любовник моего парня

Первый раз Ханбин проснулся от шума, производимого Чжан Хао: собираясь и суетясь, тот пытался быть как можно более тихим, однако то и дело задевал что-либо, чертыхался себе под нос, звенел пряжкой ремня. Перед уходом он склонился к дремлющему и оставил поцелуй на его щеке, чуть влажный от прозрачного блеска для губ, а затем вышел из комнаты. Шлейф его сладких духов еще с некоторое время напоминал о нем, но постепенно растворился, будто его и не было. Оставшись один, Ханбин вновь провалился в глубокий сон, очнулся от которого только ближе к одиннадцати утра. Впрочем, разлеживаться в постели слишком долго он не стал. У него были планы, и по пробуждении он принялся собираться. До вечера Хао должен был быть занят на съемках, а затем он хотел встретиться с приятелями, с которыми Ханбин был знаком лишь заочно и которых, говоря по правде, не особенно рвался узнать лучше – слишком уж разными они были, слишком уж очевидной была пропасть в мировоззрениях и жизненных целях. Вероятно, Ханбин казался им скучным конформным клерком, для него же они, экзальтированные, творческие, околобогемные, личностно выделявшиеся до смешения в единую однотипную массу, в свою очередь, едва ли могли вызвать что-то, кроме равнодушия и, быть может, легкого презрения. Соблюдавший дресс-код в рабочее время, Ханбин и в повседневности отдавал предпочтение классике и умеренности. Надев прямые брюки и свободную рубашку практичного темного цвета, он дополнил образ часами на запястье, слегка уложил влажные после душа волосы и воспользовался самым обычным мужским парфюмом. Ничего излишне привлекающего внимания (хотя одна только его внешность то и дело притягивала сторонние взгляды). На его фоне Хао, с присущей ему креативностью, всегда выделялся своим смелым и отчасти даже провокационным гардеробом. В ход шли кожаные куртки, клепки, ботинки с небольшим квадратным каблуком, кроп-топы и прочее в том же духе. Ханбин не противился его вкусам, однако куда больше его привлекали образы мягкие, комфортные, непосредственные, менее выхолощенные... Не такие кричаще-резкие. Обычно считая опоздания дурным тоном и не позволяя их себе, Ханбин, тем не менее, был снисходителен к тому, за кем приехал на своей машине. Он простил бы ему, этому человеку, и прегрешения значительнее, потому что то был кое-кто для него особенный. Слишком долго ждать ему не пришлось: выбежав на улицу, Мэттью спешно огляделся в поисках ставшей ему хорошо знакомой машины, а затем, заметив ее водителя, смиренно ожидающего близ, солнечно заулыбался, помахал рукой и поторопился к нему. – Извини, что задержался! – выпалил он, оказавшись лицом к лицу с Ханбином; его щеки заливал трогательный румянец, а окрашенные в медный оттенок волосы были очаровательно взъерошены. – Ты ведь не долго ждал, правда? – Нет, конечно, – с улыбкой ответил Ханбин, невероятными усилиями подавляя в себе желание тотчас же исцеловать лицо младшего. Он претворил это в жизнь чуть позже, когда оба оказались в машине. Корея – все еще не лучшее место для активного выражения своей гомосексуальности, как и чувственности в принципе, вне зависимости от ориентации. А еще, как известно, и у стен были уши, а раскрывать все карты Ханбин пока что не стремился. По меньшей мере, он хотел сам явиться с чистосердечным, а не быть пойманным. Существенная разница в ситуации, из которой он желал выйти как можно скорее. Ханбин с удовольствием слушал, как Мэттью щебетал о том о сем, пока они держали путь к центру; времени у них было не слишком много, и на сей раз они, в отличие от прежней своей разнообразной программы, решили ограничиться только рестораном. – Прости, пожалуйста, что сегодня так получилось, – вновь поспешил повиниться Мэттью, чувствуя себя неловко. – Правда, я совершенно забыл про этот проект для универа! Вылетело из головы. Если не сделаю к понедельнику – не оберусь проблем. Ты же не сердишься на меня? Ханбин покачал головой, но не осуждая – скорее, по-доброму снисходительно: – Конечно же, я на тебя не сержусь. Но чем же это так занят мой малыш, что учеба вылетает у него из головы, а? – с этими словами он, остановившись на светофоре и держа на руле одну руку, другой легонько щипнул мальчишку за его мягкую щечку. Мэттью прыснул со смеху, довольный таким жестом: – Ничем криминальным! Просто в жизни есть вещи поважнее учебы. Между прочим, – быстро отвел он фокус от себя, картинно надувшись, – Кто бы говорил мне про занятость! Я знаю, что ты много работаешь, но мне... Всегда так тебя не хватает. Словно котенок, он потерся о руку Ханбина, и тот еле нашел в себе силы мягко отнять ее, проведя перед тем по волосам младшего в порыве ласки. Движение возобновилось, и он, будучи ответственным водителем, не мог позволить себе отвлекаться, пускай даже на такой миловидный объект рядом. Тем более, что каждый миг соприкосновения все сильнее обострял его и без того немалый тактильный голод по юноше. Оторваться от него было сродни истязательству над собой. В ресторане итальянской кухни, куда они приехали, их провели к заблаговременно забронированному Ханбином столику; Мэттью понравилось, что он был расположен в укромном месте с романтически чуть приглушенным освещением. Понравилась ему и еда: недолго думая, они остановили свой выбор на пасте с морепродуктами и белом вине. Сказав, что не завтракал, он получил укоризненный взгляд. Ханбин не был излишне навязчив в своей опеке, но, как и полагалось родительской фигуре, не мог не справляться о самочувствии своего менее приспособленного к жизни партнера. Мэттью, уехавший от семьи в большой город сразу же по поступлении в университет, вообще был не слишком-то самостоятелен, и ему просто необходим был человек, который мог бы проследить, тепло ли тот одевался, брал ли с собой зонт в непогоду, не успел ли разболеться после сквозняка от незакрытого окна. Он «собирал» все углы и падал на ровных местах, ронял или терял что-либо, мог витать в облаках и быть очаровательно наивным в иных вопросах, потому что ему едва исполнилось девятнадцать, и он был очень и очень юн. Он просто еще не успел вкусить жизнь, и Ханбину нравилась чистота его взглядов, нравилось, что ни на кого крóме Мэттью не смотрел так, как на него – с пылким, неподдельным обожанием. Он действительно питал к младшему нечто совершенно безудержное, сильное, ежедневно возраставшее, сметавшее все привычные жизненные устои. Ничуть не кривя душой и не бросая слов на ветер, он говорил «люблю», когда сплетал их пальцы меж собой, когда раскрывал руки для широких объятий, когда покрывал поцелуями шею, плечи и чувствительное местечко за ушами, стремительно от того красневших, когда слышал частые звонкие стоны от каждого своего толчка вглубь податливого тела. Однако он хотел не просто трахать мальчишку, удовлетворяя низменные животные потребности, но и окружать его заботой, теплом и вниманием, а потому роль родителя он брал на себя с большим удовольствием. Это была не только игра, но и тип союза, в котором нуждались они оба: Мэттью прекрасно себя ощущал, будучи под опекой партнера, а Ханбин наслаждался тем, что мог полностью доминировать над младшим. Не только физически, но и ментально – их разделяла одиннадцатилетняя разница в возрасте. Ханбин был достаточно зрелым для того, чтобы направлять своего молоденького избранника в правильное русло, где-то, возможно, «воспитывая» под себя, ведь именно так и поступают с детьми люди более взрослые и умные. С Чжан Хао все было совсем по-другому. Самостоятельный, самовольный, экспрессивный, он не терпел посягательств на личную свободу. Попробуй ему укажи – и он разъяснит, по какому малоцензурному адресу следует пройти. Что критичнее – он почти всегда давил, причем делал это зачастую абсолютно неосознанно. В начале отношений, до того, как они съехались, это не ощущалось так же явственно, как с появлением совместного быта. Кому-то всегда надо было уступать, и почему-то это всегда оказывался Ханбин, которому, признаться, со временем это стало откровенно надоедать. Сожительство, универсальная лакмусовая бумажка, всегда вскрывало спорные индивидуальные факторы, и с ними полагалось либо мириться, закрывая глаза, либо работать в попытке устранить конфликт. Но Хао будто не понимал, что с ним было не так, а Ханбин просто физически не мог постоянно идти на компромиссы. Усталость скапливалась в нем все больше, пока в нее не начали вкрапляться нотки сухого раздражения от любого действия партнера. В один момент, проснувшись поутру, он просто понял, что больше его не любит. Нить, все больше истончавшаяся с ходом лет, в конце концов, натянулась и оборвалась без всякой возможности сплестись снова. Для себя Ханбин принял решение, которое не предполагало присутствие Хао в его будущем. Однако взрослая жизнь диктовала свои условия, накладывала определенные ограничения. Два состоявшихся, финансово не зависевших друг от друга человека могли в любой момент прекратить отношения, неважно, исходила ли инициатива от одной или обеих сторон, но коль скоро пара была чем-либо связана, все становилось не столь однозначно. Ханбин не мог просто так взять и порвать с Хао – в первую очередь, из-за жилищного вопроса. Договор аренды, что они заключали, предполагал длительное проживание, а разрешать проблему внесенного залога было несколько хлопотным. Да и квартира Ханбину нравилась: удобное расположение, относительно близкий путь до работы, тихий двор, хороший ремонт, и менять привычный, устоявшийся порядок ему хотелось меньше всего. Арендную плату пара делила поровну, потому что все вышеперечисленные достоинства подразумевали не самую низкую цену. В теории, Ханбин мог бы оплачивать квартиру и сам, если проживал бы в ней единолично, но помимо ежемесячно выделяемой им из зарплаты суммы на жилье, на нем лежало техобслуживание машины, что также нельзя было не учитывать. Второй нюанс был куда щепетильнее и в меньшей степени опирался на материальную составляющую. При том, что чувства Ханбина к Хао порядком охладели, он не мог порвать с ним во мгновение. Не столько из-за сентиментальности, сколько из-за склонности партнера к... необдуманным действиям. У Хао могли происходить нервные срывы, соприкасавшиеся непосредственно со спецификой его профессии. Он был моделью, снимаясь, преимущественно, для каталогов, потому что едва ли мировых подиумов хватило бы на всех страстно желающих. Успех – не только модельный – зачастую зависел или от слепой удачи, или опирался на проторенную именитым семейством дорожку: примеры непотизма нетрудно сыскать в современной поп-культуре. С тем он вынужден был строго следить за собой, своим телом, своим питанием, и это так или иначе затрагивало и Ханбина в том числе. Если Хао, в извечной борьбе с лишней парой килограммов, садился на жесткую диету, его парень, в знак солидарности, не должен был бесстыже светить своей возможностью плотно ужинать после рабочего дня. Триггером мог послужить даже запах еды, доносившийся с кухни. Не желая препираться, по итогу таких эмоциональных качелей Ханбин просто шел в близлежащий щиктан, где ел, а затем возвращался домой. Конечно, потом, увидев вожделенную цифру на весах, Хао извинялся за причиненные неудобства, слезы и срывы, но осадок оставался, как ни шифруй его под дежурное «Все в порядке». Так было во множестве других случаев, и это не говоря о том, что Хао в принципе не особо любил готовить, а если и вставал за плиту, то, в основном, предлагал Ханбину нечто низкокалорийное и пресное, потому что жареное, жирное и насыщенное приправами было вне его кулинарной компетенции. «Еще скажешь мне «спасибо» за низкий холестерин», часто говорил он, с улыбкой наблюдая за тем, как Ханбин без особого аппетита ел его стряпню. Один моделинг, впрочем, был средством заработка весьма нестабильным, и потому Хао освоил дополнительный навык. Обучившись на визажиста, он выезжал делать макияж, и основной его клиентской базой были девушки легкого поведения, дорогой и не очень эскорт, с которыми он, отчего-то, очень легко находил общий язык, нежели с женщинами менее социально порицаемых профессий, чванливыми ханжами в своем большинстве, чрезмерно критиковавшими за любое неверное, по их мнению, мановение кисти. Главным для него страхом, пожалуй, было старение, потому что при типично азиатском тренде на молодость и свежесть сохранность внешности во всем ее цвету значила буквально все. Он боялся неизбежного оттиска времени на своем лице и всеми силами стремился поддерживать организм в тонусе насколько то было возможно. Не прибавлял энтузиазма и возраст: Хао было тридцать два, и все года с последнего дня его двадцатидевятилетия он никак не мог примириться с мыслью, что первая цифра его прожитых лет больше не начинается с «двойки». Молодые модели вовсю наступали ему на пятки, будто не задумываясь, что их ждет все то же, потому что человек, подобно цветку, с самого своего дня рождения только непрестанно увядает. Они были беззаботны, думая, что будут цвести вечно, и их не коснутся первые морщины. Хао тоже так думал, пока однажды наниматель, не слишком-то тактично бросив что-то относительно его года рождения, не предпочел ему другого манекенщика. Для Хао это значило крах всего его и так шаткого мироздания. Тонкая, нервная его натура среагировала очередным неврозом, причина которого Ханбину была непонятна. Как мог, он пытался поддержать партнера, но тот огрызался, отталкивал, и только и делал, что взрывался слезами от чего угодно. В конце концов, когда состояние его, беспрестанно тянувшееся с пару недель, вот-вот готово было перейти в затяжную депрессию, Хао будто воспрянул, самостоятельно выводя себя из эмоционального упадка. А для Ханбина это стало точкой отсчета, потому что подобного накала он попросту не выдержал, и через несколько дней по пробуждении осознал, что ошибся, выбрав неподходящего ему человека. В момент, когда его с Хао отношения шли под откос, он, устав от нескончаемого подавления, вдруг обнаружил в себе порыв все изменить, переиграть, начать с нуля. Он ощутил, что порядком соскучился по любви, но совсем в ином ее ключе, и хотел новизны отнюдь не с прежним возлюбленным, а с другим. Он не намеревался искать «замену» целенаправленно, однако в жизни многое происходило по воле случая, фактора, что и говорить, весьма спонтанного и непредсказуемого. Обеденный перерыв Ханбин частенько проводил с коллегами: как-никак, корпоративная этика. Кафе близ их делового центра оказалось весьма некстати закрытым из-за неполадок с электричеством, и потому они направились в кофейню, что располагалась рядом, буквально в одном квартале. Корея, с ее обилием всевозможных тематических и не только заведений, могла предложить каждому выбор по вкусу, но солидные дяди в строгих костюмах, забредшие в кофейню с милейшими плюшевыми медвежатами в качестве официального маскота – это было презабавно. Впрочем, первая настороженность и некоторая неловкость от нового места вскоре сменились интересом гостей к аппетитного вида пышной выпечке на прилавке. Внимание же Ханбина привлек очаровательный юноша за кассой, который одарил его солнечной улыбкой: – Доброго дня! Что будете брать? – Я здесь впервые, – не растерялся Ханбин, не сводя взгляда с собеседника. – Может, сориентируете? Что-нибудь на Ваш вкус. Желательно, холодное. – На мой вкус... – тот задумался на пару мгновений, а после указал на одну из позиций в меню. – Мне очень нравится миндально-кокосовый латте. Очень мягкий, в меру сладкий. Почти как молочный коктейль! «Что за чудо», подумал Ханбин, отчего-то до крайности умилившись столь незатейливой рекомендации. «Прелестное дитя». – Тогда доверюсь Вам и возьму миндально-кокосовый латте, – сказал он, не преминув игриво улыбнуться в ответ. – Хоть какое-то разнообразие, верно? – добавил он чуть тише, намекая на своих уже сделавших заказ коллег: словно дальше первой строчки с надписью «Американо» в меню они решили не читать. Юноша рассмеялся, но тут же сконфуженно прикрыл рот рукой: не очень-то вежливо было вот так открыто демонстрировать свое отношение к чужим вкусам. – У Вас очень красивая улыбка, – сказал напоследок Ханбин, рассчитавшись за свой заказ: вдобавок к кофе он взял сэндвич из ассортимента за стеклом. – Мэттью-шши. Все это время он пытался прочесть имя на бейдже, притом сделав это не слишком заметно для младшего. Когда же маленькая цель увенчалась успехом, он несколько удивился поистине редкому для Кореи имени, однако заострять смущающее внимание не стал. В конце концов, он всего лишь клиент, один из многих. Мэттью захлопал ресницами, отчего-то не найдясь с ответом, растерянно улыбнулся, и Ханбин, посчитав, что в своем бесстыдном флирте, видимо, зашел дальше положенного, сдержанно кивнул и удалился к столику, за которым уже разместились его коллеги. Он решил отвлечься, прислушаться к общему диалогу, но поймал себя на мысли, что не мог даже сосредоточиться на обсуждении. Не счел ли мальчишка его назойливым или, того хуже, странным? Или, может, он себе надумывал, и на деле Мэттью было все равно на подобный интерес в свою сторону? Долго задаваться столь малоприятными вопросами ему не пришлось: через некоторое время к гостям подошел сам Мэттью, принеся часть заказанного. – Три Американо, – сказал он, расставляя напитки; когда очередь дошла до Ханбина, он потупил стеснительный взгляд. – ... И Ваш миндально-кокосовый латте. Чуть склонившись в знаке формальной вежливости, он вновь устремился обратно к кассе за следующим подносом. В это же время Ханбин заметил, что на его стакане, помимо фирменной наклейки с эмблемой кафе были схематично, но оттого не менее мило, нарисованы маркером презабавные мордочки двух медвежат: один чуть побольше, другой – поменьше, а еще чуть ниже можно было прочесть «Спасибо!», заключенное в сердечко. Вероятно, это был запоздалый ответ на неожиданный комплимент. Или же, вкупе с рисунком, любезность в качестве собственного шага навстречу. Что бы то ни было, когда Мэттью вернулся к их столику, принеся оставшуюся часть заказа, Ханбин увидел его смущенную улыбку вновь, обращенную теперь только к нему, будто между ними было нечто тайное, делимое на двоих. Так Ханбин стал частым посетителем изобилующей изображениями плюшевых медведей кофейни, где подавали вкуснейший в его жизни кокосовый латте и работал хорошенький юный бариста. Их разговоры поначалу были так же легки и безобязательны, как в первую встречу; иной раз Ханбин мог позволить себе особую двусмысленность, почти вопиюще наглую и откровенную, прощупывая тем самым почву и готовность младшего продвинуться дальше светских бесед, и если вначале Мэттью робко отшучивался, то впоследствии, с неким воодушевлением чувствуя, что общение постепенно приобретало отнюдь не дружеский оттенок, а взгляды гостя задерживались на нем все дольше, осмелился на большее и сам. В тот день он ужасно опаздывал на свою смену – не смог отвертеться от внеурочной обязаловки в университете. Заранее предупредив о том Юджина, напарника и хорошего друга по совместительству, по окончании мероприятия он пулей помчался на работу, благо, в метро никогда не было «пробок» на дорогах. В кафе он забежал с черного входа, и сразу же выглянул в зал, осматриваясь в поисках того самого посетителя. – Только-только ушел, – сказал Юджин, который и без слов понял, кого так старательно пытался высмотреть Мэттью. – Я предложил ему латте, но, кажется, он предпочитает только твой. Однолюб. Юджин был человеком, которого подобное едва ли задело бы. В конце концов, на заморочки каждого клиента никаких нервов не хватит. Мэттью разочарованно выдохнул, ополаскивая руки и повязывая фартук. Выходило, что спешил он зря. Ну, то есть, теоретически, конечно, не зря, у него ведь все-таки была почасовая оплата, однако торопился он не только из-за работы, но еще и из-за того, что ему хотелось увидеть Ханбина. За то непродолжительное время, что они были знакомы, мужчина успел расположить его к себе, и Мэттью бы даже сказал, что тот ему понравился. Больше, чем просто приятный собеседник. Всю ночь перед предстоящей встречей он раздумывал, стоило ли ему пытаться перевести общение в иное русло, а когда, наконец, решился, жизнь словно бы нарочно вставляла палки в колеса, то задерживая в университете, то разлучая на какие-то доли мгновений. Все его сомнения развенчал мелодичный звон колокольчика при входе. Увидев, кто появился в дверях, Мэттью не смог удержаться от улыбки. Как, впрочем, и Ханбин. – Так замотался сегодня, что вот, даже пиджак забыл, – сказал он, подойдя к кассе, после того как забрал оставленную вещь. – Но это и к лучшему – зато смог Вас увидеть. У Вас все хорошо? – Мы же вроде переходили на «ты», нет? – промурчал Мэттью, разве что прядь волос на палец не начал накручивать. – Я в подсобку, – решив не присутствовать на дальнейшей эскалации флирта, Юджин быстро ретировался. – И правда, – усмехнулся Ханбин, почему-то также испытывая некоторое волнение, но крайне будоражащее. – У тебя... Ресничка. Позволишь? Он аккуратно потянулся к щеке младшего, снимая крошечную ресничку большим пальцем, но руки отнял не сразу. Мимолетным поглаживанием он задержался лишь на пару секунд, затем, помня о правилах приличия, все же поспешил отстраниться: – Можешь загадать желание. – Хен... – голос Мэттью чуть дрогнул. – Я... – Мне пора, – взглянув на наручные часы, сказал Ханбин с явным сожалением. – В любом случае, был очень рад повидаться. Понимая, что предоставленный шанс вот-вот ускользнет от него, Мэттью тотчас встрепенулся: – Хен! Подожди, пожалуйста, не уходи, – с этими словами он быстро достал из-под прилавка небольшой коробок, куда сложил взятую с витрины упаковку миндальных печений, перевязав затем ленточкой. – Это от меня. Ты ведь, наверняка, не успел нормально пообедать... И... Из-за робости стараясь не смотреть на старшего, он снял с фартука свой небольшой бейдж с именем и прикрепил его к ленте. – Конечно, не совсем именной тэг, но... – он, наконец, нашел в себе силы поднять глаза и улыбнуться, хотя страх быть отвергнутым, непонятым и осмеянным все еще немало бередил его душу. Он не произнес признания вслух, будто оставляя себе путь к отступлению, если что-то пойдет не по плану. Однако Ханбин понял, что значил этот жест. Не удержавшись от нового прикосновения, он мягко накрыл руку Мэттью, чем заставил того испытать новый прилив горячего смущения. – Обещаю заботиться о тебе, если ты мне это позволишь, – он произнес это так, что сердце младшего, задержав удар, от волнения принялось колотиться о грудную клетку с удвоенной частотой. Ни от кого прежде Мэттью не слышал таких слов. Он никому еще не признавался первым – не только потому, что сомневался в себе и боялся открыться, но и из-за того, что предпочитал принимать ухаживания, нежели выступать их инициатором. В случае с Ханбином он пренебрег былой привычкой, потому что, кажется, впервые в жизни начал питать нечто столь неожиданно сильное. Он ждал его визитов, ждал их разговоров, и с тем, как охотно мужчина отвечал ему, не имея на руке обручального кольца, Мэттью счел, что вправе хотя бы попытаться дать намек. Немало подстегивало и то, что Ханбин был его старше. Кто иной выбрал бы ровесника, но у Мэттью были другие взгляды. Ему нравилось, что тот был взрослее. Собраннее, сдержаннее, сильнее, чем он. Ханбин заставлял его чувствовать себя еще младше и беспомощнее, чем тот был на самом деле. Возможно, именно поэтому Мэттью так устремился в этот омут – потому что даже при всем своем скромном опыте, ограничившемся только поцелуями, он понимал, к какому типу партнеров всегда лежало его сердце. Он был так сильно влюблен, что с того дня, когда его признание нашло ответ, только и думал, что о Ханбине. Они встречались два или три раза в неделю, по будним вечерам и в выходной, посещали кафе, кино или гуляли, если не подворачивалась какая-либо альтернатива. Совсем скоро, впрочем, к вышеперечисленному добавились лав-отели: ничто не подкрепляло отношения лучше сопряжения тел. В момент долгожданной близости, когда они, разгоряченные долгой сессией поцелуев, лежали в постели в одном из номеров, Мэттью шепотом признался Ханбину в том, что все еще был девственником, и у того от восторга перехватило дыхание. Прежде количество чьих-либо партнеров едва ли казалось ему занимательной информацией, сейчас же факт того, что он становился для кого-то первым возбуждал почти до предела, сподвигал взять юношу так, чтобы тот прочувствовал нечто особенное именно с ним и не смог думать ни о ком другом. Чтобы именно о нем фантазировал Мэттью, трогая себя и именно его имя стонал, будучи на пике удовольствия. Ханбину даже нравилось то, что в глазах Мэттью стояли слезы: при всей обстоятельной подготовке, включающей в себя долгую прелюдию, поцелуи, проникновения пальцами и, конечно, приличное количество смазки, мальчишка был таким тесным, что толчки вглубь поначалу причиняли ему немало болезненных ощущений. «Прошу тебя, расслабься», сказал ему мужчина, не то чтобы стремясь садистски утвердиться над ними – он лишь хотел, чтобы его детка перестала бояться. Мэттью, как и всегда, ответил покорностью, и вскоре смог насладиться процессом – и на сей раз слезы застилали взор от того, что ему было до мучительного хорошо. Утирая их и размазывая по щекам, он всхлипывал, молил не останавливаться, сам льнул к старшему, постепенно увеличивавшему темп. И, разумеется, стонал, и делал это так сладко, что от всей своей пьянящей власти Ханбина охватила эйфория, какой у него не было ни с кем. Именно такой, как Мэттью, и был ему нужен: нежный, трепетный и безотказный, смотрящий снизу вверх с почти щенячьим обожанием. Хао не был таким ни дня их отношений. Поначалу Мэттью стеснялся и, обнажаясь перед Ханбином, непроизвольно пытался прикрыться, но в последующие встречи становился все более раскованным, вкусив чувственных наслаждений: сам желал объятий и поцелуев, мягко седлал бедра старшего, совершенно откровенно давая понять, что готов на все. Нет, правда: он вверял Ханбину себя всего всецело, разгоряченный ласками и исполненный трепетом любви, и взгляд его говорил сам за себя. Он отдавался Ханбину, а тот брал, как брал то, что безраздельно принадлежало только ему. С Мэттью ему хотелось быть галантным и грубым, жестким и отзывчивым, хотелось окружить его заботой и нежностью, а затем оттрахать до изнеможения, до дрожащих коленей, до взмокшего постельного белья. С ним Ханбину хотелось позабыть обо всем, что происходило в его жизни на протяжении последних шести лет, оставив только этот островок комфорта и счастья. Пообедав, они еще с некоторое время провели в ресторане за разговорами, затем же Мэттью вспомнил о своем проекте, нависшим над ним угрозой «неуда» и грустно вздохнул. Ханбин утешил его тем, что после сдачи работы они обязательно как-нибудь это отметят, – словно родитель пообещал что-то своему чаду за хорошую отметку – и тот просиял. Ханбин не был скуп на презенты или ухаживания, и хотя Мэттью, в целом, не особенно волновали материальные ценности, ему по-детски нравилось получать подарки. Впрочем, принимать их нравилось и Ханбину, пусть зачастую те могли ничего не стоить – за вычетом, конечно, презервативов и лубрикантов, что он покупал сам. Мэттью был ничуть не против дарить старшему всего себя, и потому не препятствовал глубоким поцелуям, чувственным ласкам и властной настойчивости, когда их свидания оканчивались на жаркой ноте. Иногда, если не было возможности задерживаться слишком сильно, они не доезжали до мотелей, и тогда он «одаривал» партнера прямо в машине, руками или ртом. Совсем как сейчас, когда Ханбин прямо высказал свои пожелания: – Сделаешь папочке приятно, малыш? И Мэттью, стеснительно улыбнувшись, кивнул, будто это не он занимался подобным на протяжении вот уже почти полугода их отношений. Вот в чем состояла критичная разница. Хао, бывало, мог проехаться по своему бойфренду весьма хлестко, случайно или намеренно, перебить в компании немногочисленных общих друзей. Что до чужой правоты, так ее он признавал с боем и весьма неохотно. У него на все было свое активное мнение, и Ханбину стоило бы с ним соглашаться, чем пытаться стоять на своем. Мэттью же никогда не отличался бесцеремонностью, а его поддевки были абсолютно беззлобны и, скорее, игривы. Он не стремился переспорить собеседника, и мог быть разве что по-детски беспечным, но это едва ли тянуло на что-то невыносимое. Главное – он умел слушать и слышать. Так что, считал Ханбин, дело было вовсе не в эго. Любого мужчину бы ущемило то, что с ним не считались. – Детка... – Ханбин выдохнул, непроизвольно сильно хватая младшего за волосы. Выпустив член изо рта, Мэттью жалобно ахнул, и он поспешил извиниться: – Прости, прости, не удержался. Все хорошо. Продолжай. Ханбин правда любил Мэттью. Он готов был ради него на многое, и, признаться, ничто не ощущалось неприятнее, чем вынужденный обман, на который он шел во имя собственного спокойствия. Мальчишка ведь даже не подозревал, что был увлечением на стороне, и потому в его глазах порой стояло совершенно искреннее недоумение, почему же они не могли провести выходные вместе. На своей территории он Ханбина принять никак не мог: все-таки он жил в студенческом общежитии, куда посторонних не пускали. Мужчина же всякий раз аккуратно обходил тему своего жилья, а Мэттью не настаивал. Он доверял ему так сильно, что ни мгновения не сомневался в его словах, понимающе кивая и не донимая расспросами. Это и малодушно успокаивало, и в то же время воздействовало сильнее всевозможных уговоров, скандалов и давления, и чем дальше, тем сильнее Ханбин укреплялся в своей уверенности в том, что ему просто необходимо расстаться с Хао как можно скорее. Чего бы ему это ни стоило. Лгать Мэттью он был уже просто не в силах, желая, чтобы их отношения строились на взаимном доверии, а не утаивании. Удерживая любовника, Ханбин с негромким стоном излился ему в рот. Еще один весомый плюс в общий зачет, если бы он был конченым мудаком и сравнивал своих пассий по всевозможным критериям: как послушный мальчик, Мэттью всегда глотал и никогда не жаловался на то, что сперма попала ему в глаза. – Ты ведь любишь меня, хен? – чуть робея, спросил он, хотя после близости его всегда ждали самые горячие в том заверения, и он знал, что получит их и на сей раз. Разумеется, он знал. Видел в полном обожания и желания взгляде партнера. И ответ его не разочаровал. Ханбин притянул младшего к себе, вовлекая в долгий влажный поцелуй, безо всяких слов доказывавший всю глубину и страстность чувств.