится, проходит вечность, за которую Ламбад приносит новый кувшин вина и меняет кальян. Архитектор с надеждой ловит глаза хозяина таверны, но тот лишь сбрасывает его взгляд плечом. Занят? Недоволен? Плевать хотел? Последнее слово все еще оставляют за Кавехом. Он молчит, провожая спину Ламбада. Гость сливается с тканями, откинувшись на спинку. Кавех на его фоне натянут, как струна. В чужих руках блестит стакан, и свет ламп перетекает на открытую шею и руки мужчины. Его смуглая кожа покрыта огнями комнаты, и скромные светлые одежды не умаляют величия пустынника. Перед Кавехом сидит не простой наемник, а, по ощущению, бог, чьи светлые волосы в косах струятся по дивану. У лица они небрежно лохматые, отстрижены наспех. Архитектор испытывает инородное желание убрать пряди с чужих глаз, но те золотом возвращаются к нему. — Вы недавно были в путешествии? — Кавех убегает от взгляда, рассматривая чужую обувь. Песок да пыль. На сильную голень тоже попало. Аль-Ахмар разворачивается ближе, на периферии напоминая Кавеху прикормленного зверя. — Да, — протягивает стакан. — Я потерял ценного друга. — Это ужасно, — Кавех не спешит отпивать. — Как это случилось? Он не добавляет «если вам комфортно об этом говорить», потому что вид собеседника вселяет уверенность. От него исходит сила духа. Аль-Ахмару — кто мог вдохновиться именем Царя? — внимание к персоне действительно нравится. Улыбается одними губами, и не сделать того же в ответ невозможно. — Она пропала, принеся невосполнимую жертву, но дала мне обещание вернуться, — капля с чужих губ пачкает белый пояс с вышивкой. Кавех ни к месту вспоминает заказчика. Достаточно ли хорош диван, чтобы пролить на него вино? Достаточно ли опыта у Кавеха, чтобы ответить на вопрос? Архитектор следит за гостем чересчур внимательно. Страсть тут точно не при чем. — Я исчез тоже, а когда вернулся, то сразу же отправился на ее поиски. Здорово, наверное, когда тебя отчаянно ищут. Нуждаются больше воздуха — Кавех чувствует это в опаляющей речи. К себе он подобного не представляет даже. Ни капельки. Правда-правда. Не заслужил. — У вас обязательно получится воссоединиться, — искренне рад за будущее человека, которого видит первый раз. — Уверен, она нуждается в вас не меньше, чем вы в ней, Аль-Ахмар. Чужие глаза замирают на нем опять, и Кавех прячется за несколькими большими глотками. Смотреть на пустынника в ответ все равно, что добровольно пасть в зыбучие пески — себе дороже, но Кавеху это желание ближе, чем все разумное. Пересечение глаз — рубины и золото. Аль-Ахмар что-то отчаянно выискивает, пододвигаясь ближе. — Ты близок к истине, — банальности, сказанные Кавехом, для гостя, вероятно, имеют смысл. — Она… почти в моих руках. Запах пустыни обдает лицо. Тепло. Обвороженный, блондин замечает россыпь веснушек на носу мужчины. Может, это игра света или остатки пыли? Кавех одергивает себя раньше, чем пальцы коснутся щеки Аль-Ахмара. Обращение на «ты» звучит уместнее, хотя ему тоскливо терять к себе уважительный тон. Это не спрятать от гостя за дежурной улыбкой. — Сколь похож ты на падисару, — кладет локоть на спинку дивана, — столь и на випариас. Внутри тебя иное, не радость, — указывает в грудь, под ключицами, в сантиметре от кожи. По крайне мере, не «мальчик мой», руки в замке или жалостливое молчание Ламбада. Аль-Ахмар в разговор погружает полностью, обдает вниманием без лишних эмоций. Он от всех предыдущих отличается в стократ, величину его тепла не измерить в единицах. Только если в градусах. Вино бьет в голову. — Как тонко подмечено, — напополам с виной Кавеха делит безграничное желание высказать все. Выстрадать. Показать себя. — Сегодняшний день не принес мне ничего, кроме разочарования и боли. Трещины в хрупком самообладании разрастаются. — Сначала мерзкий буржуаз… Он дал мне полную свободу для творчества, — язык заплетается от внимательного взгляда, — а потом не заплатил положенного. Все из-за этой глупой подписи… Я… бестолковый архитектор. Кавех обвел стол, на котором лежит смятый документ с пятнами вина. Блондин вздрагивает, когда руку перехватывают пальцы гостя. — Твой талант должен быть оплачен по достоинству, — и дыхание спирает от поглаживания костяшек. Душа почти распалась на куски. Диван от сближения тел скрипит. — В мое время ты купался бы в золоте, достатке и любви. Кавех плохо понимает, что это должно означать. Алкоголь и волнение кружат несчастную голову. Он отдает себе отчет в том, что может случится, но от теплого взгляда логические связи распадаются. С ним заигрывают? Его очаровывают? Его хотят использовать? Кавех отстраняется, и Аль-Ахмар не удерживает силой. — Не думаю, что от времени зависит человеческое счастье, — собственные руки сжимают плечи. — Проблема в моем… моих принципах. И… наивности? О Архонты, вслух это звучит еще ужаснее. И смеется. Гость кивает, но не поддакивает и не осуждает — ничего из этого. Аль-Ахмар весь внимание, от которого хочется улыбаться и рассказывать больше. Кавех уже сам не знает, какая из радостей искренняя, ведь от слов мужчины защита трещит по швам: — В благоприятной среде расцветают даже самые безнадежные растения, — мужчина заправляет прядь Кавеха за ухо, следит за потерянным лицом. — Это то, чему она, моя дорогая подруга, меня научила. Даже если ты несешь в себе непосильную ношу, должны быть люди, которые разделят груз. — Я не могу доставлять еще больше проблем, — Кавех не сразу замечает, что теперь держит чужую ладонь на своих коленях. Он отвергает, а потом хватается из последних сил за доброту человека, как за последний оплот перед катастрофой. — Для меня сделали достаточно… Особенно он, этот желчный, бессердечный сухарь… В глазах Аль-Ахмара блестит уже не золото — горит янтарь. — Я обратился к нему за помощью, ведь это секретарь Академии, специалист по документации, мастер слова, ха! — блондин готов размазывать личность соседа, препарировать каждый недостаток, но отчетливо слышит свой же крик: — Ну почему он такой?! Никогда не скажет доброго слова, никогда не поймет… Все было бы проще, не предложи он мне жилье! К чему эта доброта, если кроме нее нет ни черта?! Аль-Ахмар впервые отвлекается, чтобы затянутся. Пар кальяна соскальзывает с его губ. Кавеху в собеседнике мерещится дракон, и он сильнее сжимает темную ладонь — не может вынести отсутствие взгляда. Смотри же. Пожалуйста. Аромат кальяна Кавех хватает носом, запивает алкогольным ядом. Оставайся рядом. — Нежную душу легко прикормить обыкновенным жестом, — Аль-Ахмар впервые полон желания порвать в клочья прошлое, и Кавех не знает — его или собственное. — Но за мудростью, которая притворяется любящей, нет ни одобрения, ни принятия. Она увидеть это не смогла, возвращаясь по каждому ее слову. Кавех машет головой: он никуда не вернется. Ему возвращаться некуда. Его там не ждут и не зовут, а даже если так — все бутафория. Кавех будет здесь. Сотни слов теряют корни и окончания на пересохших губах. Аль-Ахмар неожиданно держит за талию, до упаду сжимая его кожу. Не дает исчезнуть. Оставайся рядом. Мне это сейчас так надо. Кавех раздевает взглядом, оттого закрывает глаза и тянется руками к мужской груди. Дикое рвение. Желание. Пустыня дурманит и заманивает — Кавех сгинет, если его не повести. Если не спасти. Аль-Ахмар ниже спускает руки и целует собственнически, выбрав удачный момент: архитектор от смены положения раскрывает рот. Кавех вздыхает прямо в чужие губы, неумело отвечая на ласку, сводящую с ума. У него кругом голова, когда гость закатывает рукава и умещается между бедер. Пустынник на вкус горчит тоской, с которой резонирует собственная. Аль-Ахмар смотрит оценивающе на пустое полотно перед собой. Кавех прибит к дивану и просит, неуверенный в том, к чему готовиться. Он зависим, но боится, ведь еще не был в таком положении. Хватит ли ему сил вынести? — Расслабься, — руки держат под бедра, ритмично поглаживая, — я помогу. Фигура пустынника перекрывает весь сегодняшний день — или всю жизнь, пожалуй. Оголенный торс расслаблен и Кавех неуверенно касается его пальцами. Аль-Ахмар, перехватив их, подносит к губам, целуя нежно до щемящей боли в груди. Дорожкой из прикосновений ведет выше: по предплечью к ключице. Несколько раз перебирает зубами кожу: не сильные засосы проявятся позже. Аль-Ахмар пробует блондина, даже не избавив от рубашки, и тот честно пытается отплатить равноценной монетой: оглаживает мышцы на спине, трется бедрами. Первое гость пресекает, одной рукой удерживая две кавеховы над головой. Второе — предостерегающим толчком в архитектора. — Я научу тебя принимать ласку, — губы смыкаются на соске, выступающим сквозь тонкую ткань. Аль-Ахмар перекатывает его на языке, всасывая с пошлым звуком. Кавеха бьет дрожь от собственного стона. Пустынник дорожкой поцелуев накрывает следом второй. Если весь день архитектора пытались научить на грубости и пристыдить за глупость, то Аль-Ахмар — подобно божеству — кормит одобрением. Одаривает лаской и прощением. Это сводит с ума. Это балует. В штанах архитектору становится тесно. Аль-Ахмар не удерживает силой, и величину его тепла не измерить в единицах. Только в градусах. Кавеху очень жарко и очень хочется, но пустынник растягивает каждую ноту его голоса засосами на животе. Он играется с пупом, обводит языком выступающие мышцы, провожает поцелуем показавшиеся венки — все, чтобы Кавех извелся в крепкой хватке. — Пожалуйста… быстрее, — в нетерпении изгибается навстречу, толкнувшись в чужой подбородок. Потрогать себя — или визави — необходимо до потери пульса. Кавех всё делает быстро: ест, говорит, чувствует тоже, оттого и не осознает ценность собственной жизни. Он заводится с полуоборота, и его гость — новый сосед — ласково смеётся: — Позволь себе прочувствовать всё, — спускает облегающие штаны архитектора. — Искусство любит время. Кавеху кажется, что Аль-Ахмара этому научил кто-то другой, а теперь он, массируя ягодицы, мягко кусает у невинно выступающей косточки — преподаёт вкрадчиво, очень заботливо. Таз Кавеха все равно бьётся вверх, за что получает укус сильнее. — Безобразие, — пальцы сжимаются на его боках, но мужчина полностью себя контролирует и всё прощает, закидывая чужую ногу на плечо. В руках пустынника оказывается оливковое масло, взятое со стола. Кавех задыхается от нескольких капель, упавших на торс. Сильнее — от вида смуглых рук в блестящей структуре. Он разводит колени в стороны и смотрит снизу вверх, но зрительный контакт не выдерживает, когда палец пустынника проникает внутрь. Масло недостаточно вязкое, и потому Аль-Ахмар подливает больше. Кавех кусает губы, его брови сходятся вместе, когда отвлеченный холодом жидкости и движением мощных костяшек внутри он не сразу чувствует болезненное давление. Аль-Ахмар добавил второй палец, касаясь свободной рукой возбужденного члена блондина сквозь белье. Он любит играться с телом архитектора сквозь ткани, оттого и сжимает чужую головку, вертит меж пальцев, наблюдая за разросшимся мокрым пятном. Кавех дергается, уже не замирая в напряжении, и этот успех отмечен укусом на внутренней стороне бедра — кажется, великая сладость для Аль-Ахмара и самая сильная его страсть. Он выразительно проводит по стволу Кавеха языком — так лев метит понравившуюся особь. Пальцы внутри движутся быстрее, через усилие доставая до мягкой железы — Аль-Ахмар со знанием дела надавливает для этого на низ живота парня. Блондин заходится в стоне и дышит тяжело под чужим напором, теперь свободными руками хватаясь за чужие волосы. Сейчас не то что зачесать за ухо хочется, а сжать в ладонь от шока, но Кавех сдерживается и боится сделать неправильно. С мужчинами он еще не спал, а с богами — и подавно. — Дыши глубже, — Аль-Ахмар не отрывает взгляда от его вздымающейся клетки, каждое движение архитектора вознаграждая толчками пальцев. Ритм сменяется на быстрый, и Кавех при всем желании криков задавить не может. — Вот так, продолжай. Звукоизоляция срабатывает на отлично, когда пустынник гладит грудную клетку одним сильным движением и наклоняется к опрокинутой шее. Аль-Ахмар явно упивается звуками блондина, засосами вынуждая отвернуть голову и прижать ее к плечу. Он настолько рядом, что пресс дразнит член Кавеха, а чужое возбуждение угрожающим размером чувствуется сквозь накидку на поясе. Блондина кроет от проникновения третьего пальца. Аль-Ахмар сразу же переключает движение на свои губы, растягивая кольцо ануса после секундной паузы. Поток возбуждения сплошной волной накрывает Кавеха до мурашек перед светлыми ресницами. Ему точно не хватит сил выдержать до конца, но пустынник этого, кажется, и не требует. Аль-Ахмар нацелен только на то, чтобы вызвать в нем исконное желание. Ту самую страсть. Кавех только сейчас замечает, как мелко дрожит и часто дергает бедрами, активнее двигая пульсирующим членом. По животу пустынника растекается его сперма, но Аль-Ахмар не отрывается от языка блондина, посасывая его и оттягивая в легком захвате зубов. Первый оргазм Кавеха в кальянной — лишь винтик в машине их древнего союза. Архитектор на слабых руках держится за диван, когда его переворачивают на живот. Рубашка бессвязным полотном приоткрывает спину, сметаемая рукой пустынника. Аль-Ахмар пятерней надавливает на чужие лопатки, и с выпущенным из легких воздухом Кавех не сразу осознает, зачем. Ему дурно от дрожи и сонливости, подкатывающей к горлу, но шуршание ткани вырывает из неги. — Приподними бедра, принцесса, — другая рука, такая же маслянистая, подгоняет шлепком. Аль-Ахмар не спрашивает и не уточняет, но все так же учтив — уважение к Кавеху чувствуется даже в дыхании — в своем ожидании. Чувствительный сейчас член блондина не трогает, оглаживая живот снизу, из-за чего тот послушно подставляет задницу. Покрывало на диване испещрено не только сумерскими узорами, но и слюной в зажатых губах архитектора. Аль-Ахмар медлит, выливая больше масла на упругие ягодицы и ребром ладони растирает по ложбинке, еще раз проникая внутрь. Он заботливо размазывает по стенкам смазку, но Кавех чувствует легкую дрожь в чужих руках и от неожиданности задыхается, вжимаясь лбом в диван. Пальцы быстро покинули архитектора с громким хлюпаньем, замененные членом Аль-Ахмара. Кавех вскрикивает в истоме, осознавая только сейчас чужой размер. В нем одна головка, подгоняемая размеренным движением внутрь. Блондин в лихорадке хватается за ткани, извивается, и Аль-Ахмар повелительно шепчет: — Вдыхай, — следовать этому трудно, но Кавех, ведомый поступательным ритмом, хватает ртом воздух. От покрывала к его лицу тянутся нити слюны, и в раскрытом рту ни один звук не задерживается. Отражаясь от стен, собственный голос дразнит красные уши. Кавех выгибается до хруста, по рефлексу хватаясь за ляжки и растягивая себя сильнее, чтобы облегчить проникновение. Аль-Ахмар одобрительно держит его кисти, одним тазом направляясь вперед. — Ах… Я… не смогу… — срывается с раскаленных губ. Член пустынника и по длине, и по охвату заставляет Кавеха просить о помощи Архонтов, но в противовес молитвам собственный стоит уже давно и еще более болезненно. Его сейчас сломает пополам от жара и агонии. — Я… Ах… мар… — Ты почти справился, мой цвет, — чувство наполненности выдавливает из Кавеха скулеж. Пустынник проводит пальцем по краям растянутой дырочки, явно довольный послушанием и терпением своего партнера. Улыбки и почти алого взгляда архитектор не видит, рукой на шее придавленный к дивану, а другой — ласкаемый по углублению головки члена. Короткая остановка прерывается небольшими толчками сверху. Кавех чувствует нутром, что стоическая выдержка Аль-Ахмара дает трещину, и, овладев собой, подмахивает задницей навстречу. Это невинное, казалось, движение для пустынника как для быка — мулета. Он подхватывает скользкими руками бледный таз и тянет на себя, насаживая полностью и времени осознать не дает, когда выходит плавно. И повторяет так снова, и снова, и снова, припечатывая парня, чтобы не дергался сильно. В случае Кавеха его ночной гость — учитель, вынуждающий лепетать как мантру имя Алого Короля. О Архонты, продолжай, Аль-Ахмар. Кавех не знает, от чего сходит с ума больше: бешенный ритм, утробное рычание мужчины, собственные стоны от касания члена к простате — или от всего вообще. Поясница трещит от хватки смуглых рук, а низ живота тянет от истеричной дрочки самому себе, ведь терпеть Кавех уже не может. За это Аль-Ахмар бьет его по заднице. Блондин урок усваивает, но не соблюдает, на дрожащих коленях поддаваясь навстречу. Просит еще, хотя сказать не может, и пустынника это тоже начинает сводить с ума. В собственническом жесте он не сбавляет ритма и наклоняется, чтобы вцепится в плечо, — Кавех боль чувствует не сразу, распознавая возле уха: — Ты принадлежишь мне, — и губы украшают спину «света очей» и «милого друга» вереницей пятен. Кавех от этого кончает, сжимая себя у основания и трясется так, что Аль-Ахмар изливается следом. Никто из них, кажется не дышит. По телу блондина разливается вечность и низменная любовь, а по ногам стекает сперма пустынника. Ее так много. Кавеху липко и странно, но поцелуи в щеку топят все мысли. Достаточно ли страсти в интерьере архитектора? В этой комнате? Зрачки широкие от удовольствия. В полумраке огней блондин чувствует, как Аль-Ахмар укладывается рядом, своим телом напоминая горный хребет. Пустынные скалы. Архитектор проводит по мокрому прессу — своды дворцов — дрожащими пальцами. Теперь Кавех уверен, что глаза Аль-Ахмара вовсе не золото. Нет, они алые. Кроваво-красные. Глаза человека, который сильно чего-то желает. Глаза бога, который понял, что от него все зависит, что он все исправит. Кавех любуется и после смеется. Достаточно ли приятного слова, чтобы переспать с первым встречным? Архитектор не знает, но смуглая рука гладит его спину, привязывая к себе. Пустынник все еще, кажется, не дышит, словно боится потерять образ Кавеха во тьме. Привязывает любовью. Незнакомое ощущение растекается по груди, откликаясь на мольбу партнера. Кавех понимает: от него ничего не зависит, он ничего не исправит. Улыбкой по чужой груди блондин говорит: — Я поведу, — у него под глазами морщины. Между ног еще достаточно влажно от масла и спермы, от которой Аль-Ахмар избавится запрещает. И что он нашел такого в блондине? Кавех наездником восседает сверху, чтобы найти ответ. Его залитое краской лицо расслаблено. Рубашка слетает с его выгнутого тела не без помощи Аль-Ахмара. До блондина доходит смысл слов заказчика, когда член входит снова и на всю длину. Перед глазами мелькает фигура секретаря, в спину которой хочется только смеяться. Ну что, внимательно читаешь, Аль-Хайтам? Парню все еще больно, но удовольствие приходит быстрее от возбуждения пустынника, которое наливается прямо в нем. В виски бьет кровь. Кавех двигаться правильно не умеет, но подмахивает бедрами, упираясь по обе стороны от мужчины. Алый Король — с пьяну уверен в его личности — пожирает и руками, и глазами, и колени ставит удобнее. Он дает Кавеху инициативу, умиляясь напополам с удовольствием. Его методы — ласка и опыт, отточенный, кажется, на одной персоне. Кавеху между стонами хочется верить, что именно он — единственный и лучший в жизни Короля. Иначе откуда тому знать, что архитектор не выдерживает оттянутой крайней плоти с прикушенной шеей? Блондин на мгновение обездвижен, и Аль-Ахмар перехватывает роль ведущего — не упускает момент насладится вульгарной гримасой на милом лице. Грядущая жизнь выпадает из Кавеха в громких криках, беспорядочных вздохах. Бледные ягодицы пустынник сжимает, оставляя синяки, и раздвигает шире. Каменный член пронзает Кавеха с хлюпающими звуками, и в таком положении бредом кажется выпирающий бугорок внизу живота. Архитектор трясется, вывернутый от удовольствия и изнуренный быстрым ритмом. Ему хватает пары движений чужой руки по члену и страстного поцелуя с укушенной губой, чтобы потерять себя. Аль-Ахмар кончает второй раз, сжимая его тело, и Кавех чувствует, что запах его волос глубоко вдыхают. Сам он с раскрытым ртом и влажными глазами отключается прямо на груди пустынника, оглушенный криком своего хриплого горла. Он не чувствует во сне чувственных поцелуев и благоговейных слов, воспевающих красоту лица, утонченность души и благоухание тела. Для Аль-Ахмара высший пир — отыскать наконец свою луну, и высшее благо — стать ее темной стороной. Он проводит с Кавехом остаток ночи, покрывая контур талии метками, чтобы запечатлеть как можно больше своего присутствия. Пустынник думает о совместном рае, об утерянном и вновь обретенном счастье, вылизывая сантиметры кавеховых ног. Мальчик пропах мускусом и его запахом. Архитектор подобен отсветам пылающей мощи, и бог песков впервые за века способен помолиться за благополучие человека. Потому что этот любим. Потому что этот обнаружит утром на багровой груди ожерелье из золота и тришираита — утерянную реликвию Царя Дешрета.