Синяя лирика №1

      Стас сам сделал первый стяжок. Болезненные глаза закатились к потолку, и он тихо взвыл в плечо. Иван Васильевич стоял близко, поддерживал чужие руки, и совсем не понимал, в чье плечо тот упирался. Его лихорадило с каждым новым стяжком и с той же силой тревоги отпускало на мгновение, когда Ваня ощущал теплое замученное дыхание вокруг себя.       Становилось теплее. Кровь уходила, застывала, Стас успокаивался. Словно прошло много-много часов, он собирал себя по кусочкам перед взглядом своего врача, пытаясь быть спокойным и беспечным. — Да что вам, Иван Василич. - глубокий вдох, схватившись за ребра, - ложитесь отдыхать, я всё уберу. Простите меня.       Иван смотрел в раскаивающиеся глаза и рассыпался от усталости и беспокойства. В ушах набатом била его тахикардия. Как он это ненавидел!.. Также, как и боялся сейчас. Захотелось шипеть, злиться, но будто сил больше не было. — Я смогу перевязаться. Правда, идите. - звучало виновато и хрипло. И больно.       Качнувшись, Иван Васильевич медленно поднял половую тряпку из угла ванной и вышел из ванной. Дверь закрылась, а он, опустившись на пол, бездумно натирал застывшие пятна на полу и обоях.       За стеной слышались возня и хрипы. В голове белый шум и головная боль.       Может быть, ему и правда не нужны были такие друзья. Может, он больше никогда не сможет спастись от этого бремени. Может, дед был прав.       Сердце болело за чужого человека, душа ныла о плохом друге и собственной несчастной жизни. И пол был выдраен. И ноги немного согрелись.       Из ванной выковылял туго перевязанный Стас с окровавленной рубашкой на плече. Он привалился к стенке, пошатываясь, как побитая собака. — Давайте я помогу. - бормочет суетливо, - там я уже всё убрал, не волнуйтесь. Принести воды? Может, тряпку сменить? Эта уже вся в грязи, ее только на выброс…       Как тогда, водички предложил. Только тогда все по-другому было, думается. И молчит. Молчание такое натянутое и отчаянное, что Стас смотрит и сам молчит, не знает, наверное, что сказать. И Иван Васильевич подавно. — Иди ляг на диван лучше. И спи. Уже поздно.       Только такое и выдается, а больше ничего и не придумать. Стас пытается спорить, но только тихо отнекивается, замечая, как его хриплые возгласы режут слух и больную голову Ивана. А потом сдается, потому что Иван Васильевич совершенно непроницаем ни к каким раздражителям. Виновато перебирает ногами до темного зала и исчезает.       В тишине грустно поскрипывает диван, и квартира окончательно замолкает. А хозяин этой развалюхи прикладывается бесшумно к уголку стены. Облезлый уголок, здесь ремонт не делали.       Вся квартира облезлая была и есть, ремонтируй ее или нет, всё потому что здесь живет древний Иван Васильевич. Что здесь не обновляй цветами и новыми обоями и гарнитурами, всё одна погань. Даже то, что удалось поменять, сделал не сам Иван. Словно всё в его жизни происходит то ли против его воли, то ли по злой шутке.       Он ненавидит свое бессилие, хотя даже ненависть эта уже старческая, похожая на смирение и взмахи руками.       Много ли времени прошло, но поздняя ночь уже начала сменяться алеющим восходом. Во Владивостоке восходы ранние, раньше, чем у всех. Поэтому Иван Васильевич и не выспался.       В темноте, ковыляя до дивана, глаза не смогли рассмотреть циферблат. Незванный, но ожидаемый гость спал на диване, звеняще вздыхая. Лица не рассмотреть, но тень глубже всего залегла на густых бровях. Видимо, тревожный сон.       Конечно, тревожный, думается. Задумавшись, он тоскливо опускается на пол возле дивана. Глядит на стенку перед собой, очертания книг и прочего хлама. И все это кажется таким чужим, что выть охота.       И у него тоже сон тревожный. Они, наверное, обменялись снами. Только, может, Ваня бы предпочел обменяться с кем-то другим.