Когда ангелы заслуживают смерти

      День выдаётся тёплый и плаксивый. С крыши капает, из желоба течёт на только-только показавшийся асфальт. Снег слезится. Небо загромождено путающимися колтунами. Ни одного светлого пятнышка.       С утра по-прежнему невыносимо вставать. Приходится концентрироваться на одном дыхании, потому что даже на его поддержание уходит невероятно много сил.       Выход на крышу неохотно скрипит. Она, крыша, гостей не любит. На ней свобода часто кружит голову дурачкам — кружит до того, что проще простого оступиться.       Вёдра самых разных цветов и размеров наставлены в ногах. По ночам наведывается мелкий дождь, настукивая по их дну. Тут же топится снег: на улице почему-то теплее, чем в школе.       Здесь нет стен, ограждений и виден город. Красные девятиэтажки, серые пятиэтажки и редкие дымящиеся новостройки, в стеклянных окнах которых отражаются гримасы облаков. Как уродливые зеркальные коридоры в доме ужасов.       Минхо немного пугает это чувство безграничности.       С Джи он не разговаривает. Не по какой-то конкретной причине, просто так получается, что предлогов нет.       Минхо хорошо — даже отлично — помнит всё, что было вчера перед сном. И вкус, и цвет, и запах. Но это не то, что он считает нужным обсуждать.       — Ты не хочешь… поговорить про вчерашнее? — с некоторой опаской спрашивает Джи, заканчивая сливать вёдра. Ветер, балуясь, дёргает его за волосы и разукрашивает щеки в розовый. Такого же розового цвета были волосы сестры — это она на день рождение у матери выпросила.       Минхо зажёвывает губу, разыскивая ответ в грязной воде. На самом деле ему бы узнать только:       — Я могу делать так ещё?       — Ещё? — глупо переспрашивает Джи. — А… Целовать? Наверное? Если ты хочешь и если тебе… типа… не противно. Я не буду против.       — Потому что у меня красивые губы? — предполагает Минхо сухо.       Джи принимает это за шутку, расслабляется.       — Видишь меня насквозь.       Минхо не знает, почему ему нет дела до того, что Джи, судя по всему, нравятся мужчины. Самому Минхо всегда нравились исключительно девушки, и он не думает, что что-либо поменялось сейчас.       В конце концов, тело давно перестало быть объектом желания. Тело — это и добыча, и слабость. Это отвратительная кожа, грязь и зверский запах. Это источник болезни.       Минхо неинтересно, почему он не против поцеловать Джи снова, как неинтересно, почему фантазии о мёртвом Чанбине проникли ему в голову тогда. Это всё стресс. Это всё обстановка.       Никому нет дела до того, что у него на уме и чем он занят, но ему нравится, как самоуверенный Джи может перевоплощаться в нуждающегося рядом с ним.       Волосы за прошедшие недели отросли. Они неудобно щекочут шею. Между стрижкой и сдавливающей затылок банданой Минхо выбирает второе. Он не видит смысла постригаться: обычно это проделывает Хёнджин.       — Последняя, — уныло пропевает он, затягиваясь и без страха становясь около края. Минхо закрывает вход на крышу и подходит к Хёнджину. О другой люк изнутри левого крыла дробятся заражённые.       Минхо заглядывает вниз. Всего четыре этажа. Не убиться, а стать обузой — всё, что выгорит, если сделать шаг.       Последнюю свою сигарету, припрятанную на особый случай, Хёнджин смакует так, что простанывает на каждой затяжке. Особый случай — это потеря Чанбина, которую они фальшиво, но дружно забывают, чтобы не мозолить лишний раз сердце.       Хёнджин — славный актёр. Люк брыкается от рвущихся на свободу заражённых.       Минхо садится подальше от сигаретного дыма и играется с ножницами, что Хёнджин попросил прихватить. Сказал, стричь будет. Это первый раз, когда они контактируют после ссоры в спортзале.       — Почему на крыше? — Минхо послушно вручает Хёнджину ножницы.       Сигарета в зубах делает у того тон ещё более недовольным, чем повседневно.       — Задолбало в четырёх стенах сидеть. Воздуха хочется.       Но лёгкие Хёнджин кормит больше никотином, чем кислородом. Ножницы щёлкают у самого уха. Пряди летят на одежду и зудят в районе шеи. Это своеобразное перемирие, как догадывается Минхо.       — А стрижка почему?       — Когда я подростком был, в хуё… в плохие периоды чего только с волосами не делал. Помогало почему-то. Красил, стриг, даже налысо чуть не побрился как-то, представляешь? Слава богу, мать вовремя по шапке дала. А что, щас молодёжь таким не промышляет?       — Мне двадцать один.       — А мне тридцать четыре. Бр.       Хёнджин выкуривает сигарету до самого основания и расплющивает окурок каблуком. Туфли у него чёрные, лакированные.       — Сохранить, что ли, чебас на память? Что-то мне подсказывает, что я не скоро ещё себе перекур устрою.       Закончив, он взбивает Минхо волосы и стряхивает с него отрезанные пряди. Под его пальцами кожа головы покрывается мурашками.       — А чё это у тебя?       Минхо осекается. Как спрашивал это Хёнджин, так сейчас спрашивает и Джи, позволяя себе затронуть чужое ухо.       — С детства мочки нет, — просто объясняет, привыкший к такого рода вопросам. Джи с Хёнджином бы поладил.       — Ого. Мне мама рассказывала, что отсутствие мочки что-то говорит про характер человека. Не помню уже. — Джи не заостряется на одной теме и прикрепляется сентиментальным взглядом к детскому саду. — Так странно. Я очень много всего стал вспоминать в последние дни. Вот в тот садик, на Ленина, я ходил первые годы. У меня там лучшая подружка была, помню, она завтракала дома кофе с сыром. Какой ребёнок в здравом уме будет любить кофе?       — Я любил его.       — Я сказал «в здравом уме».       Как бы ни было сложно играть в эмоции, Минхо натягивает уголок губ. Чутьё подсказывает, что ему стоит поддержать разговор, иначе мысли о том, сколько всего предстоит за грядущий день сделать, истончат всю его энергию.       — Ты пил кофе с мороженым? Мне оно очень нравилось. Так моя бабушка делала. Покупала Фаворит за семь рублей и окунала прямо в кофе.       В конце концов, разговоры ни о чём — то немногое, что у них остаётся.       Минхо дружил с одной девочкой из класса Сынмина. Она была рыжая, веснушчатая, рассудительная и усердная. Однажды, после тренировки, Минхо повёл её в сад, чтобы в награду за старания накормить настоящим ванильным мороженым! Девочка так радовалась, так радовалась, что совсем опешила, когда Минхо остановился у сугроба и положил себе в рот кусочек снега. «Вкуснятина!»       — Но это не мороженое, — протянула девочка по-взрослому. Как ни старался, Минхо не мог вспомнить её имени сейчас.       — Как это! И на вид, и на вкус самое что ни на есть оно.       Минхо притворялся, что наслаждается расползающимся на языке ванильным привкусом, и девочка несмело лизнула снег. Конечно, никакой ванили она не почувствовала, но, замерев, состроила шаткую улыбку да вымолвила:       — Как вкусно!       Они представляли, что снег — это мороженое, потому что Минхо знал: ребёнка нельзя лишать прежних радостей. Им нужно было делать вид, что всё хорошо. Из внутреннего сада не виднелись ни забор, ни бешенство, окаймляющее его.       Когда девочку с рыжими косичками вот-вот должны были увезти военные, она угодила в левое крыло. Без неё Минхо стало тяжело притворяться.       — Если в бункере Москвы будет мороженое, то я займусь этим в первую очередь, — обещает Джи. — Минхо? Я хочу тебе кое-что показать.       Фортепиано украшает не только кабинет музыки. Ему также самое место в актовом зале, куда Джи и тащит Минхо за собой нетерпеливо, уверенно. Они кажутся крошками в этих высоких потолках и разодранных тёмно-зелёных кулисах. Свет поступает лишь из распахнутых дверей. Под ногами путаются нескончаемые стулья, стулья и стулья, сметённые в порыве общей паники. А фортепиано стоит на сцене неколышимо — старый, гудящий сторож, способный ещё несколько апокалипсисов пережить.       — Невероятно. — Джи приподнимает крышку и беззвучно проводит по пыльным клавишам. — Всегда хотел играть на настоящем инструменте, а не на дурацком синтезаторе.       — Ты умеешь? — Минхо присаживается на первый попавшийся стул из зала. В полутьме он чудом отличает белые клавиши от чёрных.       — Я был тем ребёнком с шилом в жопе, который таскался по всем возможным кружкам, так что да, умею. Показать?       Минхо напрягается.       — Вторые двери отсюда ведут в левое крыло. Шум привлечёт заражённых.       — И что?       Минхо сразу же воспроизводит десятки последствий. Из них ни одного положительного. Дверь заблокирована досками, стульями и скамейками, но вдруг прорвутся? Объединятся и прорвутся? Возьмут под контроль всю школу, а не одну её половину?       И по неясным причинам всё это не кажется Минхо таким весомым, чтобы отказаться. Джи тоже не собирается выбирать безопасность.       Они оба устали отдавать приоритет тишине.       На первых нотах Минхо сжимается всем нутром.       Джи неплох. Он играет с энтузиазмом, иногда сталкивающим его палец с края октавы и вылавливающим с губ извинения за испорченный аккорд. Спокойная мелодия поэтапно перерастает в игривую и стихийную. Игра ведётся почти вслепую: кромешная тьма скрывает всю величественность зала.       Минхо вспоминает, как девочки из театрального кружка делали драматичную постановку с игрой свечей. Он встаёт и на ощупь отыскивает остатки их хребтов в коробке за кулисой. Спички находятся в заднем кармане. Одна из них, чирикая, воспламеняется, капает огнём на свечу. И только тогда становится видно, что на клавишах кровь.       Джи не перестаёт играть. Как же громко и свободно. Садясь на край сцены, Минхо не ручается за то, дышит ли он — зато дышит фортепиано. Дышит на ладан, но так стройно и чётко, что ему не мешает даже шум за дверью.       Минхо несколько минут пытается вспомнить, откуда же знает эту песню. На кончик языка из ниоткуда просятся слова, жутко неразборчивые в памяти и в то же время до ужаса упрямые.       — I try and I try and I try… — сходит с губ без его ведома. Слетает и рассеивается, как одуванчиковый пух. — But everybody wants to… — Минхо не помнит точного текста и заполняет пробелы ритмичным напевом. — They say I'm going crazy…       Он не пел со школьных времён. Его хрупкий голос не сравним с развязным и терпким оригиналом Queen, зато самого Минхо в этих строках предостаточно.       — I got nobody left to believe…       От неожиданности Джи замедляется, стоит вокалу Минхо вступить в силу, но скоро возвращается в строй. Очерки улыбки пробегаются по его профилю. Заражённые выбивают двери.       — Oh somebody, oh somebody, — голос Минхо сладко смешивается с голосом Джи под конец трагичного припева: — can anybody find me somebody to love?       Минхо плохо знает английский.       — Got no feel I got no rhythm, I just keep losing my beat… — старается подхватить он, но сбивается. Слова вплетены в мелодию виртуозно. Песня встаёт на дыбы, чудом подвластная бывшему клавишнику и бывшему певцу.       Джи задаёт направление собственным вокалом. Он, очевидно, знаком с этой песней чрезвычайно близко.       — I'm okay I'm alright, ain't gonna face no defeat…       Подчиняясь его пению, Минхо распевается щедро:       — I just gotta get out of this prison cell, someday I'm gonna be free Lord!..       Робко горящая свеча высвечивает, как Джи постукивает пяткой по заляпанным доскам, как он раскачивается на ветхом стуле. Зачарованного музыкой, Минхо самого ведёт из стороны в сторону. Ноты вытянуть невозможно, но разве им нужно это? Запястья парят, пальцы взволнованно мажут мимо. В повторяющейся просьбе найти человека для любви два голоса становятся похожи на целый хор, распыляясь, как смертельный газ. Срывается финальный аккорд.       И сумасшествие заражённых голосит на весь зал. Стулья дребезжат, дверные петли воют. Никто не поднимается с места.       — Моя мама очень любила Фредди. — Джи напоследок скользит по клавишам и нежно укрывает их, готовя к следующему вечному сну. — Это была последняя песня, которую я послушал до того, как всё произошло.       Минхо не помнит, что он слушал последним. Ему и события часовой давности представляются теперь далёкими, как прошлая жизнь.       Сложно возвращаться из мира музыки в их мир. Горло с непривычки крошится. Минхо бы хотел, чтобы игра Джи не прекращалась.       — Ты не говорил, что поёшь. — Джи поворачивается к нему на стуле.       — Ты не говорил, что играешь.       — Хочешь, научу?       Минхо подходит к Джи сзади, кладёт окоченевшие руки ему на плечи, рефлекторно выпрямленные за инструментом, и разворачивает к себе. Как человеку, у которого мат составляет половину лексикона и который разбивает головы битой, Джи необычайно идёт эта маленькая духовная прелесть — владение инструментом. В другой реальности ловкие пальцы воспитали бы из него искусного воришку.       Минхо желает наклониться и поцеловать его, но не делает этого.       — Завтра научишь. Сыграй что-нибудь ещё.

* * *

      Сегодняшняя тренировка перетекает в баскетбол. Они носятся по залу, избивают доски мячом, сотрясают щиты и терзают мышцы до жгущего ощущения, что их кто-то выжимает, как тряпку. Воздух гоняет по дыхательным путям — в горле больно. Пот распрыскивается во все стороны. Скрещения рук, азарт, сила.       Минхо разрешает им обоим быть шумными, и Джи от души хохочет, когда забрасывает мяч на самый потолок. И неважно, что вдвоём в баскетбол никто не играет. Партия ни против друг друга, ни совместно против кого-то ещё. Чуть ли не детские догонялки.       Чонин лучше играл, бесспорно. Он был самым молодым из учителей, и общий язык с ним запросто нашёлся. После массовых тренировок под его руководством Минхо нередко задерживался, чтобы поиграть в мяч. Третьим любил присоединяться Сынмин. Несмотря на худощавость, он интересовался спортом как минимум на правах болельщика — при виде Сынмина все стереотипы о фанатах футбола рассыпались в пух и прах.       Чонин тоже был хорош, невзирая на хроническую ленивость. Он играл с задором и быстро выматывался, жалуясь, что во время «зомби-апокалипсиса» (так выражался он один) даже за флэшем не сходишь.       — А Вам продают? — шутил Минхо.       Когда-то он шутил.       Раз-два-три, передача в другую руку, раз-два-три. Минхо любит ощущать контроль над мячом, любит размашистые шаги и прыжки из последних сил. Любит превосходство, рождающееся вслед за проглатывающим мяч кольцом. Раз-два-три. Стук по полу отдаёт в стопы, теребит слух.       Раз.       Два.       Три.       Джи резвый, ловкий, спортивный. Играет весело и без проблем. Щерится порой, замедляется, однако человек незнающий и не заподозрит, что с ногой его было что-то не так.       Джи выздоравливает. Ему нет надобности задерживаться в школе под номером восемьсот пятьдесят четыре.       Минхо гонится за ним в попытке перенять мяч. Выставляет вширь руки, загоняет в ловушку… Джи вырывается вперёд, сосредоточенный на щите.       Минхо резко отталкивается ногами от пола и впечатывается в Джи, толкая к стене. В стену.       Джи низко вскрикивает и скатывается на пол, прижимая ушибленную руку к себе. Спустя секунду Минхо подбегает к нему, матерится, извиняется. Говорит, что случайно. Помогает подняться.       На том тренировка заканчивается. Весь настрой куда-то исчезает.       В ушах вертится музыка — фортепиано, пение, бас мяча, звон кольца и смеха... Минхо ощущает себя странно. Эмоционально.       После — сразу мыться. Мытьё считалось праздником, проходящим раз в неделю. Упорно собирались тазики, вёдра и ковшики. В раздевалке у спортзала под душевую были отведены отдельные комнатки, закрывшиеся ещё задолго до того, как распространилась зараза, и использующиеся лишь после.       Набранные тазики, ржавчина и раздробленный кафель встречают их холодом. Минхо даёт Джи вымыться первым и просто кивает на его предложение:       — Поможешь? Не могу из-за руки.       Поэтому заходят они вместе.       Минхо собственноручно обезоруживает Джи, снимая ножны с проклятого бедра, и помогает раздеться, пропуская мимо ушей его шиканье от болевых ощущений в руке, которую Джи отказывается отнимать от груди. Внешних повреждений нет, но у локтя она краснеет.       — Ебать, почему так больно?..       Джи не стыдится своего тела. Минхо не раздевается при нём. Заверяет, что вымоется позже.       В душевой всё множится эхом. Никакой музыки. Белое мыло скудно пенится в волосах. Джи ёрзает на коленях и неуклюже управляется здоровой рукой. У него на лопатках прыщи.       Ополаскивая Джи и помогая ему прошоркать правую руку, Минхо думает о его теле. Вызывает ли оно желание? Вызывает ли вид травмированной руки вину?       Что вообще с ним творится?       — Ты останешься подольше? — напрямую интересуется Минхо единственным, что представляет для него важность. На зелёных рукавах формы застревают капли пены.       — Ты можешь пойти со мной. — Джи говорит неровно из-за скользящей по щеке бритвы. — Я не отказываюсь от своего предложения.       Это не тот ответ, который Минхо нужно услышать. Только всплески воды признаются ему, что он ранил человека специально.       Будет несправедливо, если Джи уйдёт вот так. Здоровый и смеющийся, как недавно в зале. Без Минхо.       — Ты тоже можешь остаться, — он медлит с этой фразой из-за размышлений о том, насколько бритва остра.       Джи отмалчивается. Смыв с него всю пену, Минхо обтирает его махровым полотенцем. Джи немного трясёт из-за низкой температуры воды, но ни одной жалобы. Минхо тщательно проходится полотенцем по его чёрным волосам. Джи щурится, как ребёнок.       Вид обнажённого мужского тела ничего не вызывает. Минхо не может отвести взгляд от травмы. Неправильно, что он нанёс её. Он поступил плохо, но где же раскаяние?       С ним что-то не так. Однако Минхо чувствует это слишком давно, чтобы удивляться.       Застелив полотенцем плечи Джи, он носом тычется в его мокрый висок и ищет там запах крапивы. Пахнет белым мылом.       — Я думал, ты брезгля, раз мы убираемся столько, а выходит, что нет. Обмыл меня, блин, с ног до головы, — бормочет Джи в шею умиротворённо и нисколько не обвиняюще. — О чём ты так громко думаешь, м?       — О том, что повредил твою руку.       — Да ладно тебе. Не загоняйся на этот счёт. Ты ж не специально.       Минхо опускает полотенце по подтянутому телу вниз и подвязывает его на талии. Джи так и остаётся в постороннем личном пространстве, греет дыханием сонную артерию. С виду они, должно быть, напоминают пару.       — Так ты со мной? Да или нет?       Минхо не знает, что ему отвечать. Чтобы принимать решения, нужно знать свои желания. Он лишь надеется, что взгляда в зелёные, на этот раз таинственно-болотные глаза будет достаточно.       — Не можешь решить, да? — догадывается Джи влёгкую. Будто того и ждал. — У меня есть идея.       У него вечно в запасе сотни идей, как Минхо выясняет. И, кроме того, у Джи привычка крепко держать за руку на почти что бегу — это тоже становится открытием по пути в библиотеку.       — Выбор сделает игра. Помнишь, я говорил, что таскался по всяким кружкам? В их числе были шахматы.       — Шахматы? Но у нас нет…       Левой рукой Джи, уже одетый, но морозно-влажный, хвастливо достаёт из стола библиотекаря сложенную шахматную доску.       — Натырил, пока убирался. Умеешь играть?       Умеет. В детстве умел. Если честно, Минхо несильно важна победа. Он не возражает, когда Джи устраивается с ним на полу и раскладывает фигуры. Со своей стороны Джи ставит белые, со стороны Минхо — чёрные.       В этой библиотеке до жути не хватает жизни: стойкого запаха духов, разлапистых цветов на шкафчиках, проваливающих сроки сдачи книг учеников, громкости Чанбина и как будто кого-то ещё. Сейчас эта мрачная библиотека с нереалистично-идеальным порядком кажется самой тихой и тусклой библиотекой в мире. Памятник жизни — маленький забитый цветок, посаженный в вырезанный в книге квадратик.       Джи проговаривает, за что отвечает каждая фишка. Например, подкидывая левой рукой коня, тараторит:       — Конь ходит буквой «Г». На две клетки по вертикали и на одну по горизонтали. Он отвечает за шею.       Это новое правило имени Джи: поцелуй за каждую выбитую фигуру. Так, король — губы, ладья — ухо, слон — щека… Минхо всего и не запоминает. Ему любопытно, что выберет игра. Правда ли он пойдёт с Джи, если проиграет?       Партия протекает нерасторопно. Минхо кое-как вспоминает, с какой пешки учил ходить дед; Джи не жалеет времени на продумывание ходов, его поддевает интрига. Минхо тоже просчитывает ходы, но не думает на три шага вперёд. Не его это тактика.       Первой выбывает чёрная пешка. Джи самодовольно щёлкает языком, смещая её с доски. Он опирается на левую руку и тянется над фишками к Минхо.       — Запомнил, за что отвечает пешка?       Минхо отрицательно мотает головой, и Джи наскоро чмокает его в нос.       Они играют, никуда не торопясь. Поцелуем наказываются носы, за ферзя Минхо получает поцелуй в лоб, а за белую ладью отдаёт Джи трепетное касание к уху. Время обесценивается, пока продумываешь будущие шаги и подставляешь для сухих губ шею — Минхо лишается коня.       А Джи своего белого перемещает по доске тишайше. Бархатная подкладка хитро метит клеточки, пока не становится в положение вилки. Минхо, безусловно, это замечает и уже принимается вертеть шестерёнки в мозгу, чтобы не дать подобраться к его окружённому охраной слона королю, напуганно зажавшемуся в угол... Минхо осматривает Джи, стучащего себе по колену, и делает бессмысленный ход ладьёй, не предотвращая угрозу.       — Шах и мат, — объявляет Джи розовыми-прерозовыми губами, сталкивающимися с приоткрытыми губами напротив в следующую же секунду.       Оставшиеся фигуры с дребезжанием рассыпаются по полу.       Минхо хочет Джи себе.       Он садит его на колени и обнимает почти по-девичьи узкую талию. Джи дышит так, словно ещё не отошёл от тренировки. Его язык сладостно-медленный и умелый, он толкается в ухо, лижет шею, наводит молочный туман на сознание. В Минхо всё трезвонит и сворачивается.       Джи кусает его за губу, выкарабкивается из поцелуя.       — Подожди, рука…       Минхо, не слушая, обнимает его сильнее, вжимает в себя до дурного стона на ухо, давит на больную руку грудью.       — Стой, правда больно.       Минхо переворачивает их, роняет Джи на спину и ложится сверху, подминая ушибленную руку под себя. Колени слабнут от скулежа и брыкания. Минхо голодно пускает в ход зубы: засасывает и кусает шею, ключицу, получая в ответ на каждую рваную ласку спёртый вдох и подрагивание.       — Притормози, реально, мне больно.       Джи морщится, красуется желваками; Минхо кусает ему бедро прямо сквозь джинсы. По лезвию ножа тоже хочется провести языком. Задирается майка, расстёгивается ширинка.       — Блять, я не хочу так, перестань.       Минхо считает, что Джи нравится, ведь нравится ему самому. Нравится, как боль искривляет лицо и доит рот, испещрённый матом и отдышкой. Нравится, что под его контролем оказывается такой мужчина, как Джи. Минхо берётся за петли его штанов и дёргает их вниз.       Джи спихивает его ногой с себя. Боль от пинка в живот приходится на оголодавший желудок. Ладонью Минхо наваливается на чёрные шахматы. Свои, проигравшие.       — Хватит. Я не хочу, — Джисон отрезает серьёзно, смотрит и зло, и уязвлённо. Садится, поправляет одежду и ощупывает руку.       Минхо не додумывается извиниться.       — Ты не хочешь уходить, да? — Джи устало щипает себя за переносицу. — Окей. Я останусь с тобой. Мы дождёмся твоих друзей и отправимся в Москву вместе. Чан, кажись, парень умный и навстречу мне пойдёт.       Минхо сглатывает.       — Правда?       — Конечно. Я не смогу водить одной левой и машину без чьей-либо помощи хрен достану. Ты говорил, они уехали на военной тачке. Вместе проще.       Минхо растерянно кивает. Он согласен, что вместе проще. Когда Чан и остальные приедут, ему не будет смысла держаться за это место. Он пойдёт туда же, куда и остальные.       А до тех пор у него будет Джи.       Они больше не целуются и не говорят о неудачной попытке близости. Приходя обратно в себя, Минхо слишком трезво оценивает свои желания, чтобы не перепугаться. Он был готов сделать Джи больно ради… ради чего?       Стыд затыкает его на весь вечер. Погружение в привычные до абсурда обязанности неплохо справляется с тем, чтобы поддержать иллюзию порядка, невзирая на моменты, когда приходится остановиться и несколько минут постоять без телодвижений, чтобы перебороть нежелание и снова взяться за дело. Всё почти так же, как раньше.       Каждой своей мысли Минхо закрывает рот. Он притворяется, что ему всё равно. Это намного легче.       Джи тоже не улыбается на лад предыдущих дней. Он всё бродит, осторожничает с рукой и чистит биту то на одном, то на другом подоконнике. Разве что под конец дня просит:       — Слушай, переночуем в библиотеке? Там хотя бы диванчики есть. Просто рука не проходит.       Минхо безразлично.       — Да, конечно. Прости за неё ещё раз.       В библиотеке готовиться ко сну значительно уютнее, чем в спортивном зале. Минхо не делал этого раньше по причине отсутствия замка, но подпереть дверь партой должно хватить для того, чтобы заснуть без беспокойства. Огонёк они, зевающие, проводят без игрушки: забывают её в спортзале. Но свеча горит так же, как горела на столе у Пастернака, взирающего на них с тусклого портрета. Огонь во все времена одинаков.       — На чём мы остановились?       — На смерти старика.       Джи потягивается на своём диванчике. Он, кажется, не в обиде ни за что случившееся.       — Так, ладно. Старик умер. А дальше что? По логике мы с тобой должны пойти против друг друга.       — Я подумал, что мы объединимся, потому что вдвоём выживать и устранять других легче. Каждый из нас захочет втереться в доверие и при удобном случае убить. Это легче, чем открытая борьба.       Джи согласно мычит и кладёт затылок на твёрдую спинку дивана. В окнах за ними подглядывает поздний вечер, отвыкший от людских разговоров и развесивший уши-облака. Минхо не удивляется, замечая, как снежинки виляют юбками за стеклом. Русская весна любит дерзости. Сестра Минхо долго не могла выучить слово «снегопад» и называла его снежным звездопадом.       — Только мы не знаем, что убивать больше некого. Значит, мы вместе станем перемещаться из города в город и по классике сблизимся, передумав друг друга убивать?       Минхо укладывает подбородок на колени. Угукает.       — И чем всё закончится?       Никакая концовка не приходит на ум. Но историй без конца не бывает. В сказках, сочиняемых в большом кругу на давних огоньках, добро исконно побеждало зло. Все были счастливы, потому что выдуманные истории и нужны для того, чтобы всё в них было просто.       — Мы бы не смогли бродить так вечно, — несколько мечтательно подытоживает Джи, постукивая пальцами по бедру. — Рано или поздно как минимум я бы задумался, почему мы никого не встречаем на пути.... Что бы ты сделал, если бы понял, что мы остались одни?       — Сошёл бы с ума, вероятно.       Джи оценивает попытку пошутить, и даже Минхо снисходительно поджимает губы, но невозможно не думать о том, насколько родственной к реальности кажется эта идея. Когда ночной воздух проливается через приоткрытые окна, когда снежный звездопад расшибается о землю, когда громада-школа с глазищами-стенами принадлежит им двоим, Минхо чуточку всё-таки сходит с ума.       — Или бы… Разве смысл этой войны, которую мы придумали, был не в том, чтобы выжил кто-то один?       У Джи губы превращаются в мелкое «о», но ничего дельного они сообразить не могут на это предположение. Наконец, Минхо определяется:       — Возможно, я бы убил нас обоих. Одиночество — хуёвая вещь.       Джи замирает.       — А если бы пуля была одна?       Минхо кусает внутреннюю сторону щеки, не отводя от него взгляда. Изнутри на щеке — вмятина от зубов.       Секунда. Свеча плачет воском.       — Не знаю.       Вторая.       — Опять мы куда-то не туда ушли, — неловко произносит Джи. Блеск лезвий в ножнах работает, как маяк. Очень несуразная смена темы: — Давай лучше название нашей истории придумаем. Это интересно. Как ты там говорил, это по жанру сказка? Вот. «Сказка о…» О чём? Твои варианты?       Минхо закрывает глаза — в сон клонит. А о чём их история? О выгоревшем военном? О потерянном мальчике? О людях, износивших планету до катастрофы?       — Об одиночестве?       — Хорошо, — Джи щёлкает пальцами, — но я бы сказал, что о деградации.       Минхо хочет сказать, что они говорят об одном и том же, просто разными словами. Говорит он другое, равнодушное:       — «Сказка о деградации». Хорошо.       Они засыпают в проветриваемой библиотеке, где сладко пахнет ночью и стерегут сон тёмно-зелёные шкафы с оскудневшими полками. Затушив свечу, Минхо намеренно притрагивается к горячему воску — кожу раздирает. Затем он откапывает книги Платонова, которые школа порицала и до которых сама же доводила, и подкладывает их под исхудавшую подушку, чтобы удобнее лежать. Джи засыпает быстро и как обычно сопит. Чтобы его коснуться, достаточно протянуть руку, однако Минхо этого не делает. Он немного боится, чего сможет сделать в принципе. Немного боится себя.       Гостинцы ночи своеобразные: это пространные мысли, у которых не отберёшь рупор. Ночью мерещится, что всё хорошо, но невообразимо страшно. Потолок хладнокровно взирает на лежащего на спине Минхо. Потолку нет дела того, о чём человек переживает.       Да на этот вопрос и не ответишь точно.       Кого бы застрелил персонаж Минхо? Что бы он первым сделал, если бы мир восстановился? Каким бы был, если бы он и не рушился? Правда ли Джи останется? Поедут ли они все вместе в Москву? Вернутся ли ребята, и что, если нет?       Минхо жмурится и уговаривает себя заснуть. Он знает, что они не вернутся. Так же, как его сестра.       Ему снится сон.       Снится разрушенный монастырь — тот, который он себе представлял, когда они с Джи придумывали свою сказку. Обломки в радостном свете солнца пристраиваются на утёсе, а у горизонта ясное небо сливается с морем, вытачивающим из скал новые многострадальные скульптуры. С каждой новой волной из воды воскресает всегда молодая, цветующая Марина. Во сне спокойно, как в её стихотворениях.       Во сне Минхо является тем самым стариком, упирающимся смуглыми высохшими руками и разодранными коленями в твёрдую светлую землю. Минхо молится, исходя по́том. Минхо разваливается на поклоны и бьётся лбом о землю, шепча:       — Господи, что Ты делаешь со мной?       Удары лбом о землю звучат перманентно, как стрелка часов. Минхо испытывает удовлетворение.       Кадр сменяется, и у скал сидит Джи. Он строит песочный замок и рассуждает почему-то детским голосом:       — Я тоже не верю в Господа. Я верю в то, что во всём происходящем виноваты люди. — Море лобызает ему шелушащиеся пятки. — Мне страшно из-за этого, — сознаётся он с милой улыбкой.       Минхо просыпается, повёрнутый лицом к спинке дивана. Бок затекает. Сон всё равно что рыболовной сетью цепляется за сознание, и Минхо в забытье переворачивается на спину. Ещё ночь и доверительная темень, готовая сожрать все человеческие секреты. Снег не идёт.       Минхо запоздало осознаёт, что, меняя положение, не слышит металлического звона ключей и не осязает их тяжести на груди.       Сон как рукой снимает.       Верёвка на шее оказывается перерезанной в двух местах. Джи на диване нет. Парта от входной двери отодвинута.       Минхо вскакивает и на ватных после голубого сна ногах вылетает из библиотеки, сначала не разбирая, куда бежать. Никакой рутины, никакой пометки о новом дне в жёлтом блокноте. Интуиция ведёт его на первый этаж и выуживает из внутреннего кармана пистолет.       Что Джи удумал? Снова пробраться в левое крыло ради своей руки? Но они взяли из медпункта достаточно припасов. Вдруг он случайно выпустил заражённых?       Минхо несётся по лестнице, разбирая ступени и поручни исключительно волей удачи и мышечной памяти. Он вспоминает всё: переливающиеся ножи, неосторожную реплику о том, что библиотека не запирается, своё опрометчивое согласие в ней спать… Вспоминает обещание Джи остаться.       Минхо захлёстывает паника во всей её позабытой красе.       Джи обнаруживается на первом этаже моментально. Он стоит прямо у главного входа.       — Стой!       Минхо прицеливается ему в спину, обозначенную рюкзаком-мишенью. Громом щёлкает замок — Джи успевает подобрать нужный ключ и провернуть его.       — Я прострелю тебе колено!       Минхо лжёт — его навыки недостаточно хороши для настолько точной стрельбы с расстояния в десять метров. Не снимая ладонь с дверной ручки, Джи поворачивается к нему вполоборота. Его глаза округляются при виде наставленного на него оружия.       — Минхо…       — Что ты делаешь?       Джи глядит на него с несъедобной примесью жалости. У Минхо опять потеют руки, укрощающие пистолет. Ночь самозабвенно уступает утру, и через стеклянные двери проклёвываются первые голубые оттенки, позволяющие видеть лица друг друга.       — Минхо, послушай. Мне нужно уйти, — мягко говорит Джи.       Почему-то Минхо сам чувствует себя сбежавшим преступником.       — Почему ты не сказал об этом? Почему соврал мне? — Минхо сжимает пистолет крепче. Конечности слушаются его с перебоями. Голова болит.       — А ты бы отпустил? — уже без напускной мягкости спрашивает Джи. — С тобой что-то не так. Извини, но я не хочу оставаться здесь. Просто дай мне уйти.       — Чёрта с два! — В уголках глаз нарастает жжение, и силуэт Джи размывает своенравными волнами из сна. — Я хочу, чтобы ты остался!       Джи не отвечает.       — Останься, — просит Минхо уже в два раза тише. От слёз голос трескается. — Останься, или я в-выстрелю. Ты слышишь?       Он ждёт, пока Джи отойдёт к двери и приблизится к нему. Ему нужно, чтобы Джи взял его за щёки и поцеловал понимающе. Нужно, чтобы остался с ним.       — Я не буду больше причинять тебе боль. Честно. Прости, ты прав, я немного не в себе. Не знаю, что это такое, но я… — Минхо проглатывает солёные сопли, сбивается прицел. — Обещаю, я всё исправлю. Мне самому страшно от своих мыслей. Я не смогу больше один, Джи, не смогу. Если ты уйдёшь, то никто не вернётся больше. Пожалуйста.       У Джи волосы пахнут белым мылом. Он смеётся над шутками Минхо, помогает ему выполнять расписание и замечательно играет на фортепиано, затмевая осточертевшую тишину. Ещё у него зрачок оброс труднопроходимой хвоей, и он хочет жить.       Спустя отвратительные тридцать секунд, пока губы заливает привкусом соли, а глаза изнывают, словно засыпанные перцем, Джи толкает дверь наружу.       Раздаётся выстрел.

* * *

      Раздаётся выстрел.       Джисон сжимается на месте. В ушах плодится эхо. Раз жив, значит, не в голову. Он ждёт ошеломляющей боли, разливающегося по одежде красного пятна и тёплой жидкости по ноге или животу. Осматривает себя в ужасающем ожидании, боясь шевельнуться или издать звук.       Ничего.       Ни боли, ни крови.       Минхо промахнулся.       С волнением, выворачивающим грудину, Джисон впопыхах оглядывается и бросает все силы на то, что напрячь ноги и дать дёру перед второй попыткой Минхо попасть. Он так и остаётся на месте.       Минхо лежит на полу.       Джисон неверяще отпускает ручку захлопывающейся двери и шаткими, ускоряющимся шагами наконец-то подходит к нему. Как Минхо и хотел.       Он рухнул под углом. Колено задралось, костлявые руки опали. Голова с простреленным виском завалилась, и обездвиженный взгляд навсегда прилепился к маленькому школьному окошку. Кровь замочила часть волос, в которые Джисон некогда хотел запустить пальцы.       Багровая лужица вытекает из головы. Джисон отдёргивает ногу за миг прежде, чем она пачкает ботинки. Отверстие в виске как копчёное мясо.       — Минхо?..       На его обращение откликается музыка. За задористым гитарным рифом непросто распознать слова.       И он, Джисон, тоже сходит с ума?       Откуда снаружи такая громкая музыка?       Она звучит как сирена, как сигнал уносить ноги. Джисон отшатывается от трупа Минхо — смирного, как игрушка, — и переплетает ноги в направлении главного выхода.       На улице песня делается громче и отчётливее. Джисону жутко.       Светает. Вместо гололёда земля оказывается покрыта тонким снежком. Всё поразительно белое.       — You're happy when I'm on my knees. One day is fine, next day is black…       «Should I stay or should I go» группы The Clash. Джисон помнит её как саундтрек к «Очень странным делам», которые он смотрел, будучи подростком.       Музыка доносится за школой. Джисон слетает с крыльца, не прекращая вертеть головой, потому что на шум вот-вот должны собраться заражённые — раньше он звал их страшилами, чтобы не было так страшно, но некоторые повадки Минхо оставил ему после себя.       Лодыжку тревожит старая травма. Плевать.       У задней части забора припарковано массивное военное авто, разражающееся весёлыми строками:       — If i go there will be trouble, and if I stay it will be double…       А затем Джисон оборачивается на вопиющий треск зелёного забора, куда сам трое суток назад ломился в надежде сыскать убежища.       — Эй! Эй! Сюда!       По ту сторону стоит несколько человек. Они стучат по воротам и зовут на помощь, размахивая руками для Джисона, что краем глаза наблюдает, как со стороны его бывшего детского сада волочат ноги и руки трое заражённых.       — Открой долбанные двери! — требует низкий голос.       Джисон срывается к ним скорее из неизбежности, чем по своей воле.       — Щас, щас! Не орите!       — Эй, — удивительно собранно и даже холодно привлекает внимание Джисона один из них. Шрам на брови, крупные черты лица. — Перекинь мне связку ключей, я найду нужный.       Джисон и забывает, что у него целая горстка ключей в кулаке. Пальцы не прекращают трястись даже тогда, когда тяжесть на них исчезает. После ключей кожа зудит. Джисон считает приближающихся заражённых по головам и силой отговаривает себя от того, чтобы не начать умолять искать ключ побыстрее, как это делают остальные. Он бы давно перебрался поверху, если бы не рука.       — Просто перелезьте, — советует он, и его чудом слышат в гомоне голосов и пульса.       — У Хёнджина нога поранена, умник ты хренов, — огрызаются ему. Грубый тон и весна на носу.       — Вот именно, что я ногу поранил, а не в инвалиды заделался, — ворчит Хёнджин с отросшей мелкой щетиной и длинной светлой чёлкой, зачёсанной за ухо вместе с помятой, но новой с виду сигареткой.       — Да заткнитесь вы! — орёт кто-то, кого Джисон игнорирует, поглощённый слежкой за заражёнными. Этот же кто-то вставляет нужный ключ.       — Когда ты помалкивал, было проще, Сынмини.       Они суматошно сыпятся внутрь. Сынмин, Хёнджин… Чонин, Феликс и Чан. Джисон пересчитывает их по дрожащим пальцам. Все пятеро.       Джисона тошнит.       — Где вы, блять, были?! — восклицает он, без разбора пихая кого-то из них. Музыка давит на виски. От его крика все замолкают, и Джисон пользуется возможностью, чтобы помешать Сынмину запереть выход. Он пролазит наружу и хлопает воротами, встречаясь лицом к лицу с заражённым в форме охранника.       Заражённый разбрызгивает слюну и сумасшедше щёлкает челюстью. Его ладони стёрты в кровь после долгого передвижения по ним. Джисон со злостью пинает его в позвоночник сверху, выхватывает нож, вгоняет с затылка.       В нём всё бурлит. Надо бежать, пока не окружили.       — Ты ебанутый, а? — агрессивно плюётся Хёнджин. — Что ты здесь вообще делал? Где Минхо? Почему у тебя его ключи?       — Неважно, оставь. — Его утягивают назад. — Пусть уходит. Минхо наверняка отстреливает машину, мы же слышали выстрел. Нам нужно внутрь. Феликс, помоги Хёнджину с ногой.       Джисон перерезает шею ещё паре заражённых, придавливая их к земле коленом и с силой хватая за волосы. Он давно не платил цену за волю — придётся навёрстывать. Всё же ничто не получается у него так хорошо, как побеги.       Он переходит на бег, перебирается от заброшенной машины к машине и не высовывается из прикрытий. У военного автомобиля толпа. Должно быть, машину оставили как отвлекающий манёвр, чтобы расчистить главный проход. И неважно, как Джисон собирается с этой толпой тягаться и как будет забираться в авто. Главное, что, раз песня продолжает играть, машина работает. И он может уехать.       Should I cool it or should I blow?