Двойной стеклопакет

— Опять… — Ученый сдавленно выдохнул, устремив глаза в клубок перекрытий и развороченной проводки, что заменяли им небеса. Ян приподнялся на локте. — В смысле, опять слиняешь еще до рассвета? — Да я не о том, — Ученый прислонился спиной к двери. — Слушай. Они освободили звуковое пространство от своих голосов. В пустоту хлынул почти убаюкивающе однородный гул систем кондиционирования, которые уже не первый месяц гоняли одну и ту же порцию отфильтрованного воздуха. Перкуссией выступало уже не такое однородное пощелкивание терморегуляторов… Впрочем, до этого реле очередь дойдет не раньше, чем оно спалит пол-этажа. Сознание было напрочь разнежено теплом кровати, но все же без усилий выхватило из техногенного хора уже не машинное, а по-настоящему живое, душевное и на редкость беспощадное соло. Можно было не пытаться задавить улыбку — все равно не смог бы: мало что было смешнее той священной ярости, которую поднимали в Ученом кухонные бенефисы Механика. — А что именно тебя смущает? — Ян лукаво хмыкнул, откидываясь на подушку. — Что он увидит тебя на выходе из капитанской каюты среди ночи? Или что его гитара окажется слишком близко к твоим ушам? Ученый вздохнул. Он даже не двинулся к сенсору отпечатка, но в напряженной линии его плеч, в скрещенных на груди руках уже угадывался ответ на еще незаданный вопрос. «Я плохо сплю, когда в кровати кто-то еще» быстро стало таким же привычным, как аварийные инструкции во время магнитных бурь. На язык вечно просился горьковатый комментарий о том, что Ученый и в одиночку-то высыпается не лучше, но проходить этот разговор снова не хотелось. И все равно Ян добавил: — Оставайся. По височной доле лязгнуло то, что дядя Мартин называл аккордом с барре. Видимо, не один Ян ничего не вынес из его уроков. И ведь додумался перенести свою концертную площадку на этот этаж — подальше от общей спальни и головы Рабочего, пылающей вопросами этики… — Когда он начнет эту штуку хотя бы настраивать? Напечатай ему уже камертон. В качестве гуманитарной помощи. Ради всех нас. — Знаешь… — Ян позволил себе улыбнуться той брезгливой скорби в лице Ученого, что сверкала в полумраке не хуже резервной подсветки. — Если ты так продолжишь сбегать, я ему какой-нибудь пьезодатчик напечатаю. И лично скручу экранированный кабель, чтобы он подрубался к центральным динамикам. Думаю, тогда звук добьет даже до твоей кельи. — Хорошо. Хорошо, — оживившись, он поднял ладони в шутливой капитуляции. — Раз уж ты совершенствуешь навыки шантажа, я, пожалуй, задержусь ненадолго. Он стянул через голову только что надетую толстовку. В капитанской было душновато вдвоем, не в пример прохладе его владений или гуляющим по лифтам сквознякам. Да, надо будет разобрать шахту соседнего склада. Где-то там пламя зажигалки вставало по стойке «смирно», и тупиковая каюта задыхалась в ответ. Разобрать, как обычно, самому, раз уж Механик вечно занят другими игрушками. — Странно, насколько по-разному вы это переносите. — Что? — Ученый переспросил с ледяным отзвуком в голосе, но погруженный в свои мысли Ян не расслышал в нем ни предупреждения, ни глубокого вдоха перед командой «задраить люки». — Вот у тебя громкие звуки ухудшают симптомы. А он сидит там, прямо под прожекторами, и по струнам лупит. А голова у вас всех вроде бы в одном месте болит. — Ну, я тебе не помогу в препарировании этого экземпляра. Сам без малейшего понятия, что за первичный бульон у него в черепе плещется. Альтер пожал плечами и забрался поперек кровати, чтобы прислониться спиной к отключенной световой панели на стене. Многовато правок в интерьере ради удобства кого-то, кто предпочитает здесь не ночевать… — Да я даже не о нем. …и все же раз-другой встречает будильник на соседней подушке. И все-таки, эта постель не была местом для настойчивости. Не после тех обнадеживающих раз. Не в этот, возможный, раз. Ученый утянул к себе одеяло, закинул на Яна ноги, и тот снова отступил, позволив равномерному гулу и акустическому насилию с кухни заполнить молчание. Гложущее раздражение перестало шкворчать и теперь остывало до состояния привычной, усталой покорности. Его взгляд, блуждающий в полумраке, остановился на знакомых бликах, и он объявил: — Надо кое-что проверить. Он потянулся к Ученому, зачем-то убрал волосы за ухо, с преувеличенной аккуратностью подхватил оправу, стараясь не проехать пластиком по вискам, и пряди тут же выбились обратно. Вид этого лица без очков по-прежнему сносил крышу, но сейчас цель была не только в том, чтобы напиться припрятанной в насмешливом взгляде растерянностью. Ян сосредоточенно водрузил их на свой нос. Ничего. Будто просто стекло. Когда он примерял очки близорукого одноклассника в детстве, этот вестибулярный аттракцион было ни с чем не спутать. А здесь линзы даже толще, и все равно — ничего. — И правда, бутафорские. — Как будто эта гипотеза вообще требовала проверки. — Да я просто не понимаю, как они работают. Ты ведь тоже это видишь? — Ян покрутил головой туда-сюда, чтобы Ученый хорошенько рассмотрел, как преломляется контур лица за линзой. — Очки без минуса так не делают. В чем фокус? Он лишь равнодушно повел бровью, и Ян перевернул оправу дужками от себя, вгляделся сквозь внешнюю сторону линз, перевел взгляд вдаль, на пьяные контуры захламленного стола, и снова уставился на стекло. Для верности поводил очками из стороны в сторону и задумчиво заключил: — Хм. Все-таки они искажают, но только если смотреть с внешней стороны. А со стороны глаз — обычные нулевки. Да как это вообще сделано? Он перевел взгляд на Ученого и уткнулся в пустое безразличие его лица, начисто простерилизованного от азарта и любопытства, от желания разобраться, почему простейшая оптическая обратимость не властна над этими двумя стекляшками. От всего, что заставляло забывать о сне и превращало обычное «не знаю» в разрушительную силу, готовую сметать неизведанное и познавать непознаваемое. Все-таки врал Ученый исключительно хреново. — Ты ведь вот это все проделал, — Ян встряхнул очки, все еще перевернутые дужками наружу, — как только я вышел из Чрева. И даже не отнекивайся, ты как-то уж слишком старательно не думаешь об этом прямо сейчас. Он простучал пальцем черную окантовку, вдруг поднес оправу к уху, проверяя догадку, и при виде этого примитивного теста Ученый не выдержал: — Да нет там электроники, можешь не искать, — он продолжил тоном, способным усыпить сверхновую: — Скорее всего, объяснение банальнее: там не монолитное стекло, а, допустим… — Двойной стеклопакет с рапидиумом в промежутках? — Ян не смог не поделиться своим полушуточным открытием. Кажется, он начал понимать Ученого и почти простил ему привычку все время перебивать. В самом деле приятно, черт возьми. А выслушать какую-нибудь блистательную догадку он всегда успеет. — Вообще-то, неплохая идея, — Ученый был почти раздосадован, и Ян снова усадил на нос очки, с удовольствием наблюдая за чем-то в его взгляде, что хотелось назвать ревностью. — А почему именно двойной? — Ну, я подумал, что однокамерный не будет так преломлять, нужна линза в центре и полости с разными средами по краям… — он осекся, когда знакомый укол вернул его ногами на негостеприимную землю. Мимолетные ночи держались лишь на статистических погрешностях и языке прикосновений — единственном, который они не обращали против друг друга. Любая попытка впустить в койку хоть каплю смысла гарантировала пробуждение в одиночестве. Осторожное молчание и болтовня о работе не гарантировали ровным счетом ничего. Сколько им отмерено на сегодня? Минут через тридцать Ученый вспомнит, как сильно ухудшает сон вес чьей-то руки на его теле, — а Ян малодушно тратит оставшееся им время на какие-то оптические исследования, пытаясь отдалить или хотя бы не приблизить час одинокого отбоя. И даже этот подопытный объект Ученый зачем-то от него защищает. Пока язык жжет от запретного вкуса тех невысказанных «Да что мне с вами делать? Что мне делать с тобой?»… Пока остальные вываливают на его здоровую голову свои тревоги: справедливо, аккуратно, бездумно, отчаянно и не заботясь о том, выкарабкается ли Ян из-под их завалов, — этот человек оставляет его трепыхаться в свободном падении среди собственных догадок и разъедающей всякую самоценность неопределенности. И куда только девалась вся капитанская уверенность, когда приходил вечер? Куда девалась вся неуверенность, когда он заступал на смену? Под распластанным по тумбочке листом едва живого растения — сосланного сюда то ли украшать каюту, то ли угнетать психику — нашлась помятая пачка. И даже не пустая. Предлагать не было смысла: поджатые губы напротив и без того напоминали о духоте, Ян, и не в кровати же, Ян. Казалось, что сейчас затянется он, но его дым выдохнет Ученый. Сейчас, когда собственные губы были поджаты той же нервной линией, а на переносице поразительно удобно, словно на своем месте, сидели чужие очки. Ян почти привык, почти обучился смотреть на мир сквозь эти рапидиумные линзы, день за днем впитывая отчеты, графики и бесконечные разветвления вероятностных прогнозов в тех моделях, что так подробно раскладывал для него Ученый. Ян удерживал эти неподъемные очки на носу, переступая через себя, чтобы принять взвешенное — а не пришедшее в голову первым — решение. Не давал им сползти, когда за решениями следовали радиорозги с Земли и кривые ухмылки по всей станции. С переменным успехом спасал хрупкую оправу из-под шального кулака Механика и приспускал ее, чтобы встретиться взглядом с Врачом. Но едва заканчивалась смена, а вместе с ней гасли и графики на чужом мониторе — концепция вероятностей с облегчением возвращалась к бинарной трактовке, прочно укоренившейся за тридцать пять лет: орел или решка. В шлюз или ввалится слон в брендированных пуантах Ally Corp, или нет. Ситуации посложнее, так уж и быть, окрашивались в «скорее, да» или «скорее, нет». Сейчас он снова наполнит дымом легкие, но в этот раз увидит свой серый выдох чужими губами — скорее, да. Сейчас он задавит в себе осторожность, что позволяла им просыпаться в одной постели, и Ученый наконец объяснит, что за хуйня происходила все эти дни… Нет. — Вообще, мы можем снять показатели с линз рефрактометром. Хотя бы узнаем, сколько камер в этом стеклопакете. Тихое, выброшенное с неохотой предложение Ученого вонзилось прямиком в усталое сознание, распахнутое навстречу. — И много нам это даст, если там рапидиум? Проебем время на измерения, нахватаемся всех видов интерференций, каждый раз разных. И не поймем ни черта. Как будто тебя даже вторая шахта ничему не научила. — Ну, в этот раз измерять будем мы, а не Нефтяник. Но, пожалуй, ты прав, — в глазах Ученого, удивленного таким въедливым подходом, блеснул знакомый огонек. Лицо оттенила то ли недоверчивая, то ли одобрительная улыбка, когда он наклонился к губам Яна, чтобы вытянуть из них сигарету, размывая дымный рисунок между ними. — Кто-то явно об этом размышлял. — Ага. У меня было много вечеров, чтобы подумать. Он ждал, когда Ученый перестанет изворачиваться. Когда подсчитает в уме нехитрую бинарную вероятность, которая подталкивала лишь к самому очевидному методу познания — и его первооткрывателем был точно не Ян и точно не сегодня. Ученый поджал губы, сдаваясь: — Надеюсь, ты не предлагаешь просто сломать и посмотреть. — Надейся. Будто издалека Ян наблюдал за тем, как слова снова ушли в пустоту, оттолкнувшись от непробиваемого остекленевшего взгляда. За тем, как в очередной раз его не удостоили ответом, а он сам зачем-то поднялся с кровати вслед за Ученым. Губы, не спрашивая разрешения у разума, сложились в язвительную инициативу: — Не переживай так, напечатаю тебе новые. — И как, интересно? Квантовый компьютер не оставил нам рецепта на рапидиумные линзы. — Ну, будут обычные. Может, не герметичные, может, с пылью в камерах — но организую, — обещания хлестали воздух, и Ян рассчитывал встретить не менее озлобленный ответ. Выбить хоть что-то — но определенное. Ученый торопливо набросил толстовку, обернулся — они уже стояли слишком близко, а на такой дистанции между ними не происходило ничего хорошего. Не церемонясь, не глядя в глаза, сдернул с Яна свои очки. — Что за сентиментальность? Выбираешь личную привязанность вместо научного прорыва? — А ты все-таки хочешь распустить руки на мое имущество? — Я хочу перестать гадать, — слова разлетались клочьями, пока Ян судорожно выискивал, с чего следует начать, и забывал, чем собирался закончить. — Но это и неважно: ты дашь только то, что не жалко мне кинуть. Даже не знаю — жертвуешь пешку, когда приходишь сюда, чтобы в итоге меня обыграть. Ученый остановился у двери в полном замешательстве, сжатая в пальцах оправа зависла в сантиметрах от его лица. — Серьезно, так ты меня видишь? Каким-то злым гением, который только и караулит твои просчеты? — А что, это не так? Раз уж ты у нас — это все, чего во мне нет. — Нет, — Ученый улыбался почти неловко, силясь разобрать, стоит ли всерьез декодировать этот абсурд, или Ян вот-вот сознается в очередной несмешной шутке. Признания не последовало, и он осторожно продолжил: — Я обычный человек, Ян. И я тоже… много чего не умею. — Не умеешь или не хочешь? Не прибедняйся, а? Скромность тебе нихрена не дается. Терпение Ученого было тонким даже в лучшие времена, и теперь Ян, не готовый слышать ничего, кроме эха собственных мыслей, стремительно протирал его насквозь. — Знаешь, я бы сейчас сказал, что ты проецируешь на меня какие-то свои комплексы, но… — Ага. Ты уже сказал. Очки поспешно вернулись на законное место на лице Ученого, а вместе с ними — и привычная гримаса колючего раздражения, и глубокий демонстративный вздох. — И что же там дальше в твоем списке, Ян? Совместный или раздельный бюджет? Сколько детей мы планируем? Где развеять прах после смерти? Избавь меня от всех этих разговоров, пожалуйста. Просто дай номер вопроса, и я разочарую тебя ответом. Он подождал, пока Ян придет в себя, — на удивление терпеливо, но в целом, бессмысленно. — Последний. Номер вопроса. «Мне тоже страшно» было бы достаточно. Ян прибавил яркость на световой панели, выжигая саму память о полумраке. Буйная кровь, долбившая в висках, на мгновение замерла — когда на кухне споткнулась гитара, не дотянув корявый аккорд.