Двойной стеклопакет

— Оно не превратится в гжанец от твоих усилий, но попытка достойная, — усмехнулся Ученый, усаживаясь напротив. Ян опустил глаза: пальцы плотно сжаты вокруг банки — уже сколько минут? Достаточно, чтобы нагреть пиво до теплой мути, и слишком мало, чтобы оклематься от проваленных переговоров с бывшей женой. Голос, все еще звенящий эхом давно разбитых тарелок, продолжал выжигать нейроны даже после заветного «конец связи». Тем не менее они сотрудничали — сквозь сжатые зубы и пелену подвешенных обид, пока Яна тянуло приложить свою пробивную несдержанность к их хлипким совместным трудам. — Что на этот раз? Никаких подвижек? — Пара шагов назад, я бы сказал. Ян почти не удивился такой проницательности: пнуть беспомощный ящик на выходе из переговорки и утопить несколько ругательств в шахте лифта было почти традицией, венчающей каждый разговор с Леной. Вероятно, Нефтяник уже все понял, и это не делало предстоящий разговор легче. — Все так же «просто дальнобойщик»? — Ну, сегодня я побывал еще и «инфантилом, который возится со своими симулякрами». Лучше не буду говорить, кем побывала она. — Да, не стоит. Эту часть и так все услышали. И, разумеется, успели обсудить. Все-таки кухня за прошедшие недели оттаяла: народ больше не сбегал отсюда, едва в дверях объявлялся Ученый, и фон повышенных голосов вокруг него упал до контролируемых значений. Впрочем, особенно легче от этого не становилось. Смотреть в это лицо дольше минуты было по-прежнему невыносимо, и Ян прикрыл глаза, чтобы в черепе снова не заерзал весь их общий архив. Ученый, к несчастью, решил продолжить то, что подозрительно смахивало на светскую беседу: — Спасибо, что не приделал к гитаре пьезу. Благодарности? От него? Сейчас? Что ж, они и правда не доживут до эвакуации. — Да не за что, вроде, — Ян отхлебнул то, что еще оставалось в банке. Отвратительно. То, что надо. — Проблема как-то решилась сама собой. Ученый улыбнулся невеселой шутке. Кажется, лишь этот человек понимал самые дерьмовые образцы его юмора. Ян поймал его улыбку краем взгляда и тут же рассудил, что пора перестать шутить вслух. — Ну, наше юное дарование научилось мычать в унисон с кофемашиной, — как ни в чем не бывало продолжил Ученый, — а значит, вот-вот разовьется до своих первых аккордов — и с усилителем мы его взросление не переживем. А хороших музыкантов или хотя бы учителей среди нас никогда не было. Ян собирался согласиться чисто из вредности и усталости, но память уже дернулась, и он не сдержался: — Но ты признай: Рабочий-то выдавал неплохие запилы. — Да, — Ученый коротко рассмеялся в чашку, — еще бы он не превращал любую мелодию в дэт-метал… Их общий смех оборвался, толком не начавшись. В ушах зазвенели голоса, вычеркнутые из общего хора. Один, гордо и бессмысленно затихший прямо перед всеми, когда два идиота не смогли — нет, отказались — договориться. Другой, у которого не было даже шанса в одиночку перекричать воющий рапидиум и трескотню счетчика Гейгера. Вычеркнутые — чтобы новый голос теперь подбирал ноту, в которую гудит кофемашина? Ну и куда вывернется этот разговор сейчас? Плечи привычно стянуло ожиданием посмертного анализа и разбора капитанских грехов — всех, что и так не давали спать ночами. Ян думал, что станет легче, когда вышвыривал Ученого — этот стабилизирующий противовес, якорь и одновременно шторм — из цепочки командования миссией и своей головой. С последним, конечно, вышло не очень. На вакантное место Всезнающего Критика тут же нашелся претендент — и ее «ты всегда» и «ты никогда» честно старались, но откровенно не дотягивали до планки, к которой Ян успел пристраститься. — Мы оба проиграли бы, — вдруг произнес Ученый, заставив Яна встретить его пристальный взгляд. В глубине его зрачков копошились те же черные мысли, шел тот же пересчет трупов. Вероятно, в другой системе счисления, но с тем же неутешительным результатом. — Просто каждый своим методом. — Ага. Конечно, — отмахнулся Ян, всем существом, почти по инерции сопротивляясь этой внезапной человечности. «Я же предупреждал» было бы не так больно, но за последние недели оно так и не прозвучало. — Только лучше бы проигрывать не настолько дилетантски. — А как тогда лучше: медленнее, мучительнее и с документацией? Ты принимаешь решение в первую же секунду, в обход сознания, — Ученый смотрел куда-то сквозь Яна и не заметил, как тот поджал губы, по привычке расслышав в этом долгожданный упрек, — и половину смены тратишь на размышления, чтобы его логично обосновать. Или сбежать от него и сообразить хоть что-то, но другое. Лишь бы не подозрительно интуитивное и «дилетантское». Ян вглядывался в это лицо, рефлекторно искал ледяное превосходство, но находил нечто иное, с чем совершенно не знал, что делать. Слова согласия категорически ему не давались, и он упрямо пробурчал: — Ну, с адриколом как-то не сработало. — Да, Ян. И много с чем еще не сработало. И еще много раз не сработает — ни у меня, ни у тебя. Хоть клади сознание под нож квантового компьютера, хоть нет. Он барабанил пальцами по столу, пока Ученый споласкивал кружку после своего бескофеинового чая, и из последних сил пытался выбить из усталой головы непрошенную мотивационную речь. Главное — не начать ее разгадывать. Не признавать даже мысленно, что человек напротив только что честно поделил между ними право на ошибку — чтобы внутри не шевельнулось нечто, во что уже не хотелось верить. Получалось хреново, и Ян пожалел, что изменил своей привычке испаряться с кухни в его присутствии. — Зайдешь в лабораторию? Когда допьешь. Нужна вторая пара рук. Ученый обернулся в дверях. В его голосе не было ни нажима, ни вызова, на который Ян когда-то подписывался с завидным саморазрушением. Он вяло покрутил в руке помятую банку, оценивая соотношение мерзкого осадка к пустоте. И своего дня — к остаткам сил. — Для того личного исследования? Ученый кивнул, и Ян привычным образом пробежался мыслью по ресурсной матрице, по графику законного и условно законного отдыха, по вечным рискам логистики. По эстимациям, все еще слишком щедро выделяемым на то «личное», о котором он не расспрашивал. И уже не собирался. Они пустили под разборку часть помещений, урезали некогда необходимые излишества и наконец выкарабкались на плато стабильной эффективности. Никто больше не перерабатывал и не валился со смен прямиком в срывы — и хорошему капитану этого должно быть достаточно. Того, что швы уже рассосались, а футболка больше не висит мешком на костях… и вовсе должно быть избыточно. А пусть делает, что хочет, в самом деле. — Думаю, Врач будет рад помочь, — подумав, предложил Ян. — В счет завтрашней смены. — Не будет. Ответ прилетел слишком быстро, и он ощутил легкое, почти забытое щекотание тревоги по пыльному дну своего опустошения. — Я думал, у вас наладилось, — вскинул брови в усталом удивлении, размышляя, что еще он мог пропустить в трех соснах, оставшихся от станции. — Когда успели? — Да все в порядке, — Ученый отмахнулся. — Он вполне неплохой кандидат, особенно когда молчит. Просто навыки не те. — Он всегда молчит, — вздохнул Ян. — Ладно. Подойду.

***

Он заломил Механику руку — зря церемонился, надо было бить сразу. Все равно цивилизация задохнулась в одной из капсул еще до того, как в должность капитана вступил Ян Дольский. Альтер вывернулся, не глядя вогнал локоть назад, в низ живота, — и темная лаборатория закрутилась вокруг головы рваными пятнами. Добавил по лицу, чуть отрезвив сознание, и Ян наотмашь, грязной траекторией ответил ему в ухо основанием ладони. Жестокости не хотелось. Не хотелось принципиально, но эта оглушенная, вгретая адреналином рожа только и просила добавить к уже разбитому носу еще одно послание от кулака. И еще пару. Для симметрии. Он точно приложил бы Яна поясницей об край стола, затем повалил бы на пол: у Рабочего толком не получалось его удержать, пока ладони Врача без особой энергии оттягивали капитана куда-то назад. Сквозь свои же пустые взмахи Ян разглядел спину Нефтяника, — услышал все-таки — загородившую этого мудака словно королевскую особу. Вдвоем с Рабочим они оцепили — не сразу, не слишком охотно, но оцепили — Механика. В башке все еще клокочет ярость. Больно, да. Врач гундит что-то в ухо — и наверняка он прав. И уже почти не сжимает его плечо, можно стряхнуть к чертям его пальцы. Звон в ушах приобретает очертания голосов и скрипа подошв об пол, пока не накаляется выкриками Механика — он наконец вытолкался наружу из смирительных объятий, поднял руки с обещанием: «Да все уже, отъебитесь, козлы», — и сплюнул кровь точно по стрелке компаса, указывающей на Яна. — Не будет голосования, — он повторил сквозь хрипы сбитого дыхания, пытаясь протолкнуть расфокусированный взгляд куда-то за спину Механика, за спины их всех. Куда-то, где медленно поднимался с пола Ученый и где никто не торопился ему помогать. — Нихрена себе. Капитан у нас что — собственную мысль родил? И даже не повторил, что ему там старпом на ухо нашептал? Ян пропустил мимо ушей это презрительное изумление. Взгляд сам собой обошел их головы и протиснулся дальше. Впился в паутину волос, налипшую к окровавленным губам, и в явно рассеченный лоб, который теперь придется зашивать. Ученый вызывающе посмотрел в ответ, когда распрямился с горделиво поднятым подбородком. Руки скрестил на груди, как обычно, — и разве что божественный свет не озарял его лицо. А жаль. Ян посмотрел бы, как он щурится. — Это что, блять, значит? — грозный рокот прокатился через правое ухо, когда Рабочий встряхнул его за плечо, перегородив собой обзор. — Вынь уже голову из песка, а? Нам нужно нормальное руководство, Ян! А ты что творишь? Вряд ли он надеялся на благодарность за спасение, но хотя бы выговор капитану за то, что снова встрял со своей экспертизой, хотя бы одно «а я предупреждал» стало бы тем самым стаканом горючего, о котором умоляла иссушающая жажда. Ученый молчал. — О нашем правовом статусе думать не пробовал, хотя бы? Чем и кем мы тут вообще числимся? В графу производственных травм нас хер кто впишет — с нашим-то происхождением, — он мог погасить не одну горячую голову громом своих слов, но сейчас они бестолково проваливались мимо, в невнятный одобрительный гул, словно через две переборки от Яна. Почему на нем нет очков? Благоразумно снял их перед тем, как полез в драку? Слетели от первого же удара и теперь валяются где-то под столом с трещиной через всю линзу? Он отвел загипнотизированный взгляд, только когда Ученый вышел из лаборатории. Невидяще обвел глазами размазанную по полу кровь, осмотрел тьму под столами — вдруг среди связок проводов все-таки блеснет стекло — и, наконец разглядев лица остальных, прохрипел сквозь зубы: — Может, вы еще компенсации семьям хотите?

***

Ян мешкался, пытаясь вытряхнуть из себя воспоминания. Самые отвратительные он перебрал еще на пороге предыдущего модуля, и на смену им тут же хлынули неоднозначные: со сброшенным под ноги халатом и переоценкой компетенций после. Он выдохнул, проверил, на месте ли вечерняя капитанская трусость, и потянулся к сканеру отпечатка. — Ты знаешь, я ведь тоже вспомнил про окно тогда, — Ученый с порога встретил непонимающий взгляд Яна и торопливо пояснил: — Ну, которое мы так некстати разгерметизировали в третьем классе. И оно потом осталось с пылью в камерах. Одинаковые мысли, приходящие в разные головы, уже давно не удивляли. Но конкретно эту он хотел бы выкинуть на свалку сознания вместе со всеми стеклопакетами и вечерами в капитанской. — И я подумал, — продолжил Ученый, — я ведь тогда собрал подобие насоса, запитав от старого блока питания, чтобы откачать воздух между стекол. И, усмехнувшись самому себе, добавил: — Глупость, конечно. Как будто той батарейки хватило бы на полноценный вакуум. — Ага… нихрена не получилось тогда, — Ян все же сдался под натиском воспоминаний, которые и так уже вломились без стука. — В итоге замазал по краю герметиком, типа так и было. Еще каждый день смотрел на эту сраную пыль и думал: выхвачу сегодня от отца или нет. — Да, а когда они там заметили? К осени, когда внутри стал конденсат собираться? — он поймал от Яна подтверждающий кивок и лукаво улыбнулся: — А ты ведь так и не признался им, да? — Эй. Ты тоже не признался. — Я был занят насосом, — абсолютно серьезно ответил Ученый. Ян расхохотался. Конечно, он был занят. Тогда — насосом. В другой раз — тарелкой в микроволновке, которая почему-то крутится то по часовой стрелке, то против, — и он без раздумий разобрал ее привод, чтобы выяснить, почему. Это сырье не смогли перемолоть ни годы, ни стресс, ни квантовый компьютер. Он смотрел в лицо Ученого, видя те же углубившиеся усталостью морщинки и щетину, запущенную куда сильнее обычного. Все-таки старпом был не лучше «хорошего капитана» — а местами и до смешного на него похож. Особенно теперь, когда собственные волосы, на которые Ян давно забил, отросли достаточно, чтобы вихор слева торчал под схожим волнистым углом. И теперь, когда Ученый стоял перед ним без очков. Этот взгляд уже не оставлял в коже льдистых осколков, когда проходился по Яну на своем — не таком уж и аналитическом — пути. Да, выравнивал кривую его паники — только чтобы соскользнуть прочь от его глаз и изогнуться не менее корявым графиком. Математика ведь никогда не была красивой, напомнил себе Ян. Любая рабочая модель начиналась с грубых итераций и заглушек в коде. На одну элегантную конструкцию приходились десятки костыльных параметров и горстка соблазнительных упрощений. За них всегда хотелось ухватиться, объяснить всю систему их стройной объективностью — и начать ненавидеть их красоту, когда терминал заливало красными логами. За спиной Ученого, под ярким прицелом бестеневых ламп, призывно стояла вакуумная камера: простой куб, возведенный из оргстекла. К бокам был пристроен гидравлический хват манипулятора и трубки насоса — все, что прикидывал в уме он сам. Только лучше. Он отвел взгляд от очков, лежащих на подставке в центре камеры. — А что там за набор навыков такой уникальный, что его даже Врач не закрыл? — Ян поймал себя на том, что по старой привычке подбирает осторожную формулировку на его языке, и поправился: — Что тебе нужно? — Ну, в двух словах не опишешь. Как минимум… все, чего во мне нет.