Когда ангелы заслуживают смерти

      Расписание не меняется, меняется его исполнение. Минхо, наверное, ничего не испытывает по этому поводу, но потихоньку свыкается с тем, чтобы делать всё не в одиночку: скрипеть изношенной тряпкой по полу, делить еду, ухаживать за рассадой, читать.       Раньше от шума в стенах этой школы было не отбиться. Чана многие сторонились, хотя он был не директором даже, а всего лишь учителем бесполезного ОБЖ, однако стоило отдать ему должное за то, как хирургически-верно он ввёл под кожу учреждения трубочки, заставив организм поддерживать жизнеспособность. Дети продолжали учиться и вместе с учительским составом ходили на общие тренировки в спортивном зале. Быть в хорошей форме быстро превратилось в обязанность. Из физруков оставался лишь Чонин, молодой, ленивый и постоянно жалующийся на то, как же ему не хватает возможности по-старому выскочить в перемену за энергетиком в соседний Магнит. В одном спортзале руководил он, в другом — Чан, чьи упражнения были притоптаны следами армейской подготовки. Минхо помнил, как вместе со всеми втягивался в зал Чонина и слышал отовсюду подростковое облегчённое:       — Слава богу, сегодня нам не ОБЖ-шник достался. До сих пор ноги болят после него.       У них даже сохранялись кружки́: театр, вокал, рисование. Четвероклассницы из театрального вручную делали рекламки своих первых спектаклей, раскладывали их по школе и собирали полный актовый зал. Развлечений не хватало. Помнится, в начальной школе Минхо и сам пел в хоре на позиции второго голоса, но, сколько бы его ни звали на вокал местные одиннадцатиклассницы, он не решался вернуться.       — Звучит круто, — искренне отзывается Джи в один из бесконечных дней.       Пожалуй, тогда действительно было «круто».       — Теплеет, — отмечает Минхо по привычке вслух, а Джи согласно мычит, вгоняя в живот заражённого штык. Тот ещё дёргается, вжимается лицом в зелёный забор и часто дышит сквозь клацающие челюсти. Пузырится слюна. Зубы жёлтые, тонкие, как деревянные. Зубы заядлого курильщика — тоже заведомого мертвеца.       — С ума посходили из-за потепления. Кругом вода, что, не нравится, уёбище? — Джи резко вынимает штык и протыкает насквозь уже грудь, пригвождая больного к земле. Из изувеченного тела выходит склизкий звук.       У Джи при виде заражённых распаляется какая-то революционная жажда, которой Минхо совершенно не понять.       Минхо берёт передышку и опирается плечом о берёзу. Ноги передвигать с каждым днём всё сложнее. Ему постоянно кажется, что ещё чуть-чуть — и он совсем перестанет стараться это делать и направлять все мысли на то, чтобы пошевелить хоть какой-то конечностью. Даже перевести взгляд долго не получается, сложно. Минхо не хочет двигаться.       Он смотрит, как заражённые задыхаются возле весенних ручьёв. Их суставы выгибает, в груди пульсирует удушье, а ногти озверело чешут горло.       — Это синдром бешенства, знал? Что-то вроде боязни воды. — Вокруг снег, Джи в майке. Дёрганьем головы он отбрасывает чёлку назад.       «На Дальнем Востоке участились случаи заражения бешенством… Животные набрасываются на людей… В целях сохранения безопасности просим граждан оставаться дома… Развлекательные заведения временно прекращают свою работу…»       — Знал.       Джи вставляет палку в сугроб, которого совсем скоро не будет. Снега становится меньше с каждым днём. Минхо не останавливает Джи, когда тот рискованно приближается к забору, обложенному кисло пахнущими трупами, и опускается на колено напротив заражённой девочки. У неё растрепавшиеся хвостики, воспалённые глаза и засохшая пена на подбородке. Ей холодно, но всё, что она может, это издавать усталое шипение и ставить на детских щеках новые отметины от металлических прутьев.       — Заебался уже, — говорит Джи ожидаемо. — Давай на сегодня всё. — Он голой рукой набирает ком снега, достаточно мокрого, чтобы тут же превратить его в снежок. — Вон погода какая. Хочешь снеговика слепить?       Минхо почему-то решает, что спрашивают не у него, а у девочки с ослабленными розовыми резиночками и с болезнью в каждой язвочке на коже. Эта девочка могла быть его сестрой. Каждое утро с надеждой на это Минхо подходит к забору.       — Так что? Немного детства никогда не помешает. Хочешь, слепим?       — Не знаю, — честно отвечает Минхо.       — Ну пожалуйста, дядя Минхо! Мне так скучно! — ноет полный пятиклассник с блестящей под носом соплёй и красными щечищами.       — Отстань от него, — велит Феликс на правах классного руководителя. Странно, что вот-вот зима, а у него веснушки во всю мать. — Минхо и так нам по доброй воле вызвался помочь с зачисткой. Иди лепи свои фаллосы с одноклассниками-недоумками, а нас не трогай. Вон Сидорову как неймётся, ты его в снег и оберни, чтоб перестал меня доё… доставать.       Ребёнок извиняется и развалисто бежит к своему классу, устроившему снежки прямо посреди футбольного поля, окружённого опасным щёлканьем челюстей.       — Строго Вы с ними. — Минхо просовывает руки в карманы штанов. Сквозь треснувшие подошвы кед от земли поднимается холод.       Как будто снова устроили тренировочную эвакуацию в разгар зимы и рассыпали школьников по снегу без сменки.       — А ты попробуй проработать в школе десять лет и остаться цветочком, — хмыкает Феликс. Голос у него грубый, прокуренный. Это историк. Младшая сестра Минхо как-то жаловалась на его вспыльчивость во время уроков. Судя по рассказам, он из тех, кого дети доводят до белого каления ради чистого смеха. — Терпеть этих малолеток не могу. Нет, могу, конечно, но исключительно под градусом. — Вздыхая, Феликс кидает сиротливый взор в сторону красно-белого здания за углом девятиэтажки. Позади себя Минхо слышит треск забора, в который неумолимо упирается назревающая толпа заражённых. Что будет, если дать себя укусить? Дети кричат: «Зомби! Зомби!» Им вроде весело. — Ладно ты хоть не такой мелкий, поймёшь меня. Мне бы по-хорошему в КБ, а не этой всей ебаторией занима… Да блять, хватит шипеть! Дай сюда. — Забавно злой, Феликс останавливает мимопролётца-пятиклашку, отнимает у него, растерявшегося, снежок и отправляет его точно в голову одного из заражённых.       Капли воды вызывают у бешеного панику. Он колотится головой о сотрясающийся забор. От зазвонистой карусели детского смеха Минхо слегка мутит.       — Значит, лепим, — утомившись ждать, принимает решение Джи. Футбольное поле пусто. Рядом вовсе не Феликс, смоченный запахом коньяка, а тоскливая берёза. — Погнали только на солнышко, а то я околел по самые яйца.       Они правда лепят снеговика. Сырой снег режет и холодит ладони. Минхо доволен тем, что его снежный шар хорошо выровнен, но не доволен беспричинной потребностью завести разговор. Джи открывать рот не спешит, наламывает ветки — руки будущего снеговика. Откуда в Минхо это неестественное желание пресечь молчание?       Потому ли, что скоро возможность с кем-то поговорить снова исчезнет?       — Ты правда веришь в то, что доберёшься до Москвы?       Джи не скрывает своего удивления, но, подсаживаясь и вонзая в средний шар две тонкие ветки, произносит твёрдое:       — Да.       Снеговик аляповатый, грязный. Минхо додавливает:       — И в то, что там безопасно?       — Это уже другой вопрос.       Бесстрастность Джи вводит Минхо в ступор. Как это — не верит? А зачем тогда стремится туда?       — Я тебя не понимаю.       — Взаимно, — без повода повеселев, бросает Джи. Он разгибает ноги и отряхивает промокшие колени. Минхо остаётся перед ним сидя. В ножах, закреплённых на чужом бедре, отзеркаливается его угрюмое отражение и отсутствующая с рождения мочка уха. — Я тоже не понимаю, почему ты продолжаешь сидеть на одном месте. Извини за грубость, но ты и сам должен понимать, что твои друзья… Сам знаешь. Ждать их глупо. Нужно что-то делать, если ты не хочешь сгинуть здесь.       Минхо хмурится. Не хочет сгинуть здесь?..       А если хочет?       Чего он хочет?       Ему уже не больно от представления своих товарищей мёртвыми. Но что, если это не так? Что, если…       — Я так же ждал своих родителей первое время. Они были на работе, когда зараза вышла из-под контроля. Я сидел и ждал вместе со своей собакой, пока они придут и спасут меня. Никто не пришёл. Никто не придёт, Минхо. — Джисон снова присаживается перед ним, чтобы нырнуть глазами в глаза и взбудоражить там белую пену. Его зелёный взгляд свежий, как спасительный лес с городом над землёй, и спокойный, как танцующий с тиной русский пруд. Но не зелёный, как ограда школы. — Ты толковый парень вроде, включай соображалку. Помнишь, нам показывали прямой эфир с Москвы, когда электричество ещё работало? Помнишь, как там расстреливали каждого, кто нарушал карантин и выходил на улицу? Там не дороги, а массовые захоронения были. Только и крутили, что имена да фото погибших, чтобы родственники знали. Моих родителей там не было, но я всё равно ушёл. Наложил Люцику — это наш пёс, Люцифер, — полную миску еды и оставил. Больно было как пиздец, но это лучше, чем просиживать штаны. Даже если Москву уже с лица земли стёрли, я найду новую цель, но бездействовать не буду.       Минхо ничего не говорит. Внутри у него ничего не шевелится. Чтобы не спорить, он просто кивает. Желудок сворачивается от голода, как ошпаренный поваром пёс.       — Сейчас по расписанию завтрак, — напоминает он.       Возможно, тень разочарования на лице Джи — лишь игривые фокусы света. Они заканчивают строить снеговика и уходят. Джи рисует снеговику улыбку по самые глаза. Солнце вспарывает кишки облакам, и молодой апрель стучит подошвой о подошву, стряхивая грязь с ботинок не по размеру.       Минхо открывает кладовую ключом медного цвета и достаёт по дошираку. Вместе с Джи они молятся перед едой и уминают её всухомятку. Засушенная лапша расцарапывает нёбо. Связку ключей Минхо не вешает обратно на шею, а оставляет на столе.       — Здесь ключи от всего, кроме библиотеки. Закрой кладовую пока. Я в туалет.       В туалете снимает пыль с зеркала мазком ладони и долго смотрит на своё отражение. Оно такое же, что в ножах Джи. Те же уродливые уши, тот же неосмысленный взгляд, бродящий по коридорам школы изо дня в день. У Джи глаза другие. Полные.       Минхо ставит его виниловые слова о цели на старенький проигрыватель-ратитет — рефлексию. Кому из них принадлежит правда? Разве станет Минхо счастливее, если придумает себе бестолковую цель?       Он иногда позорно желает быть приласканным морщинистой рукой Луки, быть жалостливым и утешанным, но то — скромное «иногда». Минхо не глуп — он обессилен, и всё, на что его хватает, это поддерживать в себе существование. Он не так уж и плохо с этим справляется, так ведь? Шаг за шагом. День за днём. Кирпичик за кирпичиком.       Но что из этих единиц должно сложиться? К чему он должен прийти?       Минхо садится на избитый кафельный пол. Он надеется выйти из туалета к моменту, как всё закончится. Проблема в одном: Джи долго придётся подбирать нужный ключ. Хорошо, что ждать Минхо умеет.       Он недолго думал, когда опрометчиво оставлял ключи. Зная, что Джи и не притронется к кладовке. Он пойдёт в левое крыло.       Минхо не нравится, в каком направлении запускаются мысли из-за посторонних убеждений и напыщенных фраз. На что он способен в своём положении, кроме ожидания? Пойти искать друзей самому? Но ему нужно быть здесь, когда они вернутся.       Они ведь обязательно вернутся.       — Конечно, твоя сестра вернётся к тебе. Уверен, она в порядке. Скорее всего, мусора успели её перехватить и отвезли в безопасное место. — Хёнджин накрывает розовыми губами синий Вест, втягивает щёки, задирает голову и, пружиня на носочках, дымит в потолок, где кто-то умудрился нарисовать член. В учительском туалете ему курить не разрешают, так что он ошивается в обычном, поставив Минхо «на шухер».       Хёнджина впору спутать с одним из учащихся. Препод из него своеобразный. Минхо слышал, он грешит издёвками над своими учениками.       — Я у неё не вёл ничего, упаси бог от началки, но Сынмин рассказывал, что она смышлёная девочка. Чёрт, сигарет всего-ничего осталось…       Ещё Сынмин говорил, что Хёнджин был тем, кто отправил её домой в тот день. Челюсти каменеют. Минхо чудом удерживается от того, чтобы не толкнуть физика к стене.       — Это Вы сказали ей уходить, — обвиняет он, сокращая расстояние между ними.       Хёнджин медленно вынимает сигарету изо рта. Коричневый фильтр обмазан блеском его слюны. Противный запах обволакивает Минхо отовсюду, дым проедает ноздри.       — Она пришла с кровоточащим укусом на руке, а медпункт не работал. Конечно, я сказал ей идти домой.       — Ей всего одиннадцать.       — Ей уже одиннадцать.       — Вы должны были хотя бы позвонить нашим родителям, чтобы они пришли и забрали её!       — Ты же пришёл.       Минхо ударяет расхлябанную дверцу кабинки, приходящую в дрожь.       Конечно, он пришёл, но обратно уже не выйдет. Заплаканный голос младшей сестры, навсегда застрявший в телефоне, помчал его в школу. Минхо потерянно бегал по суетному фойе, пока охранник не заблокировал двери и из каждого рта не посыпались новости о том, что все школы срочно закрываются, а в городе объявляется карантин. В кабинете класса сестры отыскался паникующий и впервые не сонный Сынмин, её классрук. Он виновато промямлил, что она не дождалась и ушла домой самостоятельно.       — Будь взрослым и не вини меня, Минхо. — Хёнджин выкидывает окурок в окно. — С твоей сестрой всё будет в порядке. Военные скоро и тебя, и всех остальных доставят домой. Просто жди.       Минхо снова бьёт безмолвную кабинку, но в туалете никого, кроме него одного. Чувство, клокочущее в горле, напоминает злость и граничит с желанием выплакаться. Ему препятствует залежавшаяся усталость.       Да, никто не придёт. Минхо готов смириться.       Он выскакивает из туалета с точной идеей: Джи лучше уйти. Минхо не нравится то, что происходит из-за него.       Он игнорирует столовую и направляется прямиком к центру первого этажа — туда, где школа делится на левое и правое предсердия, туда, где двоится его собственный, Минхо, выбор. Нервничающий, умудрившийся налепить свой рюкзак на спину Джи не слышит, как сзади приближается человек. Или, быть может, дело в том, как Минхо выдрессировал в себе бесшумность. Шумят только взволнованные ключи: неуклюже перехватив биту, Джи судорожно ищет нужный ключ к той самой двери. И создаёт столько лишних звуков, что Минхо готов выдать себя хлопком по лбу.       Вместо этого он отодвигает Джи в сторону, забирает связку ключей и практически мгновенно находит нужный из них. Он будто выделяется на фоне остальных, чуть ли не из смерти выплавленный и кричащий красным, как раскалённый уголёк.       У Джи глаза лезут на лоб.       — Я буду охранять проход, чтобы они не прорвались, — шепчет Минхо. — Медпункт находится прямо за поворотом направо. Просто иди туда и будь тише травы. Не знаю, сколько заражённых там осталось и где они, но… большинство из них дети. Будет легче убежать.       Ключ идеально проходит в замочную скважину. Словно бы так всё и должно быть. Мучительно медленно вскрыв запретный механизм, Минхо прислушивается: тишина. Это странно.       Ещё странно: открыть дверь оказывается слишком просто. Минхо даже не чувствует внутреннего сопротивления, ничего, кроме тревоги. Он привык, что заражённых отделяет зелёный забор, и не привык по-настоящему бояться за жизнь.       Зачем за неё бояться?       Джи хватает его за руку прежде, чем ядовитые мысли оседают изнутри черепной коробки, кружат голову химозным запахом и выхлопными газами мешают дышать.       — Спасибо, — говорит он. — А пушкой не поделишься?       — Разбежался. Если что-то пойдёт не так, я просто запру тебя там.       Джи на это одобряюще улыбается. Минхо действительно оставляет ключ торчать снаружи.       Он достаёт пистолет, снимает его с предохранителя и впускает в омрачённый коридор через приоткрытую дверь после вторгшегося внутрь Джи. Ствол указывает, куда ему идти. Дыхание западает неосознанно. В левом крыле пахнет кисло — и предельно ясно, от чего.       Коридор длиннее, чем было бы безопасно. К счастью, в нём никого нет. По крайней мере, на первый взгляд. Здесь только темнота введена в кому, и она любит хаос: разбросанные по полу зелёные тетради в клетку, невпопад выставленные деревянные стулья и старые рисунки на День победы, приклеенные к стене. На них то ли кровь, то ли нарисованный огонь. Двери все закрыты. И кабинет стоматолога, и подсобка выжидающе молчат.       Минхо оценивает каждый неровный шаг Джи. Стрелять он не мастак, но признаваться в этом поздно.       Всё проходит нереалистично гладко. До тех пор, пока Джи не ковыляет до заветного разветвления поворотов. Стискивает биту. Выглядывает.       И молниеносно прижимается затылком обратно к стене.       Минхо стискивает зубы.       Она сидит на полу возле ледяной батареи. Прямо у двери в медпункт. Сидит не по-человечески, а как животное, на четырёх конечностях. К ним вроде и спиной, а за лохматой копной проглядывается профиль, детский и жухлый. Нижняя губа съедена. Должно быть, неосознанно выгрызла её озверевшими челюстями. Молочные зубы торчат. Она в пожелтевших гольфиках и в клетчатом сарафане, на полу лежат лист да веер цветных карандашей. Что-то рисует. Если присмотреться, то это бессмысленный набор каракуль — безумных цветных кругов, наложенных друг на друга до тошнотного слияния оттенков.       Она — это дочка математички. Минхо, помнящий детей обрывками, узнаёт её, когда, не раздумывая, шагает до самого угла. В лице Джи он читает опрометчивое сомнение, после чего ловит его за подбородок и категорично качает головой. Да, заражённые могут быть так похожи на здоровых людей, что не по себе. Могут рисовать, напевать всем известные песни, есть обычную еду, даже из тарелок, даже вилками… Но взгляд — взгляд робота.       Пускай в них порой непозволительно много сохраняется от человека (порой и больше, чем в настоящих выживших). Заражённые ведь остаются людьми, просто больными. Потому идти против них тяжелее.       Но надо. Надо, если хочется жить, и если не хочется, то тоже придётся. Будь в Минхо побольше рвения к завтрашнему дню, он бы не пошёл дальше, однако его губы оказывается у уха Джи быстрее, чем инстинкт самосохранения берёт верх.       Честно, Минхо по-хорошему дурно от самовозгорающегося адреналина.       По прямой будет лестница, за левым поворотом — проход в кабинеты для бывших творческих кружков, у правого угла — девочка, медпункт и две двери, одна из которых приоткрыта. Шёпот:       — Кабинеты технологии соединены внутри общей комнатой. Типа лаборантской. Заманим её туда и запрём…       Минхо вышёптывает созданный на коленке план настолько осторожно, что сам едва слышит себя. Едва соображает. Волосы Джи щекочут нос. Густые такие.       — Тупой план. На шум сбегутся остальные.       — Значит, сначала закроешь двери налево и на лестницу. Либо так, либо никак.       Джи не нравится. Он неслышно сглатывает и упирается взглядом в потолок. Видно, приценивается: здоровая нога или сумасшествие?       Минхо же выбирать не из чего.       Наконец, Джи кивает и зачем-то сжимает плечо Минхо, прежде чем отпустить его в лапы смертельному риску.       Нога Джи — их слабое место, поэтому начать необходимо Минхо. Он освобождает бедро Джи от веса одного ножа и делает последнюю неуверенную заминку, прежде чем быстро прокатить нож по полу в противоположную от себя сторону. Как спланировано, это привлекает внимание заражённой. Её челюсти моментально заводятся, и пугающее щёлканье распространяется по пустому коридору. Если бы в нём был кто-то ещё, они бы уже это услышали. Это то, на что Минхо надеется, когда пробегает за спиной отвлёкшейся девочки и проскальзывает в приглашающе открытую дверь. Технология для девочек. Ему чертовски не по себе.       Девочка несётся за ним, спотыкаясь одновременно передвигающимися руками и ногами. Однако она недостаточно быстрая, чтобы у Минхо из-за паники отключились мозги. Он невыносимо трезв. Звон челюстей становится навязчивее.       Ему везёт: чисто, парты выставлены так же, как подсказывала память. Они сгруппированы в центре, благодаря чему Минхо, запыхавшись от нервов, даёт себе время и ведёт девочку по кругу. Она, ужасающе медлительная, перебирает руками и ногами по полу, пялится голодно и безудержно, зубы держит востро. Кусок верхней губы трясётся от силы дробления челюстей. Ладони потеют, прицел пистолета сбивается. Минхо ожидает, что девочка прыгнет на него, как паук.       Стрельба под запретом — громко.       Даже мысленно он не успевает поблагодарить Чана за то, что тот всегда велел оставлять двери незапертыми на случай… На случай, как этот. Минхо проскальзывает в каморку, соединяющую кабинеты технологии, и всем телом наваливается на дверь. Заражённая кидается за ним. Не вопит, но бьётся изнутри. Прямо головой бьётся, снова и снова, с глухими ударами, отражающимися во всём теле Минхо.       Спасительный вдох делать рано. Минхо не продумал, как заблокировать дверь. Взял и в порыве идей забыл о такой банальщине: ключи-то остались там, в замочной скважине входной двери левого крыла, терпеливо ждущие его возвращения. Что же делать?       — Блять, блять, блять...       Такой силы от маленькой девочки не ожидаешь. Её распирает болезнь. Должно быть, она сломает себе пару костей, пока долбится. Каждый стук отдаёт в плечо, а ладонь, сдерживающую ручку двери, предательски сводит. Подошвы скользят по старому линолеуму.       Силы чересчур быстро заканчиваются.       Комнатка была предназначена для учителей. В ней рабочий стол, шкафы, мёртвые цветы и запасное оборудование вроде брошенной швейной машинки. Никакого ключа. До ближайшего стула, которым можно было бы подпереть дверь, настолько далеко, насколько Минхо никогда не мог представить, чтобы пара метров были. Ему не хватит времени забаррикадировать проход хоть чем-то.       Минхо ничего не стоит перестать прикладывать усилия, впустить заражённую и дать себя укусить. Ему хочется расхохотаться. А потом всё прекращается.       Не всё, конечно, но хотя бы дверь успокаивается. Минхо с опаской прислоняет к ней ухо… Шорохи, стук зубов… И слабые удары то ли в стену, то ли в другую дверь.       Кажется, получилось. Джи запер её с той стороны и тем отвлёк на себя.       Вот теперь Минхо выдыхает.       Однако слюна всё равно ощущается как скатывающаяся по горлу горсть гвоздей. Он еле отлипает от двери, готовясь к тому, что в любую секунду её снесут. Минхо не заставляет её мебелью: это создаст много шума и будет бесполезным, если девочка попытается пробиться. Он просто исчезает за дверью, ведущей в соседний кабинет технологии, и тихо перекрывает партой уже её.       Смогли.       Со Чанбин был громким учителем. Его страшились разозлить, но оно и не требовалось — любили. Свой в доску был. Когда Минхо пыхтел на его уроках, у Чанбина ещё не серебрились виски, зато в кабинете уже тогда пахло деревом и краской и расставлено было столько вещей, парт, станков и чего только не, что Минхо в своё время уверился: Чанбин, оказавшись запертым в левом крыле с бесконечностью заражённых, сумеет за себя постоять.       Поэтому лишь дверь в кабинет технологии для девочек была приоткрыта — он угадал. Чанбин хорошо забаррикадировался, нагромождение стульев и шкафов блокирует вход прочно. Но почему запасной вход не заставлен? Почему Минхо всё же смог проникнуть сюда?       Он не видит, почему, но видит, что впоследствии. Сердце бултыхается, тесня испугом весь воздух в лёгких, когда Минхо подходит к учительскому столу, из-под которого торчит нога.       Она не шевелится.       — Мы должны пойти за ним! — Минхо не помнит, чтобы когда-то настолько поднимал голос, что во рту першит и на последнем слове связки позорно сбоят. В противовес ему Чан говорит абсолютно спокойно:       — Нет. Повторюсь, это не обсуждается.       — Обсуждается! Обсуждается прямо сейчас! Вы хотите взять и бросить нашего общего друга там, когда есть возможность спасти его!       — Или не спасти, а погубить ещё и остальных. Это не фильм, и мы не главные герои, а обычные люди. Я не собираюсь идти на поводу у ребёнка, Минхо.       — Я не ребёнок!       — Тогда докажи это. Перестань кричать и поговори со мной нормально.       А у Минхо глаза щиплет и по-ребячески саднит в горле от обиды, не дающей и слова следующего сказать. Время идёт. С периодичностью слышен грохот из левого крыла.       О Чаново лицо можно ножи точить. Одна лишь пульсация желваков выдаёт в нём человека. В громадине спортивного зала спустя дрожащие тридцать секунд Минхо звучит донельзя одиноко:       — Но… нас осталось мало. Нам нужны будут люди, чтобы продолжать выживать. Чанбин очень ценен, он мастер на все руки, у него отличная физическая подготовка и… И он… он же наш друг.       У Чана ноздри раздуваются от силы его выдоха, что похоже скорее на попытку успокоить себя самого, чем потерявшего контроль Минхо.       Из тени выступает Хёнджин, до того прислонявшийся к стене в точно такой же позе, в какой имел привычку курить. На нём лица нет. Он бледный и пустой, как рисунок неумелого дитя. Он говорит:       — Чан знает Чанбина лучше тебя. Он знает, что ты чувствуешь, но думает не сердцем, а головой. Он прав.       — Мне без разницы, кто прав! — снова даёт волю эмоциям Минхо, но в этот раз наружу прорывается отчаяние. — Я просто хочу забрать его. Что насчёт тебя? Ты тот, кто знал его лучше всех! Ты должен быть на моей стороне! Ты же… Вы ведь…       При загнанной толпе Минхо не позволяет себе озвучить догадки вслух, но всё равно почти жалеет о том, что перчит рецепторы: Хёнджин выглядит раненным. Всю его уверенность подчистую вымывает из тона, становящегося впервые на памяти мягким, как шёлк, мягким, как его сердце:       — Да, я прекрасно его знаю. И знаю, как никто другой, что наш Чанбин чертовски силён. Ты сам так сказал. Он сможет постоять за себя. Глядишь, военные приедут через несколько дней и вызволят его оттуда живым и здоровым. Зато будет ему потом чем на уроках перед учениками хвастаться, байки всякие рассказывать, как он там героически выживал, правда? Никто не говорит, что он погибнет.       Глаза Хёнджина блестят. Минхо выдавливает на него остатки обиды:       — Ты так же говорил про мою сестру.       Скульптурное лицо Хёнджина покрывается трещинами, из которых сочится радужная печаль и вина. Чан вовремя вступает:       — Я понимаю, Минхо. Правда, понимаю. И именно потому, что нам нужны люди, нельзя рисковать ими. Теми, кто выжил.       — Чанбин!.. — Минхо насильно подавляет голос, зажмуривая жгучие глаза. — Чанбин тоже заслуживает выжить. Он заслуживает выжить даже больше меня. Давайте я один пойду за ним, можно?       Чан просто качает головой.       Его по-военному тяжёлая рука ложится на плечо Минхо отцовским жестом.       — Тебе не поможет чувство вины. Да, ты прав: в этой ситуации Чанбин будет гораздо полезнее тебя. Но случилось так, что по эту сторону школы ты, а не он, поэтому тебе придётся оправдать своё место и собраться как можно быстрее. Ты же знаешь наши правила.       Больше он ничего не произносит, уходя.       Постепенно, по одному, за ним уходят все остальные. Их шаг нетвёрдый, оплакивающий, но языки умерщвлены. Чан умеет вести за собой людей. Минхо ненавидит слёзы, режущие щёки. Он прикрикивает в сутулую спину одного из уходящих, но оказывается, что срывается на жалкий хрип:       — Почему вы молчали? Почему никто из вас не поддержал меня?       Последним остаётся Хёнджин. Он обнимает Минхо за дрожащие плечи.       — Я почти занял твою сторону. Прости. Если бы ты не поднял эту тему, то её поднял бы я. Когда ты начал говорить, я понадеялся, что Чан согласится, но нельзя. Он тоже хочет пойти за Чанбином, поверь, но нам нельзя этого делать. Минхо, пожалуйста, давай забудем об этом. Ради нас. Чтобы мы не надеялись, что всё получится, лучше об этом больше не заговаривать. В следующий раз Чан может и согласиться. Он ведь тоже не железный.       В кабинете трудов, как и в любом другом из левого крыла, окна забиты наглухо. Свет проникает испепеляющими лучами, и пахнет тут тухлым теплом.       — Никто не видел Чанбина? Эй! Никто не видел… — Люди несутся от левого крыла подальше. Вопросы Минхо становятся всё тише, не находя адресата. — Сынмин! Сынмин, ты не видел Чанбина? Он выбрался?       Сынмин ничего не может сказать.       Труп Чанбина не выглядит умиротворённо, хотя именно такой Минхо в детстве запомнил смерть, стоя над белоснежным гробом бабушки и целуя её выбеленный ледяной лоб. Минхо присаживается перед Чанбином на колени и насыщает лёгкие приторным запахом гнили. Чанбин умер в неудобной позе: полусидя, полулёжа, виском врезавшись в ящики и искривив спину. Его кожу запятнало потемнение. Он исхудал и обессилел совсем неестественно для всегда крепкого и здорового себя. Опознать проще по той же одежде, в которой они виделись в последний раз. Минхо не помнит, при каких обстоятельствах это было. Что последнее ему сказал Чанбин? Какое выражение лица у него было?       Но что важнее — почему он мёртв, а не заражён?       Минхо сглатывает и тянется к трупу бывшего друга, бывшего учителя. Он холодный и твёрдый, но ни на шее, ни на руках укусов нет. Он не был укушен.       Он умер по другим причинам. Возможно, от обезвоживания или от голода.       И мог быть спасён совершенно здоровым, если бы только Минхо попросил Чана ещё раз.       Минхо приподнимает его футболку, чтобы осмотреть живот, но и там ран не обнаруживается. Нависающий Минхо загоняет Чанбина в тень и с большим вниманием изучает детали: воздух не свистит в дыхательных путях, опущенные ресницы не дёргаются. Абсолютно безвольный, покорный и запретный, что бы ты ни делал. Хоть футболку поднимай, хоть…       Низ живота прокалывает, неаккуратный выдох падает с сухих губ. Воображение: Минхо нависает ещё, подминает под себя, и тело податливо стукается затылком об пол. Минхо задирает футболку Чанбина выше, хватается за нездоровую кожу. Чанбин не сопротивляется. Их никто не видит — не видит, как Минхо делает нечто сумасшедшее и неправильное. Делает то, что хочет. Тайно и безнаказанно. Щупает там, где ляжет рука, мнёт, проникает, задыхается в неприемлемом холоде и смраде. А Чанбин обездвиженно лежит под ним, легко управляемый, подвластный. Твой.       Возбуждение колется в паху.       Минхо смаргивает наваждение и испуганно отползает назад. Сердце неприятно пульсирует.       Он только что представил, как?..       Жмурится, трясёт головой, больно впивается в волосы. Ногтями ковыряет корни, выдирает сальные пряди. Наконец-то снизу-вверх по горлу прокатывается тошнота. Минхо с отвращением кладёт руку на пах и тут же чувствует новый прилив возбуждения от осознания, о чём он думает.       В этот самый миг ему по-настоящему страшно.       Он больше не смотрит на Чанбина, подбирает себя с пола и возвращается к делу — отодвигает всю мебель, загромождающую дверь. Минхо боится, что останется здесь и сделает что-то непоправимое. Потому он быстро и нервно расчищает проход, надеясь, что желания сгинут, но они тем больше растут, чем больше Минхо думает о них.       Блять.       Судя по узкому обзору замочной скважины, в коридоре никого. И тишина гулкая. Потная рука Минхо проворачивает дверную ручку. Дверь отшатывается вперёд.       А та, что с красным крестом и чёрными печатными буквами, складывающимися в «Медпункт», больше не перекрыта никем. И Джи испарился.       Торопясь, Минхо тоже исчезает в медпункте.       Запах медикаментов практически выветрился, но, в отличие от остальных, помещение почти не тронуто хаосом и смертью. Пылятся ровные ряды медицинских карт, распределённых по классам. Белая узорчатая штора зияет дырами. Джи сидит на столе и безуспешно расшнуровывает ботинок трясущимися пальцами. Он даже не замечает, как заходит Минхо.       В место, виновное в потере его сестры.       — Успокойся, — приказывает Минхо приглушённо, но настойчиво. — В чём дело?       Ему срочно нужно притвориться, что он в порядке, иначе самому в это не поверить.       — С-споткнулся, пока бежал. Блять… Эти стулья ёбаные не подходили по высоте! Я не знаю, как в фильмах ими блокируют двери, потому что…       — Тише.       Задача Джи состояла в том, чтобы после того, как Минхо отвлечёт девочку, закрыть их обоих в кабинете, приставив к двери один из стульев, простаивавшихся в коридоре. Остатки их плана ложились на плечи удачи.       Чтобы не терять времени, Минхо опускается перед Джи и снимает с него тугие ботинки.       — Бинты нашёл?       Джи кивает, кивает и ещё раз кивает. Вокруг него разбросаны различные белые упаковки. Минхо берёт первую попавшуюся и рвёт зубами, на ходу набивая остатками рюкзак.       Нога распухшая и покрасневшая. Как же Чан учил?.. Минхо перевязывает эластичным бинтом как может, концентрируясь на этом и только на этом. Мази потом — он распихивает их по карманам и забывает подумать о том, чтобы набрать чего-нибудь из лекарств впрок. Джи кусает губы от болевых ощущений. Его глаза сияют в страхе и внезапном доверии так же, как ножи на стройном отведённом бедре. Мышцы на руках перекатываются, грудь дрожит под майкой.       На Куро похож. С Куро Минхо встречался до того, как страну охватила зараза. Её чёрные волосы сладостно пахли крапивным бальзамом.       Минхо долго не осознаёт, что они с Джи глядят друг на друга, отравленные адреналином. Пока Минхо залечивает ему раны, Джи смотрит на него, как на икону.       — Поехали со мной.       Минхо вслепую фиксирует бинт.       — Что?       — В Москву. Поехали со мной в Москву.       Минхо не думает о том, что служит причиной для этого порыва. Ему достаточно стеклянных глаз — зелёных витражей, переливающейся мозаики. Достаточного церковного звона в ушах.       — Нам нужно в кабинет ИЗО. Пошли.       С этим Минхо не лукавит. Наткнувшись на детские рисунки, затерявшиеся в безлюдном коридоре, он вовремя вспомнил о практических вопросах. Им нужна бумага. Нужно что-то для огня.       Эта развилка предназначалась для творческих кружков, без которых дети, наверное, сошли бы с ума. Здесь пели, рисовали, играли, здесь сливались воедино детские голоса, подлинно желающие жить. И в кабинете ИЗО, как и при работе школы, развешаны были по стене лучшие детские произведения. Всё ещё несуразные и некогда созданные с любовью.       Им везёт. Заражённых на первом этаже слишком мало. Один спит, свернувшись калачиком прямо в коридоре. Мимо него несложно пройти незамеченными. Другого — Чонгука со впалой синей щекой, затесавшегося за дверью кабинета музыки, — они тоже минуют и легко прячутся в пристанище детских рисунков и мечт, у двери которого кучкой лежат окровавленные кишки и ошмётки других органов.       Так не должно быть. У заражённых нет потребности питаться человечиной — есть бешеное желание истерзать. Минхо делает догадку, что постепенно лишившиеся рассудка начинают набрасываться друг на друга.       Сложно отвязаться от идеи, что любая неосторожность может привести их обоих к погибели. Достаточно намеренно застучать по столу, и смерть заявится на порог, соблазнительная, в чёрном кружеве.       — Забирай.       Они без разбора срывают рисунки со стен. Вскрывают ящики, где хранятся воспоминания на листочках. Воспоминания самые разные: от дома с деревцем до олицетворения осени в лице человека. Ребятишки старались на заслуженные пятёрки.       Видно, Джи хочет что-то сказать, да не решается. Минхо тоже.       Так они и уходят — молча. Дверь в левое крыло снова захлопывается и запирается на замок.       Вечером, после уборки снега во внутреннем дворе, их согревает сгорающее творчество. Маленький пожар кипятится в синей бочке, стоящей под навесом открытой уличной столовой. Джи греет ладони над кастрюлькой с закипающей водой — в порядке исключения Минхо решил поужинать. Оказалось, простаивание на пороге смерти высасывает довольно много сил.       Минхо долго думает, засунуть ли руку в огонь, раз у него есть такая возможность. Картошка такого же вкуса, что вчера. Он не хочет есть, но надо заставить себя. Минхо несколько минут смотрит на еду и уговаривает себя поднять руку, чтобы взять её. Тяжело. Надоело.       Над тлеющей бумагой развеваются думы: чувствовал бы он себя так, если бы обстоятельства были другими? Был бы его мозг чище и разумнее?       Что первым он бы сделал, оказавшись в мире простом и здоровом? Лёг в тепле и посмотрел бы фильм? Позвонил бы девушке, маме, сестре? Заказал бы роллы? Нашёл бы новую работу, стал бы гулять каждый вечер в безопасности улиц, завёл бы кошку? Наслаждался бы прожитым днём или нет?..       А Джи? Почему он справляется, а Минхо нет? Разве это честно? Что он делает не так? Он устал, устал, устал.       Ему нужны ответы.       Минхо предпочитает не думать о том, насколько большой ошибкой было идти на поводу у Джи. Оттого он необычайно рад, что перед сном у них появляется весомая причина произнести хотя бы пару слов вместо того, чтобы вязнуть в болотистых мыслях.       Огонёк.       Ничего не меняется с того раза, как они проводят его впервые. Тот же мрак, та же плюшевая игрушка и пустота в голове, та же свеча, истекающая воском в стеклянную банку. Единственное: Минхо смотреть на Джи неловко.       К счастью, тот этого не ощущает. Или специально идёт наперекор:       — Итак, как мы бы встретились? В нашей истории, — заинтересованно спрашивает Джи.       Словно несколько часов назад в его глазах не было звёзд и шанса умереть. Боже, Минхо лучше как можно скорее отдалиться от этой реальности, пока мысли не сожрали его прямо с костями.       — Я думал об этом. — Он прокашливается в кулак. — Если это мир, где все друг друга убивают, чтобы выжить, то мы могли бы…       — Стать жертвами друг друга?       — Нет. Случайно выбрать общей жертвой другого человека.       Джи в любопытстве подтаскивает себя ближе. Минхо подбирает слова.       — Ты говорил, что в условиях такой войны на планете останется три человека. Я, ты и кто-то ещё, кто будет нашей целью. Только я не могу придумать ему образ.       Джи протяжно хмыкает. Звук растворяется в высоких стенах зала. На некоторое время всё затихает в раздумьях. Минхо перекидывает Джи игрушку.       — Пусть это будет, знаешь, религиозный фанатик. Дедушка. Настолько старый, что уже слепой. Он каждое утро ходит молиться к монастырю, который давно разбомбили, но он этого не видит.       Минхо вслушивается в каждое слово с жадностью путника Сахары.       — Символично, да?       Минхо уклончиво пожимает плечами.       — И вот в один из таких дней мы оба выбираем напасть на него. Ну, случайно. Так как ты придирчивый военный, то ты долго за ним следишь, чтобы убить осторожно. Догадываешься, как сделать это проще всего?       — Пока он будет молиться.       Одобрительный смешок.       — Бинго. Я… наверное, решаю точно так же, но принимаю решение в моменте.       — Сделаем твоим оружием ножи.       — А-а-а… То-то ты всё время так пялишься на мои ляжки. Нравится, что ли? — Слышится хитрое, засахаренное довольство Джи. К счастью, он продолжает скорее, чем Минхо теряется от его вопроса. — И вот, получается, старик молится. Никого нет. Город наполовину разрушен. Утро… например, прохладное и влажное. Мы следим за ним каждый из-за своих укрытий. Кто нападёт первым?       Проходит ровно две секунды, прежде чем Минхо и Джи синхронно говорят:       — Я.       — Ты.       Непринуждённо посмеиваясь, Джи ложится на бок:       — Да, это явно буду я.       После чего игрушечный крот кочует в руки Минхо.       Минхо много размышлял о мире, который они придумали. Мире, которому он капельку завидовал. Минхо нравилось представлять одиночество, постигшее всех, а не его одного; нравились развалины и сильный образ самого себя.       Как бы он убивал людей?       Минхо очень захватывает этот вопрос.       — Я подошёл к этому старику сзади, пока он молился. Хотел застрелить с затылка, но перед этим услышать его предсмертную речь. Тебе… Тебе тоже интересно, как люди чувствуют себя перед смертью? Как выбирают последние слова?       — Говорят, это всё домыслы из сериальчиков. По-настоящему умирающий человек вряд ли даже физически сможет потратить остатки сил на то, чтобы сказать что-нибудь пафосное. Всё уходит на то, чтобы, хочешь ты этого или нет, поддерживать остатки жизни.       По мнению Минхо, это иронично.       — Ты думал, что скажешь?       Джи без стеснения растягивается на полу и громко зевает. Минхо с трудом подавляет ответный зевок.       — Звучит как угроза, чувак. Но, если честно… Нет, не думал. Мне интереснее думать про свою жизнь, чем про свою смерть.       Минхо дольше нормы раздумывает над услышанным. В конце концов, его хватает на трусливое:       — Мы отошли от темы.       Джи соглашается и принимает игрушку обратно, подпирая ей голову. Его голос заразительно сонный.       — Обычно люди говорят, что не хотят умирать, так? Мне кажется, это то, что тебе — то есть твоему персонажу — нравилось слушать. Ну, напоминать себе из чужих уст, что жизнь имеет цену. Ты не жестокий, чтобы хотеть убивать, но обстоятельства сделали своё дело. Жалости в тебе к этому старику тоже нет.       Минхо воображает себе этого старика без затруднений: его бирюзовый взор, дряблую кожу и металлическую молитву на серых губах. Жалости правда нет.       — Я выскочил из развалин с другой стороны, — не останавливается Джи. Его отстранённый взгляд блуждает по потолку. — Мы с тобой заметили друг друга и замешкались. Старик всё ещё молился, ни о чём не подозревая. Ты по рефлексу нацелился на меня и… Не знаю, что дальше. Дай мне минуту.       В какой-то миг Минхо готов поверить в реальность этой истории, принадлежащей его рукам.       — Я бы заставил тебя убить старика, — определяется он. Джи не спрашивает, зачем.       Избыточная серьёзность першит в воздухе.       — Окей… Ты бы заставил меня убить его. Бля, кажется, я слишком парюсь и вживаюсь в роль. — Джи пробует разрядить атмосферу, но даже сквозь темноту пристальные глаза Минхо следят за любым его движением. — Я бы хотел… То есть, эм, я спросил у старика кое-что перед тем, как убить. Тот всё, конечно, понял, как только почувствовал нож у горла, и брыкаться не стал. Они, религиозные, все такие — странные и жуткие.       — Что бы ты спросил?       Джи теребит ткань майки.       — Старик, если бог есть, то почему он позволил всему этому случиться?       Темнота сосёт взор. За окном, наверное, голый космос и невесомость. Минхо больше не смотрит на Джи, добавляя:       — Если бог есть, то почему мне так плохо?       Им отвечает тишина. Она безразличная и вездесущая. Минхо устал от бесед с ней. Ему не нравится, как больно разбухает сердце после её грузных выдохов.       Минхо вздрагивает, когда Джи встаёт и идёт к нему длинными шагами, перекрывая собой огонь. Травма лодыжки так и не позволяет ему демонстрировать походкой уверенность, но то ли это, что испытывает он? Плюшевый крот приземляется Минхо на скрещенные ноги. Тоже ничейный.       — Что-то мы глубоко копнули, — снисходительно заключает Джи. Зубы сводит от лекарственной горечи веселья, которым он щедро смазывает связки и тон. Джи садится прямо напротив, копирует позу. Едва ли не соприкасается с Минхо коленями.       Тот не возражает.       — Как ты думаешь, что старик ответил бы? — всё равно спрашивает Джи; очень-очень негромко. Так ребёнок выпрашивает разрешения у родителей на глупости вроде золотого петушка.       — Я бы не позволил ему ответить, — Минхо переходит на шёпот случайно. О таком непростительно говорить вслух. — Я бы выстрелил в него до того, как он успел бы что-то сказать.       Но перед смертью он наверняка успел бы улыбнуться чему-то своему, как делают все мудрецы. Минхо не хочет постигать жизнь, подобно им. Пожалуй, это невероятно страшно.       — Я хочу… — Джи волнуется, и это непривычно. Минхо не торопит его. В висках гудит запретное предчувствие, что боязно перебивать. — Я сделаю кое-что странное, окей? Заранее извини. Вероятно, ты захочешь въебать мне, но просто… оттолкни, ладно? Я не тупой, пойму и… Я много болтаю.       Джи целует Минхо.       Минхо не то чтобы этого не ожидает, но глаза таращит и губы развешивает, впитывая ими влагу с чужих. Губы Джи оказываются тонкими и юркими. Темп задаётся какой-то спонтанный и сбивчивый. Минхо хорошо чувствует, как удобно соприкасаются носы и как чёлка Джи настырно лезет в поцелуй. Всего становится настолько много, что он не противится.       Минхо отклоняет назад, и приходится упереться руками в пол, в белую разметку. Джи поступает так же — его ладонь давит на пол рядом с ногой Минхо, другая — на его бедро, а сам он приподнимается на коленях, чтобы вложить в чужой сговорчивый рот обильный выдох. Минхо некогда приходить в себя и как-либо реагировать: всё торопливо сливается не в поцелуй, а в его лукавое подобие: Джи плавно мажет одним лишь языком по зубам и рисует им порочный круг вдоль губ.       И отстраняется за секунду до того, как неугаданное желание толкает Минхо ему навстречу.       Это не то же самое, что целоваться с Куро. От Джи не пахнет крапивой — ничем не пахнет (ибупрофеновой мазью и воском самую малость). По правде говоря, Минхо отчаянно не хватает к себе отвращения, столь любимого и ценимого матерью.       — Блять. У тебя… очень симпатичные губы, — выдыхает Джи. Оранжевая тень от свечи вылизывает ему подбородок.       Минхо никогда не предупреждали, какую реакцию нужно проявлять в таких обстоятельствах. Так что он ничего не делает. Просто смотрит.       Джи делает из этого свои выводы.       — Блядство, ты прости, я просто... заебался сегодня знатно. Дерьмовый был денёк, да? Мы оба чуть не подохли, вот стресс и подскочил…       Минхо заторможено кивает, удивляясь тому, как вышло из строя дыхание. На губах так и дымится ощущение поцелуя. Мысленно Минхо грязнет в нём.       — Спать пойдём, ага?       — Ага.       — Завтра всё забудется, Минхо.       Они ложатся по своим углам: Минхо, Джи и свеча. Минхо не покидает чувство незавершённости, за которое он не готов брать ответственность. Он тоже устал. Настолько, что засыпает влёгкую, позабыв укрыться курткой Чанбина.       Ему опять ничего не снится.