Синяя лирика №1

      Иван Васильевич, самый честный человек, уважаемый профессор и порядочный гражданин… боится до колючего ужаса в обмороженных конечностях. Он даже не представляет, чем заслужил такую участь - нервно оборачивается на свою короткую и безрадостную жизнь, лишенную красок, чтобы вздохнуть от несправедливости. Раньше Иван Васильевич считал, что покуда в доме есть колбаса, а в квартиру не долбятся с неясными намерениями, то и желать больше нечего. Хотя одиночество было настолько велико, что он с радостью отдал бы эту же несчастную палку «московской», чтобы кто-то да и пришел в небольшую хрущевку, поговорить с этим вечно сутулым, вечно занятым, вечно работающим, таким мрачным профессором!       Сейчас за одиночество Иван Васильевич готов отказаться от колбасы на всю свою оставшуюся жизнь, уверенный, что долго она уже не продлится.       Прежде чем пускаться в рассказы о своей настораживающей проблеме, следует рассказать о жизни Ивана Васильевича, чтобы заручиться, что он совершенно безвинный человек, честный гражданин и порядочный профессор - так и он решает по полочкам вспомнить краткую историю своей скудной жизни, чтобы если что, попадя к стражам порядка, выложить все без колебаний.       Родился в Амурской области, с удивительной неустойчивостью к аномальным холодам и отвратительным иммунитетом. Родителей не помнит, имен не знает, в отчестве именуется Васильевичем. В школе учился с отличием, учителя пророчили светлое будущее, но все с грохотом арматуры на заброшенной стройке ломалось о дедовские «плохо». Так и зачахло на корню всякое желание учиться, на этом и закончилось короткое детство, которое и детством не назовешь. Дед воспитывал кнутом и пряником, где пряники были только по праздникам и то с разрешения. Денег в доме всегда было достаточно, теперь уж не вспомнишь, откуда они вообще там водились, но дед упорно твердил, что денег нет и нужно как-то вертеться. Вертелись. Через десяток лет вертеться надоело.       Бросил институт, в который пошел по наставлению деда, и в один день без гроша в кармане умотал во Владивосток. Красивый город, ничего не сказать. Главное - большой. Никто Иван Васильевича искать и не вздумал. Но чужой, такой, что зубы скрипели от злости за неумение приспособиться к жизни. Казалось бы, вот тут должен быть момент, когда жизнь любого честного гражданина идет по кривой - но не Ивана! Иван Васильевич пошел в первый попавшийся университет, нашел подработку, где можно было часами кропотливо возиться с техникой, да еще и деньги получать - совсем сказка. Даже отмыл разваливающуюся однушку, на большее сил не хватило. На большее нужно было говорить с одногруппниками, готовыми снять вместе - а Иван Васильевич был не готов. Они ему с первого взгляда дали погоняло «Грозный», даже когда имени-отчества не знали, и уже тогда с ними все было ясно. Но в итоге его устраивало все, потому что принцип «палки колбасы и крыши над головой» в нем, побитом и обплеванном жизнью, работал с самых студенческих лет и по сей день. С годами он и место работы на "по-приличнее" сменил, и университет закончил, и даже квартирку просторнее взял - вот так и теперь, почти на широкую ногу живет Иван Васильевич. Работа-дом, работа-дом, в монотонном гудении труб и криками под окнами. Так и было до настоящего времени, до тех пор, пока Ивана Васильевича не повысили на работе.       Повышение - определенно повод отпраздновать, даже такому мрачному и закостенелому человеку, как Иван Васильевич. А поскольку праздновать он ни капли не умеет, то решил внести в свою жизнь чего-то нового - хотя это в такие времена, как тогда, очень уж опасная затея.       Проще говоря, Иван Васильевич заменил прогулки ледяным утром и промерзшие автобусные остановки на такси. И сразу он понял, что это не его. Как только сел в чужую машину и, хлопая непроснувшимися глазами, осмотрелся. Мало того, что нервное чувство внутри подначивало, что его в любой момент могут увезти на другой конец города и там же пустить на палки драгоценной «московской». С колбасой сейчас все плохо, поэтому Иван Васильевич даже не знает, будет ли на его труп спрос. Да и еще личное неумение общаться с людьми совсем выбивало из колеи - ну не спросишь же таксиста, а почему это он поехал другой дорогой? Неужто и правда, везет на колбасу?       Он даже репетировал слова, которые мог бы сказать человеку в машине! Несколько раз, каждый день, каждое утро, когда пил крепкий черный чай с четырьмя ложками сахара - потому что может позволить. Сахар, а не планировать речь. Но первый раз прошел тихо и спокойно, второй совсем молча, а на последующих все глупые переживания Ивана Васильевича пропали - молчаливые таксисты только кивали и никогда не съезжали с привычного маршрута. Спустя какое-то время поездок Иван даже сам начал смеяться с себя - что за глупости, в конце концов?       На какую-такую колбасу, на какой другой конец города? Да и вообще, его-то? Иван Васильевич, Грозный по погонялу, прижившемуся с самих университетских лет, питался приторным черным чаем, «ромашкой» и таким зефиром, от одного вида которого у обычных людей скулы от сладости сводит.       Иван даже при возможности питаться мясом продолжает есть сладости. Так какое мясо на нем самом можно собрать? Даже на одну палку колбасы, думается, не хватит. Так что, спустя еще пару вполне комфортных поездок, Иван Васильевич окончательно забыл о своих глупых страхах и переживаниях. Как оказалось, зря.       В один вечер знакомого таксиста не оказалось на месте, и к подъезду подъехала новенькая синяя машина, марки которой узнать Иван не смог. Чуть поколебавшись, он потянул ручку на себя и быстро шмыгнул на место, приняв свою неизменную позицию - молчаливость и пышущая строгость, за которую Иван Васильевич когда-то и стал Грозным.       В салоне удушливой струйкой витал дым сигарет, который явно пытались выветрить, но ничего не вышло. Водитель тоже молчал, но неожиданно повернулся к Ивану с широкой улыбкой-ухмылкой, стуча пальцами по рулю. Иван Васильевич неприветливо пощурил сонные глаза в ответ и нахмурился, пока в его голове мелькали мысли о последних сводках криминальных новостей. Слишком много, от того в голову скоро дало колющей болью. — Ну, не хмурьтесь так, Иван Василич. - водитель ловит гневный взгляд на себе, и пуще прежнего лыбу давит. - чего? Казнить велите?       Водитель от чего-то никуда не едет, только кладет большие такие — да громадные, просто! Такими только трупы таскать и людей в канавах топить — ручищи на руль, устраивая голову сверху. Смотрит с насмешливым интересом, да и в целом вообще никуда не торопится. Иван Васильевич еще больше мрачнеет, слыша, как в уши набатом бьет запущенная страхом кровь. Видимо, придется смириться с колбасой. — Откуда вы знаете? - выдает он идеально твердым голосом, в меру строгим, в меру тяжелым. Ни одной эмоции не раскрыто, никаких переживаний о московской колбасе и трупах, только недоверие и строгость. Водитель широко раскрывает глаза и хлопает ими пару раз в недоумении. — Что знаю?       Что знает? Иван Васильевич закипает и устраивает руки на груди, гневно взирая на безмятежного и чересчур много болтающего водителя. Сколько ему вообще? Вроде взрослый мужик, а посмотришь на всю эту сцену и на нервный смех пробивает. Иван кидает тревожный взгляд на сильные руки еще раз и затыкает свои мысли - на нервный смех больше не пробивает.       Кажется, до водителя доходит с опозданием. Он протягивает недолгое «а-а…» и с оглушающим смехом валится лбом на руль. — Так че, правда Иван Васильевич? - еле отсмеявшись, переспрашивает он. - вы уж извиняйте, но вылитый Грозный! Не удержался. Вам бы на дыбу людей крепить и кнутом их забивать, знаете!…       И снова заходится смехом. Иван Васильевич с каждым смешком мрачнеет все сильнее. Нервно прижимает к себе документы и сминает бумажки ледяными пальцами. — Мы скоро поедем? - строго спрашивает он, когда водитель наконец приходит во вменяемое состояние. Эта ситуация до бесконечности его развеселила, да так, что угрожающая улыбка-ухмылка подтаяла до обманчиво-доброжелательной. — Ну, Иван Василич, так давайте знакомиться. - заместо ответа на поставленный вопрос бросает водитель, а затем протягивает эту свою тяжелую руку через сиденье с этой пугающей полуулыбкой. - Стас.       Иван смотрит на чужую руку, как Ленин на буржуазию. Поднимает суровый взгляд на беспечного человека и сожалеет, что именно сегодня ему приспичило ехать на работу за забытым проектом. Именно вчера Иван Васильевич забыл несчастные бумажки, и именно сегодняшним вечером, когда нормальные люди сидят по домам, он поехал их забирать. В груди клубится ощущение того, что никто никуда не доедет. Стас все потряхивает своей ручищей в воздухе, а когда понимает, что Иван Грозный ручку-то ему жать и не собирается, так сам хватает. С силой сжимает и как ни в чем не бывало улыбается. — Будем знакомы, Иван Васильевич. - после пары секунд активного встряхивания рук, он возвращается на место, глядя через зеркало на мрачного и съежившегося государя.       Улыбается так настораживающе и заговорчески молчит. Они в молчании трогаются с места, и Иван почти позволяет себе выдохнуть, ощущая, как в груди колотится сердце. Но это оказалось не концом! Далеко не концом!       Неожиданно машина свернула и поехала по сплошным буграм, а водитель громко усмехнулся, прежде чем обернуться к бледному Ивану Васильевичу. Они поехали по глубокой глуши, за каким-то пустым заводом, а Иван с запозданием понял, что никогда здесь не был. Сердце ухнуло и упало куда-то к папке с документами на коленях. Точно, колбаса. Руки снова начали подрагивать. — Иван Василич, вы, того, будьте аккуратнее с бомбилами-то нашими. Времена сейчас неспокойные, знаете? - произносит Стас, даже не смотря на дорогу. Приковался взглядом к испуганному Ивану и все жрет.       Так и рождаются криминальные сводки новостей, которые читаются под колбасу из останков научных деятелей. Сердце пропускает удар. — К чему вы это говорите? - произносит еле дыша. Водитель поворачивается на дорогу и еще раз темно усмехается. — Да вот, старый знакомый у меня тоже таксует. - начинает он, выруливая на ровную дорогу. Ивану Васильевичу кажется, что он успел поседеть за эти минуты. — Подвозил он одну девушку молоденькую. - продолжает водитель, довольно щурясь. - ну и переклинило. Вырубил, повез из города. Вывез в околок какой-то, она очнулась, а он ее забил. Расчленить хотел, да зимы суровые, а он не местный. С трупом ее, там заживо и замерз. Руку только откорчевал, даже спрятать успел.       Иван Васильевич за пару секунд сменяет цвет лица с зеленого на белый и обратно, хватаясь пальцами за сиденье. А Стас так непринужденно об этом говорит, будто детство вспоминает. — А мы в Афгане вместе были, в одном отряде… - он хмурит густые брови, вспоминая что-то. - помню его. Нормальный же парень был. Да там такое время было, что у всех крышак тек… Ну и понимаете, аккуратнее надо быть сейчас. Много больных, вот так увезут куда и не найдут потом… Иван Василич, все хорошо?       Иван Васильевич мысленно уже прикинул, сколько будут искать его труп. Если будут, конечно, потому что искать Ивана Васильевича некому. Сейчас его непонятно куда везет подозрительный человек, вернувшийся с места военных действий, непринужденно болтающий о жестоких убийствах. Иван Васильевич всегда подсознательно знал, что если его не забьют розочкой в подворотне бандиты, то это сделает кто-то такой. В общем, во всех случаях его пускали или на колбасу или на что-то еще похлеще. Не было исходов, где Иван Васильевич умирает своей смертью в глубокой старости.       Девяностые, в итоге своем, оставили отпечаток даже на таких людях, как Иван Васильевич.       Он не успел начать прощаться с покойным дедом, как машина повернула на знакомую улицу. Стас еще раз повернулся к нему и вопросительно изогнул брови. — Может, вам водички?       Паззл в голове сложился. Кажется, никогда еще Иван Васильевич так не любил свою жалкую жизнь, как сейчас. Это был всего лишь короткий путь, который проходил по богом забытым переулкам. Сердце болезненно забилось в горле, и он крайне быстро отрицательно закрутил головой и как ошпаренный выскочил из машины, оставляя за собой, на сидении, деньги. От страха ноги не гнулись, и Иван Васильевич чуть не расшиб лицо о каменные ступени, идя в полном непонимании ситуации. Это была последняя капля - больше он не был намерен кататься на этом проклятом такси.       Неудобный автобус? Прекрасно, больше коммуникаций, больше! Долгий путь ледяным утром? Когда-то же нужно начать укреплять иммунитет, а утренние прогулки это отличный старт. Так и думал Иван Васильевич, до тех пор, пока одним утром не опоздал на проклятый автобус и время нажимало на все болевые точки, особенно било мигренью по голове.       И снова - новенькая синяя у подъезда и улыбка-ухмылка пугающего водителя. При виде всей этой сцены Иван Васильевич как никогда ощутил желание опоздать впервые за всю свою жизнь опоздать, только бы не ехать здесь снова. — Иван Василич, а вы кем работаете? - на легке спрашивает Стас, барабаня пальцами по рулю. Ожидаемое молчание безжалостно рушится, на языке еще стоит привкус сладкого черного чая, а пальцы, по ощущениям, сейчас отпадут от холода. Иван Васильевич хмурится, вызывая у водителя смешок. — Вы ж государь, как же я забыл. - сам себе отвечает он. - какая работа, правда? А знаете, фильм есть такой еще… Иван Васильевич метает в его сторону раздраженный взгляд. Со студенческих времен он терпеть не может этот проклятый фильм, от упоминания его скулы со злости сводит и голова начинает истошно пульсировать. — Следите за дорогой, пожалуйста. - вежливо, насколько это позволяет его искаженный злостью тон голоса, произносит Иван. Стас растекается в улыбке и правда переводит довольный взгляд на дорогу. — Слежу я, слежу. - он хитро щурит глаза, а затем резко отпускает руль. - оп! Смотрите, как могу!       Руль тотчас поворачивается, и машина тоже накренивается на скользкой дороге. Иван Васильевич вжимается спиной в спинку и сурово, по-Грозному прикрикивает, еле скрывая в голосе испуг. Да этот водила вообще больной, о ком он еще затирал честному профессору? — Положите руки на руль! Сейчас же! - Иван наотмашь бьет в спинку водительского кресла, пытаясь достучаться до смеющегося Стаса. Тот только протянул руку к магнитоле, выкручивая громче нынешний хит, «Два кусочека колбаски» золотой "Комбинации". И закачал головой под мелодичный женский голос, словно и не слышит недовольных возгласов. Иван Васильевич совсем позеленел. — Что, Иван Василич, не нравится песня? - заметив изменения в чужом лице, произносит Стас с довольнейшим выражением лица. Зато руки на руль вернул, змея подколодная. Иван Васильевич думает, что этого человека будто вообще ничего не трогает: вот сейчас их остановят за переулком, поставят обрез к голове и скажут, мол, все что есть показывайте, граждане. А этот водила усмехнется-улыбнется, откинется на сиденье и в полной идиллии закурит свой "Космос" ленинградский, выпуская дым в чужие лица.       Но пока им смерть не грозит, а Стас подтанцовывает под припев, бубня себе под нос, еще и кидая насмешливые взгляды на Ивана Васильевича. — Эх, два кусочека колбаски… у тебя лежали на столе… - он прищелкивает языком. - Иван Василич, а какую музыку изволите слушать?       Уж точно не песни про колбасу, не теперь. Иван Васильевич выдыхает, переводя взгляд на подмерзший пейзаж за окном. — Высоцкого люблю. - отвечает запоздало, засмотревшись на детей, скользящих в школу по утренней улице. Завернутые по самый лоб в шарфы, в валенках, больших куртках… Есть в них что-то, заставляющее тоску в груди шевелиться. — Так и думал, что вы каких-нибудь бардов слушаете. А я вот "Наутилуса Помпилиуса" люблю. Земляки мои, знаете таких?       Иван сидел молча, вперив взгляд в окна. Не сказать, что он был слишком незаинтересован, но идти на разговоры с такими сомнительными кадрами довольно опасно. Так говорил дед пару раз, когда маленького Ваню чуть не увел сомнительный мужчина в большом пальто, так говорили в школе, так говорили в институте, так говорят по радио и в газетах… А Иван Васильевич слишком примерный гражданин, чтобы вести себя как кошка. Если одна жизнь пойдет на колбасу, то еще восьми не останется - а жаль. Иван никогда не рисковал. С таким человеком - обманчиво-добрым, обманчиво-пугающим - хочется сделать какую-нибудь глупость. Сказать, по крайней мере. Он крутит-и крутит-и крутит эту мысль, все смотря на проходящих детей. Стас незаинтересованно взглянул на улицу, проследя за чужими глазами. Усмехнулся и выдал: — У нас таких детей называли чересчур облюбленными. - кидает он, ловя на себе быстрый взгляд Ивана Васильевича. — Каких - таких?       Спрашивает совсем тихо, будто одновременно хочет и не хочет говорить, может, но боится. Водитель стучит пальцами по рулю. — Укутанных в двадцать шалей, в куче шарфов и трех подштанниках. - он произносит это, как само собой разумеющееся. - я до четырнадцати лет в детдоме прожил, а такие богатства доставались не всем. Их обычно родственнички таскали, а были круглые сироты. Вот и чересчур облюбленные получались… получали тоже.       Иван Васильевич кратко смотрит в затылок водителю, хмурясь. К горлу подкатывает липкая жалость, в голове всплывает статья, прочитанная накануне в научном журнале, от чего-то, про психологию. У него самого детство не клубничное было, от чего других жалеть - ума не прилагает.       Но по всем законам одноразовых знакомых в ответ на откровенность нужно сказать откровенность, желательно, того же характера. Иван, конечно, не знал, когда эти законы стали для него не пустым звуком. Но таксисты - они тоже одноразовые друзья, так? Даже если с другими такими Иван Васильевич и парой слов не перекинулся. — У меня тоже теплых вещей не в избытке было. Дед говорил, что денег нет. А зимы жуткие… сейчас не такие.       Иван Васильевич замолкает, когда на него возвращаются чужие глаза. Стас довольно усмехается ответной истории из детства. — Откуда родом, Иван Василич? Не из местных. Угадал? Иван себе повторяет, что пустых диалогов заводить не нужно. — Не местный. - неохотно отвечает он. - Амурская область. Водитель кивает, удовлетворенный ответом. Щурит глаза, молчит, а Иван Васильевич уже настораживается, думая, что еще может выкинуть этот кадр. Но Стас словно о чем-то усиленно думает, так, что даже подозрительно долго молчит. Остаток поездки проходит в жужжании магнитолы и новомодных песен, названий которых Иван Васильевич не знает. Он так долго ждал этого молчания и тишины, но когда получил, то испугался - все это слишком мрачно и настораживающе. Снова начал незаметно озираться по сторонам, но с пути машина не сворачивала.       Уже выходя из машины, настороженный Иван Васильевич слышит за своей спиной: — А я с Урала. Свердловск. В смысле, Екатеринбург. - в голосе звучит сомнение, а потом, уже тихо, добавляется: — Хуйня, а не название, если честно. Я, в любом случае, в Свердловске родился.       Иван Васильевич молчит.