Синяя лирика №1

      Это определенно должна была быть их последняя встреча, но словно сама Судьба мусолит бедному Ивану Васильевичу нервы. Он снова начал ездить в забитых автобусах, бежать ногами по земле и все прилагающееся. Но в один день, сонный Иван Васильевич остановился в осыпающемся подъезде и пристально всматривался в подоконник. Дешевая краска со временем покоцалась и осыпалась, форточка скрипела, а между окнами навсегда залипла мумия мухи, которая лежит там столько, сколько Иван себя помнит. Всматривался он в этот подоконник, без конца помышляя о ремонте, но кому на его этаже вообще этот ремонт, кроме него самого нужен-то? По соседству с одной стороны живет полуслепая старушка, с другой - студентка, которая своим истощенным и замученным видом пугает весь дом. Иван Васильевич думает, что если дать этой девушке краску, то бедная будет долго хлопать редкими ресницами, прежде чем сунуть кисть с краской в рот. Или упадет замертво от едкого запаха. Поэтому уже какой год компаньонов на этот злосчастный ремонт у него не было…       Неизвестно, нужно ли вообще о нем думать. Но Иван Васильевич думал. Думал до тех пор, пока не поднял глаза чуть выше, удивленно их округлив.       Весь сон как рукой сняло, когда во дворе нарисовалась знакомая «новенькая синяя». Он даже потянулся и протер заспанные веки пару раз, а потом подумал о глупых совпадениях. Подумал о не-глупых жестоко изувеченных, неопознанных трупах, о бандитах, о криминальных сводках…       Ивану Васильевичу как никогда захотелось вернуться во времена, когда ни о каком такси и речи не было. Когда мерзкий испуг, поселившийся в груди, еще не успел стать обычным состоянием.       Он намеревался быстро пройти мимо машины, но водительское окно чуть опустилось, и до него долетел знакомый голос с усмешкой-улыбкой. — Иван Василич, садитесь, подвезу. Чего вам по холоду на эту остановку тащиться? - звучал водитель до ужаса подозрительно. Ивана как к земле прибило: остановившись на месте, спиной к машине, он молчал. Из машины доносился знакомый мерный стук пальцами по рулю. — Нет, спасибо. - выдохнув, сдавленно произносит Иван Васильевич. - мне не трудно дойти самому, тем более, я ничего не брал с собой. Невозмутимый ответ прилетает незамедлительно: — А я вас по хорошему знакомству подвезу, просто так. Да и по пути мне тут.       У Ивана сердце, уже привычным ощущением, валится в самые пятки. Рано утром приехал к чужому подъезду, подвозить незнакомого человека даром, по доброте душевной? От мрачного ощущения внутри Иван Васильевич молчит и не смеет даже двинуться. — Садитесь уже, я ж не кусаюсь. - насмешливо прилетает следом. - иначе на свою эту царскую должность опоздаете.       Ну, вот, теперь начался шантаж.       Иван Васильевич мысленно побил себя от собственной глупости, что дернула его когда-то попробовать ездить на такси. Взвесив всю свою несчастную жизнь за считанные секунды, он мигом очутился на привычном сидении. Хотел было зажмуриться, но внимательный взгляд уцепился за изменения в машине. Точнее, в водителе.       На руке Стаса красовались увесистые, кричащие о цене, часы, а на плечах была новая кожанка. Определенно новая, вот видно новые вещи - даже те, которые сделаны так, чтобы казаться заношенными. И запах сигарет в машине поменялся. Поймав бодрый взгляд водителя в зеркале заднего вида, Иван Васильевич тотчас все понял.       Меньше это его муки не сделало, только подтвердило все догадки - не особо лестные, разумеется. Обрадовало - обобрали не его. Или вовремя Иван отказался от такси, в котором не по своей воле оказался вновь, или был слишком нервным. Может, заставь его какой-нибудь бомбила на окраине города выкатить пол годовой зарплаты за поездку, он там бы и упал. По крайней мере, это все что есть у Ивана Васильевича. Модных и популярных вещей у него нет и не было никогда, слишком дорогих безделушек тоже. Его и обобрать-то жалко, что с такого брать-то?       Может, от того подобные личности, как этот Стас, не бегут за ним, когда прижимает желание быстрой наживы.       Иван Васильевич должен радоваться, но в последнее время его перестало радовать вообще все. Даже мысли о возможном ремонте несчастного подоконника. — А вы служили, Иван Василич?       Иван Васильевич поднимает скептический взгляд на водителя, понимая, что цена за поездку - если не деньги и не пробитие в легких, то и без того растерзанные нервы. Левый глаз запульсировал.       Когда дед напивался, он подсаживался к маленькому Ване и начинал многочасовую шарманку об армии. Потом о войне. Во всех красках, даже когда ребенок глубокой ночью плакал и просил перестать. Дед, всю жизнь прививавший режим, именно в эти моменты забывал о многолетних привычках. Мог говорить про это до самого утра, иногда под утро трезвел даже, а иногда засыпал прямо возле детского дивана.       Глаз еще раз дернулся. — Нет, не служил. - стоически выдержав накатившие воспоминания, отвечает Иван Васильевич. — Я тоже не служил. Там был, а так не служил. - с задоринкой отозвался Стас, настукивая какую-то мелодию по рулю. В магнитоле ненавязчиво гудела новая песня, а значит новый сборник. Ивану даже напрягать мозги не пришлось, чтобы понять, что «там» - это где людей убивали. Где, имеется в виду, воевали.       Хмурится, грея руки в широких рукавах пальто. Говорить нельзя, думать нельзя, спрашивать нельзя - а хочется. Но, все-таки, о таком расспрашивать неприлично, наверное. Потому что сам Иван на войне не был. А приезжие «оттуда» таких, как Иван, убивают, между прочим. Об этом вам никто не скажет, но каждый это знает - если не сам видел. А Стас как раз из приезжих «оттуда».       Поэтому Иван Васильевич утрамбовывает в себе все вопросы и многозначно молчит. — Был у меня знакомый просто… - весело начинает Стас, и Иван Васильевич мысленно стонет от безысходности. Как в детстве. - на вас чем-то походит. Служил. Прибрали к нам, танкист… Ну, не дожил он полмесяца. Винтом поехал, его усмирять собрались, а он упал, и голову разбил. Смешно вышло, получается…       Иван Васильевич мутным взглядом очертил водительскую фигуру и мысленно перекрестился. В бога Иван Васильевич не верит, но для надежности порой требуется опора - а где ее в такое время найдешь, как не в вере? Сердце бешено колотилось, а с языка срывается вопрос. Совсем без раздумий, что страшно. Вопрос, за который Иван Васильевич еще долго себя корить будет. И корит по сей день. — Не дожил полмесяца до чего?       Слова звучали размеренно, не испуганно и неторопливо, но только мнимый бог, которому Иван Васильевич покрестился, знает, как ужасом сдавило горло после этих слов. И даже не от возможной реакции на это, а от того, насколько бездумно и беспечно профессор ляпнул это. Стас коротко смотрит на него через зеркало, одобряюще кивая. Видимо, настроение у водителя и впрямь удивительно хорошее. — Дак это ж контрактники все. Полмесяца - и домой отправился бы. - протягивает он, стуча по рулю пальцами. - люди на таких сроках жить стремятся, а он… Тц. Ну, говорю ж. Да нормально в целом было… Жили как-то. Это щас с Чечни едут, там вообще… Загрузили меня одни, мол, там только вилки отлетают.       Какие вилки? Иван Васильевич мрачно скосил глаза на Стаса, заходящегося в пугающем азарте. Дальше поплыл беспрерывный поток речи, настолько затянувший говорящего, что тот забыл о всяких приличиях. Совсем скоро уши начали подвядать от обилия мата, а при попытке вслушаться и понять о чем идет речь, Иван спотыкался о кучу говора и жаргона.       В школе его - увы ли? - обучали только русскому. — К слову, вез я как-то бобрика донского, жмурика. Ну, прям Толик-Толик, ни дать ни взять. Смурной только, забитый, но меня не напрягло, я с любым потрещу если приспичит. А ехать там часа три надо было, не меньше. Я ему сразу вставил цену, мол, так и так, а он мне сразу деньги, вот и вот. - Стас оторвался от дороги, прожестикулировав что-то неясное в воздухе. - я его мутить не собирался, чесслово! Он на меня брезгал-брезгал лупетками, а потом как давай по ушам ездить… Че-то послушал его, грузанулся, подумал, мажется, что ли, а он с Чечни…       Иван Васильевич брезгливо покривил губами. — Простите, а что значит «бобрик донской»? Стас усмехается-улыбается: — В смысле, тормознутый паренек, тупит. Говорю ж, подумал, он колется чем. Как начал мне затирать… Ну, они все там бескрышные. Как повалил мне на ростовском говоре своем, а я на него зырю - ваще не одупляюсь. Что сначала про трупов мне, потом про унки, потом про какие-то-че-то-там уборки… Ну, я прикинул, зарядил ему и на трассе оставил. А хули он мне мозги шизовал? Такие гудки на ветер не бросают. Подфартило мне тогда, не спорю, но не хотел я этого… Сами они, провоцируют. Так и лезут, черти бесючие, а кулаки-то чешутся! Подкрасил его знатно. Заслужил. Я ж ему сам сказал, откуда. А он аля-улю мне, ни бе, ни ме. Тьфу, блять.       На последнем слове машина останавливается у знакомого учреждения. Иван Васильевич пару секунд бездумно глядел через стекло на ступени, слушая тишину. Водитель тоже молчал, но молчание у него такое-эдакое ожидаемое и желаемое, такое вкусное, на вдохах и выдохах, что молчать так хочется всегда. Потому что натрещался по самое не хочу, а теперь наступил момент, когда можно шумно повздыхать после такого словесного недержания. — А вы якут, Иван Василич? — А вы бурят? - все также находясь в легкой прострации, в тон водителю отвечает Иван Васильевич. Стас комедийно заламывает брови. — Нет, я с Урала. - и усмехается.       Теперь-то точно должна была быть их последняя встреча! Потому что больше такого Иван Васильевич мог и не выдержать. По утрам он подольше оставался за столом, потягивая приторный черный чай. Ковырял ногтями клейкую скатерть, меланхолично глядел на жужжащий «ЗИЛ» в углу, считал трещины на кружке и в потолке… Думал о научной работе, которую ему поручили расписать, думал о том, что нужно купить колбасы, думал о ремонте подоконника в подъезде… А с подъезда снова была видна «новенькая синяя».       Опять ухмылка-улыбка, опять «Иван Василич, давайте подвезу?».       У Ивана Васильевича была тонна аргументов, почему ему не стоило принимать эти жесты доброй воли. Первый и самый главный - ничего в контактах с бандитами хорошего нет. Если не содрут последние выплаты, то убьют ради забавы - а больше с профессора и взять нечего. Этот и был заключительным - а зачем такому скользкому человеку кружить вокруг честного Ивана Васильевича? Может, это новая мошенническая схема, в которой Иван Васильевич станет первой жертвой. Видимо, очень хитрая - продумать, что она может дать бандитам, он ума не приложит. Выкуп за него просить глупо, да и у кого? У коллег? Даже звучит смешно. Вывезут в лес одним утром и убьют без причины, и придет конец Ивану Васильевичу.        С очередным утром он уже тоскливо начинает думать о том, когда его уже убьют и как это будет: может, чем-то тяжелым по виску, а может, будут долго и кропотливо срезать тупым скальпелем кожу.       Мысли эти уже перестали быть слишком мрачными, особенно под водительское щебетание из поездки в поездку. Денег Стас тоже не брал. Может, копит долг, думал Иван Васильевич. Думал и слушал.       За несколько поездок Иван Васильевич услышал с десяток историй уральских, потом с десяток историй с фронта, а следом с десяток историй классического бомбилы. Одна была хлеще другой, от того он непроизвольно вздрагивал каждый раз, когда Стас начинал свою шарманку.       Начинались они все практически одинаково, с «был у меня один знакомый..» или «случилось со мной однажды…». И каждый раз Иван Васильевич думал, что хуже некуда. — Был у меня один знакомый, нарколог… слышали что-нибудь про бездомных детей-наркоманов? Ну, в лесу которые жили?… Или — Подвозил я как-то двух бритых с зоны. Доходяги какие-то, но шишковатые больно, взгляды колючие, я и молчал в тряпочку. Они меня прокатили по всем кордонам не обтертым, по всем притонам оттаскали… еще и на наварчик, по ходу, кинуть хотели. Ну, я им и кинул… Или — Было дело, привез дядя тротил. Мне лет пятнадцать было, а он преспокойно себе отлеживался в гараже. Тротил, в смысле. Двенадцать килограмм, ух! Поигрались. Все до грамма взлетело на воздух. Шуму много было…       Но каждый раз был хуже предыдущего. А заканчивал Стас все усмешкой или тюремным анекдотом, который в антураже ранее сказанного мог звучать даже смешно. Иногда Иван Васильевич сдавленно и слабо усмехался, чем вызывал у водителя еще один поток шуток. В какой-то период, когда Ивана Васильевича никто не собирался убивать, а Стас все продолжал задаром возить его, все было в порядке. В смысле - в порядке? Вошло в привычку, по-другому говоря.       Гудит по утрам на кухне ЗИЛовский холодильник, как гудит по утрам стасовская «иномарочка» - как он ласково ее называет - новенькая, синяя. В холодильнике, к слову, закончилась колбаса, а у Стаса во всю «Комбинация» на повторе с их колбасками не затыкается.       В таких поездках Иван Васильевич на теории научился: менять масло в двигателе, заводить жигули без ключа, заводить машину с «толкача», прогревать машину в шестидесятиградусный мороз и собирать с нуля коробку передач.       И это все при том, что водить Иван Васильевич не умеет и никогда не собирался, не сложилась так карьера и судьба, всегда по боку ему были машины. А вот Стас машинами горит, и, кажется, даже не замечает мигающего молчания собеседника, когда с азартом объясняет что-то.       В целом, душа в душу они каждое утро рабочего дня, не сговариваясь, встречались у подъезда. Иван Васильевич медленно оттаивал в убежденности своей скорой смерти, а рассказы Стаса словно ждали своей участи быть рассказанными всю жизнь, поэтому лились нескончаемым потоком.       А в один день Стас пропал. В одно утро, разумеется. Но поскольку в их странных взаимоотношениях бесплатного таксиста и молчаливого пассажира не было никакой инициативы, кроме непонятных утренних покатушек от дома до работы, Иван Васильевич даже не знал, стоило ему волноваться или облегченно вздыхать. Все вернулось в умиротворенное спокойствие, во времена, когда никаких таксистов не было, историй про убийства и грабеж тоже, никакого Стаса в новомодных джинсовках, курящего ленинградские «Космос». Можно было даже перестать думать о своей скорой смерти и о изощренности, с которой она могла бы быть совершена. Но Ивана Васильевича как подменили - хотелось выть на луну.       Каждый знает, что если будет человек жить в одиночестве всю жизнь и помрет в одиночестве, то ничего ему не будет. А если человек поживет хорошо, а потом снова наступит одиночество, то все будет очень плохо. И так, суровый и грозный Иван Васильевич, по погонялу Грозный, который никогда ни с кем дружбы близкой не водил, больше трех знакомых с самой школы не имел, тосковал по общению с людьми. Да и с какими людьми! Лучше бы нашел себе друга на работе, по делу бы хоть говорили, а не слушал, какой провод на какой, и куда чей труп прошлой зимой уволокли за городом. Иван Васильевич сам себя за это корил, правда-правда. Сидел по утрам, вздыхал тяжело, понуро чай приторный ложкой мешал.       Все-таки люди существа жадные до общения, а когда этого общения нет, то и с рэкетирами заобщаться захочешь, коли приспичит. Иван Васильевич начал медленно откисать от этого сногсшибательного опыта ведения диалогов на жаргоне и странных разговоров: вот, по утрам начал ходить на работу пешком. В это время уже потеплело на улице, весна, все дела.       Ударился с головой в работу, пошел на премию - вот что с людьми творит одиночество! Казалось бы, жизнь начала налаживаться, только в груди зияла настоящая дыра. Пустота, круглая, через «о».       Спасался конфетами и зефиром, газетами и научными журналами, даже купил прихотливый цветок на деньги с последней зарплаты, а потом чуть с ума не сошел, ухаживая за этим чудо-растением. Цветы красивые, да такой он противный сам: то земля ему не земля, то воды ему мало, то воды ему много, то удобрение не то, то солнца мало, то солнца много, засыхает! Но за красивые цветочки и ласковое название получил, а Иван Васильевич подумал о своей невыразимой глупости, наверное, связанную с возрастом. Конечно, странно, когда взрослый мужчина ходит по квартире к цветку туда-сюда и называет его "Ёшенькой". "Ёшка", когда привиредничает, а "Ёшенька", когда цветы распускает. Ну и в обычные дни. Иван Васильевич однажды приник к косяку головой и задумался, что дело и правда в возрасте. Нужно трястись, думая о том, как бы жениться и нарожать детей, а не трястись над прихотливым цветком день и ночь. Но всю свою жизнь Иван Васильевич провел как под толщей воды, не знав ни привязанностей, ни огромных целей, а когда наконец заимел человека, с которым оказалось интересно говорить, то им оказался какой-то уголовник-бомбила. После такого сценария жизни уже не стыдно бегать с цветком по имени Ёшка, да и вообще мало чего стыдно. Иван встает рано и ложится поздно, засыпая за столом, усыпанным бумагами и конфетными обертками. И утренние бегания по еще холодным приморским улочкам вкупе с недосыпом и отсутствием витаминов дают свое - Иван Васильевич заболевает.

***