Синяя лирика №1

      Утро было пасмурным. С привкусом крови в пересохшем рту, с мерным тиканьем часов. За окном уже вовсю гудели машины, новый век, новые технологии, сплошной гам.       Иван Васильевич глядел в дымчатое окно полуприкрытыми глазами. Он еще не совсем понял, что лежал на мягкой подушке, а не облокачивался на диван, сидя на холодном полу. Потому что сверху был потрескавшийся потолок, выбеленный и пыльный.       Слева была спинка дивана. На кухне, почему-то, был шум. Не как на улице, а приятное такое, постукивание чем-то, бурчание какое-то, как фоном трещит пластинка на ламповой магнитоле. Как будто Иван дома, и дом это больше не хрущевка.        Потом он подумал о том, что он сам заснул вот здесь, поодаль дивана, на полу. А оказался там, где оказался.       Поистине чудеса творит недалеко припрятанная молитва Николаю Чудотворцу в книжке. Всё это сила, сила мысли, непостижимая обычному человеку.       Иван Васильевич достиг нирваны, приблизился к Амитабхе, смог коснуться стрелы Дианы, поговорить с Мухаммедом, поклониться Иисусу. Точно что-то из этого, не иначе.        Научился передвигаться силой мысли, менять пространство и мир вокруг себя, дальше только просвещение. И солнцеедство. Его взгляд мерно перетек с потолка на стену. Зато не его съели.

Точно. 

Съели.

Колбаса!

Это всё колбаса!!

      Иван Васильевич тут же подорвался с дивана на трясущихся ногах и, хватаясь за косяк, извернулся на кухню.  На кухне горел теплый свет старой лампочки, пахло яичницей и хлебом, за приоткрытым окном даже птички пели. Прохладно по стопам пробегался ветерок из открытого окна. На подоконнике приятно зеленела Ёшенька, политая и довольная. Подмахивая ему листочками, она хитро указывала на перевязанного Стаса.        А Стас усердно что-то нарезал и бормотал себе под нос, добавляя то в скороводку, то кидая в мусорку. Он уже совсем обжился, так погрузился в монолог, что даже не заметил хозяина квартиры за собой.  Он, впрочем, давно обжился. Достал с дальней полки мед, который сам как-то привез, поставил пузатый чайник, даже заварки насыпал по чашкам. Ишь какой хозяйственный.        Иван Василич тихонько опустился на край табуретки, внимательно следя за больным мучеником. Мученик совсем не мучился, напевал себе что-то даже, кажется, «Комбинацию». И колбасу нарезал. Рядом на столе старая тарелка с позолоченной каемочкой и птичками. Она еще дедовой была, и как она дожила до этих времён Иван Васильевич ума не приложит.       Думается, Стас очень хозяйственный. С его образом совсем не вяжется. Такая громадина, с этим маленьким грибным ножичком в руках, готовит на небольшой кухне, еще и что-то поет. Ну совсем не вяжется. Совсем что-то странное, диссонанс в голове, абсурд, да смешной, но при этом интересный.       Какие люди бывают интересные! Иван так часто терял себя и не находил, смотря, какие вокруг люди. Он так мало глядел на них в своей жизни. Но в каждом что-то особенное. Не бывает «плохих» и «хороших».  Он, наконец, это понял. Нет плохих и хороших. Стас не плохой. Стас не хороший. Стас сам по себе, как и остальные. Он может заботиться без явных причин, он, наверняка, может сделать одну из тех ужасных вещей без явных причин. Но ничего это не отменяет и не прибавляет. Иван еще не знает, может ли считать его другом, но больше может не бояться. Всё с него сошло этой ночью, как с гуся вода. Сошло все, и сейчас он неловко разгибал и сгибал сухие руки, ощущая, как их стягивает кожа.       И Ивану Васильевичу так уютно, что-то находилось в этом всём. Каждый раз, когда плохо на душе, а потом хорошо становится, это ощущается ярко, так приятно и тянуще. Как в детстве после плача наступает умиротворенное спокойствие. Так ему сейчас, так тепло в похолодевших ступнях и сухих руках. Так приятно глядеть на чужую спину, на гудящий «зил», на Ёшку. Что-то переменилось в нём этой ночью раз и навсегда. — Иван Васильевич… - гость охает от неожиданности, поворачиваясь к нему. На непривычно бледном лице мелькает кислое чувство вины. Но Стас мешкается и, в молчании, подает на стол тарелку симпатичных бутербродов.  — Спасибо вам большое, Иван Васильевич. - мнется, то ли усмехнуться, то ли что собирается сделать.  — Простите меня, ради Бога, так вышло!       Падает на стул, тихонько охает, а Иван Васильевич всё молчит. Смотрит в лицо, не моргает, застыл. Лицо Стаса немного уплывает. Иван не строг. Он растерял всё, что у него было от Грозного.  — А колбасу-то ты где взял? - вырывается против воли, а затем Иван Васильевич кашляет. - у меня колбасы в доме давно не водится.       От абсурдности ситуации Стас сам потеплел, отогрелся, зацвел. Так широко улыбнулся-усмехнулся, что тесно стало за столом! — Это вам за всю вашу доброту ко мне, Иван Василич. - протягивает, светится весь от радости. На фоне серого Ивана, прямо-таки лампочка.  — Это, наверное, малое, что сделать я могу. Вы честный человек. - он со свистом вздохнул. - я, честно сказать, вообще не хотел чтоб так было. Я вас очень уважаю, понимаете? И всё понимаю, пойму, все дела, не одупленыш, если вы меня выгонете взашей и видеть больше не захотите.        Собакой побитой взглянул на хозяина и глаза в пол. А Иван вообще Стаса не узнавал. Лицо перед его глазами плыло, знакомого он не видел, словно кто-то другой сидел перед ним. Говорил так неумело умными, глубокими словами. Глупости. — Но я бы хотел быть вашим другом. Иван Васильевич, правда, я бы хотел быть вашим другом. - повторил он, но не успел выдержать лиричную паузу, потому что мало на сковороде запахло горелым и задымилось. Тут же посыпались ругательства, а Иван Васильевич еще сильнее впал в транс.       На столе уже стояла красивая и немного подгоревшая яичница, а в руке была вилка. Вилка тоже была подкоптившаяся. К горлу подкатил ком, одной из этих вилок он вчера в лихорадочном состоянии гнул иглу.  Кусок в горло не лез, вилка громко шандарахнулась о стол. — Другом моим быть хочешь? - неожиданно надменно выдал Иван Василич и Стас взглянул на него, как до этого на Стаса смотрел Иван. Как на чужого, словно тот плыл и менялся на глазах. Но что-то в глазах Стаса игривое зажглось, бесеночное такое, за что Стас всегда собой оставался. Бес попутал. — Хочу. — Тогда будь. - Иван Васильевич пожал плечами, вставая со стула. Совершенно непринужденно. Стас сначала опешил простоте сия действия, но потом на лице нарисовалась знакомая улыбка-ухмылка и всё встало на свои места. — Буду. А вы вилку чего кинули? — А она копченная. Я ей вчера иглу гнул.       Стас посмотрел на собственную вилку и смачно выругался, кидая ее в раковину. У него была другая подкопченная вилка. Так и завтракали.       После этого многое встало на места. Теперь они друзья, две вилки в доме у Ивана горелые, а паркет в прихожей немного вздулся от влаги. Но ничего особенно не изменилось. Стас не пропал после произошедшего, он культурно ушел после завтрака, еще и мусор с собой прихватил. Обжился, практически. А Иван Васильевич изменился по-своему, может, совсем незаметно чужому взгляду. По утрам стал дольше вглядываться в мутную кружку чая без мыслей, потому что размышления о жизни и смерти больше в голову не лезли. Как белый шум в голове стоял. Он смотрел в одну точку, моргал-моргал, потом возвращался к реальности. Всё-таки, девяностые оставили свой отпечаток даже на таких людях, как Иван Васильевич. Это, наверное, на всю жизнь. И ему было - честно! -  грустно об этом думать. Он не привык грустить и радоваться, испытывать сильные эмоции, но от мысли, что теперь белый шум засел в голове, зудело неприятно в груди. Беспокойство, навязчивое. Чтобы хоть как-то оправиться от погани на языке и в голове Иван Василич вышел на работу.       А под подъездом стояла знакомая новенькая-синяя, со знакомым улыбающимся-ухмыляющимся таксистом. Он также продолжал завракать конфетами «Ромашка» и приторным чаем, медленно доедал палку колбасы, работал и поливал Ёшку. Заторможенно, но живо, что давало надежду на просветление в дальнейшем.        Теперь Стас начал заглядывать не только по причинам, но и без причин. Иногда по вечерам привозил гостинцев, болтал и рассказывал истории из собственного нескончаемого репертуара. Это скрашивало тревожные вечера Ивана Васильевича, убирало беспокойство и зуд в груди. Становился он, прямо-таки, достойным человеком после их посиделок. Душа успокаивалась и хотелось творить - Иван садился за работу и строчил-строчил, строчил так, как давно не был увлечен работой. Работу он свою любил, чего я не соизволила упомянуть ни разу, ведь рассказ толком не об этом. Любил, сравнивал себя с Акакием Акакиевичем, который ничего кроме причудливых букв в своей жизни не имел, но радовался им. Иногда писал исследовательские работы, уходил в них с головой, но это было редко. И даже на знакомство со Стасом такая участь выпала: Иван Василич тогда пропал, кажется, на неделю. Не по бандитским делам пропал, вернулся не нарядный, но душевно выхоленый и лелеяный - и это еще больше помогло выздоровлению.       Номерами телефона они так и не обменялись, что не посчиталось нужным. Своим Иван Васильевич не пользовался - только на работе стационарным. А Стас всегда был с новомодной трубкой-выдвижухой, как ее называла молодежь. Дорогуущей трубкой-выдвижухой. Но ей перед Иван Васильевичем никогда не тряс сильно, она, наверняка, была для рабочих созвонов. Они общались совсем по-людски и обыденно, а не как подружки-сплетницы из советского кино по трубке.       Одним днем, Иван Васильевич ощутил, что положение дел в его жизни располагало к происшествиям. Это было то же самое чувство что и в день, когда он впервые вызвал такси. Хотя всё обещало быть гладким, даже посиделок не намечалось. А было вот что.       Утром в машине слегка тянуло сигаретами, уже привычно. Стас давил косую лыбу, нереалистичную, а еще немного нервно дергал руль на поворотах.       И беседа у них текла непринужденная, как всегда ни о чем и обо всём. В общем, будто обычное утром с коллективным недосыпанием. Но тут Стас довольно резко тормозит на обочине. Щебенка ударила по машине, диски заскрипели. — Иван Васильевич, вы меня уж простите!  Глубоко перед вами в долгу, но семейный долг срочен. - театрально протягивает он, оборачиваясь к своему пассажиру. Иван Васильевич на это вопросительно выгибает бровь и настороженно глядит.  — Я уезжаю к брату, на Урал! - с деланным восторгом восклицает, - этот детина совсем забыл как правильно дела мутятся, мне срочно надо его обучить и порешать всякие… недоразумения.        Вот вам и происшествие! Прежде чем Иван успеет удивиться порыву Стаса рассказать ему о своих похождениях, тот добавляет: — Я это говорю, в первую очередь, чтобы вы меня не потеряли. - и подмигивает. Подмигивает! Вот же бес. Настоящий чёрт! — Да с чего вы это решили то, что мне терять вас надобно? - сурово и невозмутительно отрезает, слыша чужое хихиканье. Никогда ничего не говорил, а тут повадился. Что он ему, инвалид, за которым глаз да глаз? Или ревнивая жена? Что за глупости? Иван Васильевич насупился. — Мишка-то мой тоже здесь жил, учился, точнее. Завлекло его в суровые края из суровых краев. - проигнорировав вопрос, Стас завел новую шарманку, - вот так ирония! Тянет нас всех от чего-то на Дальний Восток. Есть здесь романтика, что ли! Ну и верно, нашел он себе жёнку тут, так быстро под крылышко к отцу нырнул. Жук.       Злобно отсмеявшись, он резко повернул и машина тут же оказалась на месте. Понятно от чего Стас был нервозный всю поездку. Иван Васильевич что-то подумал, о том, что всё это вызывает чувство дежавю и чего-то странного. Какая романтика в холодных и влажных краях? У уральцев свои причуды.        Иван Васильевич почти потянул за ручку двери, как к нему обернулся Стас с невозможно серьезным лицом, с каким он его редко видел. Может быть, даже никогда не видел на самом деле. — Будьте аккуратнее, Иван Василич. Хер его знает, какие нынче ходят. И в чужие машины не садитесь.        Серьезные слова, чем-то похожие на искреннюю, хоть и странную заботу, быстро развеялись знакомой улыбкой-ухмылкой, уже мало нервозной. В общем, Стас уезжает, Иван Васильевич может ждать гостинцев с Урала, а еще долго обдумывать чужие опасения. Опасения, ей богу, глупые! Потому что Иван Васильевич в чужие машины не садился и садиться не планировал. Да и как его Стас высадил, так Иван Васильевич снова приучился к общественному транспорту.       Это уже в порядке вещей было, что один пропадает, а другой по утрам нежно обнимает холодный поручень автобуса в толпе недовольных и старых, молодых и невыспавшихся попутников.       Честно сказать, Иван уже сильно обжился со всем мирским комфортом ездить на бесплатном такси. Теперь уже не так приятно было по утру торопиться на автобус, а с автобуса торопиться на работу. Он был человек педантичный и его глубоко заботило, почему водитель в раннее субботнее утро решил запоздать на пятнадцать минут.  Потому что на работу опаздывать не принято! А водитель, впрочем, и так на работе. Его это, почему-то, не заботило так, как Ивана Васильевича. Иван Васильевич часто замечал за собой замашки старых порядков, которых у других окружающих его людей нет.       От деда, видать, досталось. При том что взглядов Иван придерживался довольно прогрессивных, чего-то он в своей жизни никак не мог поменять. Прогрессивные взгляды привели его к такси, например. Если бы не его прогрессивные взгляды, то все бы так не встало, шестеренка бы не двинулась, жизнь бы не поменялась.       А жизнь у Ивана Василича ещё как поменялась. Хотя перемены он переживал довольно болезненно. Не сразу такси примешь, не сразу от автобусов откажешься. Всё в жизни не сразу происходит, надо менять постепенно.       Такие выводы он сделал для себя когда Стас уехал, и только Ёшка и пара встречных знакомых бабушек выслушивали его философские мысли.        На улице уже совсем тепло, уже во всю жара. И зеленеет всё - страсть. Ёшка всё дудки цветов выкидывает, радует глаз, да слушает философские рассказы.       Стас уже как неделю не объявлялся и Иван Василич думать забыл о том, что что-то он чувствовал не то. Ожидал спокойно себе друга, жил, преуспевал в собственных делах. Знакомые бабушки передавали ему гостинцев. Говорили, мол, тощий, глядеть страшно. И всё ему норовили что-то да сунуть. Так на рабочем столе иногда и булки домашние лежали и калачи.       Коллеги даже шептаться начали, что появилась у Ивана Васильевича, наконец, жена! Услышано это было случайно, оставило на себе осадок неприятный.        Иван Васильевич о своём личном положении пытался не задумываться, тема эта была скорее нейтральной, чем болезненной.       Думалось, а почему же все считают, что для того чтобы быть счастливым нужна тебе жена? А женщинам, разве им нужен муж чтобы стать счастливыми? Чтобы заниматься тем, что приносит удовольствие, тебе не нужен кто-то другой. Зачем искать кого-то, тосковать об этом, ждать такого чуда? Его отторгала сама мысль о том, что кто-то может быть так помешан на этой мысли. В студенческие годы и Иван чувствовал трепетную юношескую влюбленность. Мимолетно, неясно, странно, но эти чувства быстро стихли от осознания, что ощущения от счастья, полученного в любимом деле, никогда не сравнятся ни с какой влюбленностью.       И тогда стало понятно, что жена не сделает его счастливее и полноценнее. Даже если он сам никогда не сделает себя счастливым, то другой точно не сможет ему помочь.  И всем-то это казалось чуждым. У всех-то семьи свои, у кого не семьи, так девушки и молодые люди. Никто Иван Василича не понимал на этом одре, все лелеяли надежду, что булки ему любимая женщина испекла. А какой им толк, кто эти булки испек? Почему они о чужом счастье так ехидно беспокоятся? Почему шепчутся, глаза опускают? На этот-то вопрос никто из них не ответит!        А булки, между прочим, чрезвычайно вкусные оказались. Домашние, с маком. Иван Василич решил у бабы Тамары еще попросить, чтоб к приезду Стаса взять, угостить и его. Не все такие стряпать умеют!       Но Стас всё никак не объявлялся. И неизвестно когда объявится. Обычно его приезд намечался знакомой синенькой у подъезда по утрам, но ее всё не было да не было. Булки хоть бы не почерствели.       Одним утром Иван Васильевич нехотя плелся на автобус и после рабочего дня топал к нему же, прижимая родные работы и счета к груди. На улице немного покрапывало, небо заволокло, но ветер дул теплый. Приятно было так идти. Мимо медленно проезжали машины. И тут одна в полусумерках остановилась на обочине, мигая фарами. — Подвезти, Иван Василич? - знакомый голос весело прогремел сквозь звук хлюпающих ботинок, и на душе повеселело точно также. Из окна знакомой иномарки выглядывал Стас и довольно ухмылялся. — Было бы хорошо. - Иван Васильевич кратко кивнул, быстро пересекая все лужи. И странно это было, что Стас вернулся не как всегда утром, а поздно вечером. Да еще и с работы забрал. А в салоне тепло так, немного запах сигарет и каких-то чужих тяжелых духов. Чересчур, наверное, дорогих.       На соседнем сидении от Стаса сидел мужчина. С короткой стрижкой, с массивной шеей и с пахучими духами. На него мужчина не смотрел, лица его Иван Василич разглядеть не мог, от того появилось зудящее напряжение в голове.       А у Стаса появилось чрезвычайно веселое настроение. — Знакомьтесь, Иван Васильевич, это мой брат, Мишка! - он обернулся с довольным видом, уволакивая повернуться за собой мужчину на соседнем сидении. У мужчины, взглянувшего на Ивана, глазища распахнулись и рот раззявился. — Иван Васильевич! - высоким голосом взвизгнул он, хлопая этими глазищами. Знакомыми глазищами. И Иван Васильевич начал вспоминать, глядя на рваный шрам на чужом лбу. И шестеренки нервно заходили. — Михаил? - и у самого глазища распахнулись, когда его руки начали неистово трясти чужие лапища.  — Вы помните меня, Иван Васильевич? - он восторженно округлил рот, и глазища его забегали.  — Конечно помню, Михаил. Как же тут забыть.       Стас скукожился, глядя через плечо на своего брата, на Иван Василича, и их нервно трясущиеся руки. У Михаила сразу полился несдерживаемый и трудноразбираемый поток слов. — Так откуда ж, мать вашу, вы знакомы? - рявкнул Стас, прерывая галдящего брата. Иван Васильевич хмурил брови и глаза прятал, а Михаил недовольно зыркнул на Стаса. — Долгая история! - обрезал и подвёл итог Михаил. Как детина-переросток. Очень уж он был похож на ребенка.       И Иван Васильевич думал, что он совершенно не изменился. Увидел, как хотелось Стасу попрепираться с братом, может, еще с матами и жаргоном, может выйти даже надавать тумаков за такое поведение в его машине. Но он молча отвернулся и завел машину, еле слышно настукивая по рулю агрессивную мелодию. И Михаил тоже неожиданно замолчал, фыркнул, и отвернулся. У Ивана Василича бровь на лоб полезла от такого поведения взрослых людей. Как же, взрослых! Ещё, кажется, бандитов. Но от этого, почему-то, в горле становилось кисло и печально в груди.       Не верилось даже как-то. — У меня дома булки есть, чаю выпьем, там всё и расскажем. - Иван Васильевич сгостеприимничал, удивился себе и еще больше раскис, сложив руки на груди. Уже и не до профессиональных работ стало, и не до Ёшки. И Стас тоже потемнел, резко выруливая с дороги. А Михаил, наоборот, осветился.        Всё это в неприятную сторону склоняло. Ехали они без вопросов и быстро. Хотя видно было, как соседнее от водителя место аж трясется от любопытства своего пассажира.       Остановились в сумерках около родной покоцанной многоэтажки. Михаил вышел, потягиваясь, рассматривая всё громоздкую халупку. И причитал. — Господи, учитель! - Иван Васильевич закашлялся от такого. - как же вы живете в таком доме! Он же аварийный, со дня на день встанет! Что с ремонтом? Что с фасадом? У вас, проводка, хоть, дай Бог, исправна? — Я уже давно не учитель… - Иван Васильевич тускло поморгал перед собой ключами, открывая дверь. — А с проводкой всё зашибись, там ремонт был, мои проверяли. - прикрикнул Стас, вызывая этим явное недовольство у брата. — Какие - «твои?». Я-то будто не знаю, какие у тебя там «твои»! Не дай Бог узнаю, что ты к Ивану Васильевичу маргиналов всяких водил! — Да помолчи уже, клуша! Все мозги, бляха муха, выел. Не твоё это дело!       И у Ивана Васильевича начала подступать мигрень. Вечер обещал быть долгим.