любовник моего парня

Конечно, собой любовь подразумевала не только сахарно-сладкий период тайных встреч и смятых простыней. Сталкиваясь с реальностью, она требовала подтверждений каждой горячей клятвы, каждого опрометчивого жеста, свершенных под воздействием магии момента. Тогда-то зачастую и рассеивалась вся химия, обращаясь в пыль. Но даже из нее при большом желании можно было что-то слепить – чем не фундамент для долгосрочных отношений? Ханбин отлично понимал, что долго скрывать измены от опостылевшего партнера не сможет. Он буквально заставлял себя приходить домой, намеренно задерживался на работе, а получая от Хао сообщение, в котором тот писал о выезде к клиенткам или встрече с друзьями, с облегчением выдыхал – ведь так у него освобождался вечер. В сущности, он уже давно не любил его и просто существовал с ним под одной крышей. Закономерно сошла на «нет» и сексуальная жизнь, потому что Ханбин не мог, пересиливая себя, спать с Хао и тем самым изменять Мэттью. Изменять любовнику – до чего же комично. Тем не менее, он был готов взять ответственность за сделанный выбор. Сожительствовать с Хао, оставшись друзьями, он не представлял возможным, а значит, обязан был как можно скорее найти другую квартиру, объясниться и съехать. Чтобы не чувствовать себя виноватым перед Мэттью. Чтобы нежиться с ним в большой теплой кровати по утрам, чтобы спешить с работы к нему, уже сготовившему ужин, чтобы создать свой очаг. Его планы заключались в постепенном изучении рынка недвижимости, общении с арендодателями, поиске наиболее оптимальных условий для себя и своей половинки, и делать это он намеревался обстоятельно и без лишней спешки, дабы не нарваться на нечистых на руку дельцов и оградиться от непредвиденных казусов, о которых те благоразумно умалчивали в своих объявлениях. Отыскав подходящий вариант, он со спокойной душой расстанется с Хао, ведь тогда ему будет куда перебраться безо всяких излишних драм и выяснений. Потому он совершенно не ожидал, что однажды Мэттью поставит в его крайне затруднительное положение. Увидев высветившийся на экране мобильного номер, Ханбин немного удивился: иногда, не имея возможности увидеться из-за графиков, они созванивались, но происходило это преимущественно в часы обеденного перерыва старшего. Ныне же едва перевалило за полдень. Не ожидал он услышать и захлебывающийся от слез голос, что немедленно вызвал в нем щемящее беспокойство. – Малыш, что случилось? – спросил он, вырвавшись из помещения офиса на менее людную лестничную клетку. – Меня выгоняют из общежития, – прорыдал Мэттью. – Дали два дня на сборы. Что же мне делать, хен? Плохо. Это был форс-мажор, который Ханбин не учитывал, потому как не думал, что у такого примерного мальчика вообще возникнут подобные трудности. Из рассказов Мэттью о своих родителях он почерпнул, что те были людьми довольно строгими, если не сказать категоричными. Кроме того, отдавая часть средств на обучение единственного сына, они едва ли потянули бы оплату еще и съемного жилья. Лишившись места в университетском общежитии, он будет вынужден брать еще больше смен, перерабатывать, и, что хуже, жить ему придется в захудалом дешевом гошивоне, потому что навряд ли в кофейне у мальчишки была Бог весть какая большая ставка. Нет, Ханбин решительно не мог позволить подобному произойти. Представив Мэттью, заплаканного, потерянного и бесконечно несчастного, он ощутил, как у него сжалось сердце. Тем не менее, безосновательно ничего произойти не могло, поэтому он хотел выяснить причины. – Котенок, не плачь. Давай поговорим. Почему тебя выселяют? – Ну... – Мэттью немного замялся, шмыгнув носом. – Из-за щенка. – Какого щенка? – Ханбин даже немного опешил. – Откуда он взялся? – Я нашел его на улице, позавчера, когда возвращался с работы. Он был такой крошечный! Забился, плакал... Я не мог не взять его с собой! Он бы пропал! Ты не представляешь, какой он славный. Он так смотрел на меня! Аргументы казались младшему крайне убедительными, но Ханбин удрученно выдохнул. Какой бы трогательной история ни была, выходило, по существу, что Мэттью сам возвел себе трудности. Он и сам был неравнодушен к некоторым крохотным существам, но, по меньшей мере, они были хоть сколько-нибудь самостоятельны и разумны. Собака же, как и, в целом, любой питомец, особенно – незапланированный, особенно – маленький, предрекала только ворох проблем. И не то чтобы Ханбин не любил животных, отнюдь: он и сам одно время задумывался о том, чтобы взять кого-нибудь из приюта, однако решил, что не сможет уделять достаточное количество времени несмышленому комочку, за которым на первых порах требовался глаз да глаз и оставил затею. К тому же, Хао высказался резко против – «Не хватало еще, чтобы здесь все было в шерсти!». Но разве это было важно, когда к груди можно было прижать кого-то теплого и безусловно любящего? – Солнышко, – осторожно начал Ханбин, не желая расстраивать Мэттью еще сильнее. – Как ты вообще планировал его держать? Я понимаю, ты у меня очень добрый и отзывчивый, но... Если в общежитии есть запрет на животных, то тебе вряд ли бы удалось скрывать щенка слишком долго, ты не думал? Повисшее на другом конце трубки молчание можно было интерпретировать только одним образом – не думал. Как ребенок, честное слово. Впрочем, отчего-то Ханбин не испытывал раздражения, пытаясь, напротив, придумать вероятный способ разрешения проблемы. – Я знаю, что это прозвучит ужасно, но все же... Может, ты мог бы кому-нибудь его отдать? Или в приют, на крайний случай, – осторожно предложил он. – Так и скажешь, что нашел, и... – Нет, я не смогу! – Мэттью вновь всхлипнул. – Не смогу его отдать. Я уже привязался к нему. Я его отмыл, свозил ко врачу на осмотр, он сделал ему прививки... Я уже даже дал ему имя! Как я могу отдать его кому-то? Я лучше сам буду жить на улице, чем брошу его, – добавил он чуть тише. Вот уж нет. Пока он тихо плакал, Ханбин прикидывал в голове план дальнейших действий. Оставить юношу он бы не смог ни при каких обстоятельствах. Если таким образом он может доказать всю серьезность своих намерений – он это сделает. Не вечность же им было обретаться по мотелям. Стало быть, само мироздание столкнуло Мэттью с брошенным щенком, сподвигая Ханбина ускорить поиски квартиры, ведь кто бы решился кардинально сменить привычный жизненный устой, не любя? – Сделаем так, – произнес он, наконец. – На улице я тебя не оставлю. У тебя есть, у кого можно остановиться на время? – Да... Думаю, да. Я спрошу у Юджина. – Вот и отлично. Тогда поговори с ним и потом отзвонись мне. Не получится остаться у него – придумаем что-нибудь другое. Если у нас будет отсрочка хотя бы в несколько дней, то, думаю, я смогу подыскать нам квартиру. У меня... Пока что оставаться не вариант. Но скоро все наладится, я обещаю. Он немного помолчал, надеясь, что избежит какого-либо неудобного вопроса, а затем поспешил поинтересоваться, мягко улыбнувшись: – Как щеночка назвал? – Бинни, – казалось, настроение Мэттью стало значительно лучше, и он легко рассмеялся. – В твою честь. Я так часто скучаю по тебе, поэтому буду обнимать его... Как твою мини-версию! Ханбин усмехнулся, хоть и немало тронутый подобным: – Будешь любить его больше, чем меня? – Нет, что ты! Нет, конечно. Ты для меня на первом месте, ты же знаешь. Оправившись от рыданий, Мэттью звучал гораздо веселее, будто это не его выдворяли в никуда в большом чужом городе. Очевидно, хоть и переживая за свое шаткое положение, он поверился старшему, и потому всеми силами пытался отвлечься от неприятного инцидента, дабы не нагнетать. Ему очень нужна была помощь, а Ханбину, который мог бы ее оказать, очень нужно было ощущать себя значимым в жизни возлюбленного. Пускай это и будет сопряжено с некоторыми сложностями. Отчего-то он думал, что жестокие слова найдут у него иное, нейтрально-мягкое сказание, однако те слетели с его губ прямо и хладнокровно, давшись безо всякого труда. Это произошло вечером, спустя некоторое время после его возвращения с работы. Хао в кои-то веки сготовил нечто съедобное, начисто позабыв, правда, про соль и специи, и без умолку болтал, рассказывая Ханбину последние сплетни, услышанные им от говорливых клиенток. Последнего все эти пустые подробности чужой личной жизни волновали в меньшей степени, и в один из перерывов после очередного откровения он спокойно объявил: – Нам надо расстаться. Хао, сгружавший грязную посуду в раковину, так и замер. Медленно обернувшись на месте, он уставился на партнера растерянным немигающим взглядом. Сказанное не походило на шутку, только если на очень плохую, но Ханбин и не делал ничего, чтобы обратить брошенную фразу во что-то менее пугающе серьезное. – Расстаться? – переспросил он, будто надеясь, что ослышался или недопонял. – То есть... Совсем? – Совсем. – Что... Что ты такое говоришь? «Расстаться»? Ты же шутишь? Это шутка такая, Ханбин-а? Беспокойство, просочившееся в голос, охватывало дрожью руки и затрудняло каждый вдох. Хао оперся о столешницу, с силой хватаясь за нее, словно то могло привести его в чувство. – Выглядит так, будто мне смешно? – Ханбин бесстрастно пожал плечами. Он понимал, что запущенный механизм только пришел в движение, и ударной волной его снесет уже позже, когда тот примется работать в полную силу. – Хао, я совершенно серьезен. – Нет, нет, – тот отрицательно помотал головой, категорически не желая принимать происходящее. – Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты просто устал. Тебе надо отдохнуть, и... – Хао, ты меня слышишь? Между нами все кончено. Мы расстаемся. – Ты меня спрашивал, хочу ли я этого?! – вскинулся Хао, повысив дрожащий голос. От волнения у него раскраснелись щеки, а сердце принялось выстукивать неровный ритм. – Что еще за «мы расстаемся»? Это ты этого хочешь, а не я! Блять, это решение, которое должно приниматься вместе! Мое мнение для тебя не играет роли или что? – Здесь нечего обсуждать, – отрезал Ханбин. – Я не изменю своего мнения. Хао попытался прийти в себя и успокоиться. Он прикрыл лицо ладонями, но избежать реальности то не слишком помогло. От того, как сильно заныло в груди, стало чертовски страшно, но предательство всегда ранило больнее тупого ножа. Его начало потряхивать от накатывавшего отчаяния, и если прежде Ханбин, успокаивая, обнял бы его своими большими сильными руками, то сейчас тот предпочел скрестить их на груди, показывая безучастность к чужим страданиям. Перед Хао был кто угодно, но не его бойфренд, с которым они встречались так долго. Его Ханбин не поступил бы с ним так ужасно. – Но как же я? – поспешил он задать вопрос. – Ты вообще подумал о моих чувствах? Почему ты меня бросаешь? Через два... Да, через два месяца у нас годовщина. Я хотел слетать с тобой на Чеджу. Мы бы сняли домик на выходные, и... И ты поступаешь со мной вот так? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Соображаешь, что рушишь сейчас вообще все? Ханбин раздраженно цокнул языком. Когда Хао пытался отстоять свою позицию, он всегда делал это посредством принижения умственных способностей партнера, мол, в состоянии ли тот сопоставить в своей голове точки А и Б? И это не говоря об извечных этических манипуляциях, в которых старший был поистине профессионалом. Сомневаясь в разумности собеседника, он оставался абсолютно глух к чужому мнению, высказываемому без прикрас. – А ты думаешь о моих чувствах? – парировал Ханбин. – Ты даже сейчас сводишь все только к себе. Будь ты внимательнее, то заметил бы, что друг от друга мы отдалились уже давно. Я устал и не хочу таких отношений. – Еще не поздно все исправить! – горячо воскликнул Хао, сокращая расстояние и подсаживаясь за стол к партнеру. Тот рефлекторно отшатнулся, и это его немало покоробило. Впрочем, сейчас эту обиду он готов был в себе подавить. – У всех возникают кризисы в отношениях, и нам нужно просто это пережить. Если ты считаешь, что у нас спад, то мы можем проработать это у психолога. Я сам займусь поиском специалиста, можешь не переживать. Кто-нибудь ЛГБТ-фрэндли, чтобы не было дискомфорта. Правда, я и подумать не мог, что что-то не так, но если ты настаиваешь... – Хао, я настаиваю только на том, чтобы мы разошлись. Это все. Просто прими это как факт. – Но почему, из-за чего? Что я такого сделал? – Потому что я больше тебя не люблю. И все это – так издевательски невозмутимо, что Хао захотелось взорваться от негодования. Вскочить с места, толкнуть стул, стол, начать бить подвернувшуюся под руку посуду. Сделать что угодно, чтобы в Ханбине проснулось хоть что-то по-человечески эмпатичное. Даже если чувства угасли, он не должен был держаться так, словно их ничто не связывало, и не было прошедших шести лет. Было попросту гадко и некрасиво с его стороны поступать так с почти родным человеком. Во мгновение он перечеркнул все, что было, и в нем ничего не дрогнуло. Ничего! Хао смотрел на него неверяще, с застывшей на губах кривой усмешкой. Затем, подумав о чем-то, он вмиг приобрел вид более неприязненный. – Я что, перестал тебя привлекать? Ты больше не считаешь меня красивым? Ханбин едва удержался от того, чтобы не закатить глаза. – Не все в мире упирается во внешность. Хотя тебе, наверное, это сложно принять. Нет, больше Хао просто бы не выдержал. Он резко встал, оправил одежду и, давясь комом в горле из-за подступивших слез, ушел в ванную комнату, где до упора включил краны с водой и разрыдался. Делать это при Ханбине он бы не стал, – не позволили бы остатки гордости – а потому предпочел хотя бы частично приглушить судорожные всхлипы шумом хлеставшей воды. Он опустился на пол и обнял колени обеими руками, размышляя над тем, как все вдруг оборвалось. И произошло это не в одночасье: осознание слов Ханбина, который сказал, что отдалились они порядочно, пришло с мыслью о том, что на деле любовь между ними угасла давно, и последние месяцы, если не годы, поддерживалась лишь шаткая ее иллюзия. Хао было невероятно больно и плохо, потому что, как оказалось, единственным, кто любил и обманывался был только он. Примерно через полчаса он, умывшись и приведя себя в порядок, вышел из ванной. Ханбина на кухне уже не было, а лежавшая прежде в раковине посуда ныне, вымытая, сушилась на одном из полотенец. Если бы Хао не знал, что тот умел поддерживать порядок и брал какую-то часть домашних обязанностей на себя, то решил бы, что это своеобразный способ загладить вину. Однако в том не было ничего сверхъестественного, и Хао не мог утешиться даже подобной мелочью. Ханбина он увидел в гостиной: тот раскладывал диван, показывая свое твердое устремление отстраниться от партнера и ночевать отдельно. Все это выглядело как затянувшийся дурной сон. – Завтра я начну собирать вещи, – сказал тот, доставая из шкафа плед и расправляя его. Свою подушку из спальни он уже принес. Хао подумал о том, что теперь постель будет холодной и пустой и с силой сжал губы. – Но какое-то время на поиск жилья мне все равно потребуется. – Сколько? – бесцветным голосом отозвался Хао, не имея намерений выставлять бывшего за порог и интересуясь только для поддержания разговора. Ханбин понял его реакцию по-своему и фыркнул: – Не слишком много. Можешь не переживать, я и так пропадаю на работе, так что видеться мы будем не так часто. – Я не собираюсь никуда тебя выгонять. Просто спросил. – Спасибо и на этом. Еще кое-что, – Ханбин чуть кашлянул, очевидно, вынужденный затронуть не самый приятный для него вопрос. – Не пойми превратно, но нам нужно будет обговорить внесенный залог. Мы оплачивали его пополам, поэтому будет справедливо, если ты вернешь мне мою часть. Как я понимаю, ты планируешь оставаться здесь? Если нет – тогда я просто отдам твою часть тебе. Обсудим это завтра? В данный момент Хао меньше всего занимали операции с деньгами. Его сердце было втоптано в грязь, и едва ли что-то могло причинить боль сильнее. Однако вдруг ему в голову пришла мысль, не то чтобы особенно обескураживающая, но закономерная и многое объяснявшая, если найдет подтверждение. Он знал Ханбина не месяц и не два и понимал, что в данный момент им руководило не одно только желание разрешить «взрослые» бюрократические нюансы. Охлаждение, стремительное расставание, спешный переезд, беспокойство по поводу финансов... – У тебя кто-то есть? – озвучил Хао свою догадку, не оставляя возможности уходить от правды. Ханбин, впрочем, и не думал юлить: – Да. Что ж, это делало ему честь. Хао поинтересовался больше для проформы, потому что ответ лежал на поверхности. Все стало предельно ясно. И то, почему с недавних пор Ханбин поставил пароль на телефон, и то, почему он часто ссылался на усталость, когда старший, желая близости, принимался ластиться к нему как кот. Тогда Хао воспринимал это очень лично, расстраивался, думая, что с ним что-то было не так и половину следующего дня выискивал какой-либо изъян в своем отражении в зеркале, потому что избегать секса в их ранние тридцать – это нонсенс, и хуже и быть не могло. А выходило, что Ханбин попросту удовлетворял все свои аппетиты на стороне и потому по возвращении домой не желал партнера, как бы тот ни упражнялся в соблазнении. Отчасти это даже успокаивало болезненную самооценку, но вместе с тем приходилось ударом куда более пронзительным: его не просто разлюбили, ему изменяли, и делали это, вероятно, на протяжении долгого времени. В лучшем случае, несколько месяцев, в худшем... Этой ночью он остался один. Только под утро он забылся краткосрочным беспокойным сном. Жить ему, по пробуждении, не хотелось ровным счетом ни на грамм. Единственным желанием было прорыдать и следующие сутки, однако сил отчего-то у него осталось – излил все минувшей ночью. В зеркале он увидел бледное подобие себя: осунувшийся, с тусклым цветом лица и залегшими под глазами синяками, и чем сильнее он вглядывался в припухшие от слез черты, тем больше в нем крепла мысль о том, что все это было неправильным. Неверным было так легко поддаваться на эмоции и вестись на слова Ханбина. Это временный кризис, не более. Не одна пара сталкивалась с подобным и не им одним приходилось разгребать последствия. Собственно, исправить что-либо было еще совсем не поздно, даже если сам Ханбин признался в своей измене и настоял на расставании. Хао успел узнать его за прошедшие года и был уверен, что тот попросту заработался. Устал, заработался и решил, что только кардинальные перемены внесут в жизнь прежние краски. Это было, конечно, ужасно глупо с его стороны, но именно тот партнер, кто взрослее и рассудительнее закроет глаза на подобную оплошность. А помутнение это вскоре пройдет, увещевал себя Хао, спешно избавляясь от следов плача и бессонницы в ванной комнате. Возможно, для Ханбина то была своего рода форма протеста. В конце концов, каждый будний день его окружали одни и те же приевшиеся лица коллег в офисе, ему хотелось новизны и впечатлений, а ежевечерние пробки на сеульских магистралях едва ли могли прибавить энтузиазма и желания жить. У Хао же имелась масса друзей и самых разных знакомых, и, должно быть, потому порой он не уделял ему необходимого внимания. Разумеется, это не то чтобы давало тому карт-бланш на хождение на сторону, но, в общем и целом, ситуация на поверку оказалась вполне бытовой и прозаичной. Так рассуждал Хао, убеждая себя в том, что с его стороны было бы категоричным ломать все, что они возводили столько лет. Как бы то ни было, он любил Ханбина, и даже если тот причинил ему боль, он сможет это пережить во имя их будущего, которое, несомненно, будет для них только лучшим. Что до соперника (а это был именно «он», а не «она», зная предпочтения Ханбина), то Хао, в некоторой степени, было даже любопытно на него взглянуть, хотя, по большей части, плевать он хотел на непродолжительные романы с какими-то мальчиками на стороне. Он знал, что он привлекательнее, умнее и во всем круче всех вероятных пассий его бойфренда, и при сравнении тот только в этом убедится. Он лишь мудро направит его в русло нужной мысли. – Доброе утро, – поприветствовал он Ханбина как ни в чем не бывало, разве что не подошел с объятием со спины – не был уверен в уместности этого прямо сейчас. – Привет, – отозвался Ханбин в некотором недоумении. Он ожидал увидеть Хао в каком угодно состоянии, но не в спокойно-приподнятом, и даже готов был «принять удар», если бы старший вознамерился устроить разбор полетов. – Будешь кофе? – продолжил тот, доставая из шкафчика упаковку молотого кофе и пару кружек. – Сварю на нас двоих. Ты завтракал? – Да. Слушай, кхм... Тебе необязательно притворяться, что все в порядке и заставлять себя со мной разговаривать. Развернувшись к собеседнику, Хао продемонстрировал тому свою чуть вскинутую в легком недоумении бровь: – Ханбин-и, по-твоему, я настолько мелочный, что стану показательно воротить от тебя нос, даже если ты меня бросил? Ханбин пожал плечами, меньше всего настроенный вовлекаться в чужие игры: – Тебе просто не нужно делать вид, что ничего не произошло. – Ну, с твоего позволения, я сам решу, что мне чувствовать, – ответствовал Хао с легкой полуулыбкой. – Я все еще тебя люблю и буду любить. Нравится тебе это или нет. Держась таким непринужденным образом, он принялся за приготовление завтрака для себя, хотя есть ему не хотелось от слова совсем: сегодня это был цельнозерновой хлебец, не слишком щедро намазанный сливочным сыром. При взгляде на эту поистине плотную пищу Ханбин не смог удержаться от недоумения: – Это ведь не еда – то, что ты ешь. – Почему? Очень даже еда. Знаешь, сколько калорий в сливочном сыре? – Не хочу знать. Но так питаться – не нормально. – «Задерживаться на работе» допоздна – вот, что не нормально, – усмехнулся Хао, впрочем, без намерений развить конфликт – может, только немного царапнуть в ответ. – Проехали. Сварив кофе, он взял кружку и свой нехитрый завтрак и сел за стол напротив Ханбина. – Чем занимаешься? – поинтересовался он, видя, как тот сосредоточенно изучает что-то в телефоне: навряд ли это была переписка с его увлечением на стороне. – Квартиру ищу, – ответил Ханбин, который, казалось, был не слишком воодушевлен предлагаемыми вариантами. – Пока что не слишком успешно. – Я, кстати, что хотел предложить, – начал Хао, подобрав нужный момент. – Может, твой переезд немного терпит? В таких делах спешить незачем. Оставайся. Это и твой дом тоже. Наш. Он намеренно сделал некоторый упор на последнее слово, перед тем как сделать глоток крепкого кофе из своей кружки. Ему тоже не нужно было торопиться, подбираясь к цели, словно кот, на мягких лапах. Ханбин, считывая намек или же просто его не замечая, покачал головой: – Не уверен, что это хорошая идея. Сказать Хао о затруднительном положении Мэттью он едва ли находил нужным. – Тогда зайдем с другой стороны, – не сдавался старший. – Я пока не смогу рассчитаться с тобой за депозит. В этом месяце клиентов меньше, чем обычно, а следующие съемки у меня только через неделю. Да и, честно говоря, я сам еще не знаю, как быть с этой квартирой. Один я ее не потяну. Удружил ты мне, конечно, – он легко рассмеялся, демонстрируя, что расположен хотя и иронично, но вполне дружелюбно. – Поэтому мне, вероятно, тоже понадобится время для того, чтобы найти себе жилье поскромнее. Справедливо и вполне объяснимо. Ханбин не мог упрекнуть Хао в несерьезности: при всей своей взбалмошной творческой натуре тот умел нести ответственность и по-взрослому оценивать расстановку сил. Он совершенно точно не взял бы с улицы кутенка только потому, что тот смотрел просящим жалобным взглядом, и безрассудно бы не подставился ради него под выселение. Вот только влюблен как мальчишка Ханбин был не в здравомыслящего Хао, а в глупенького юного Мэттью, из-за которого теперь вынужден поступаться своим размеренным существованием. – Хорошо, мы поговорим об этом позже, – нехотя согласился он, вставая из-за стола. – Мне пора на работу. – Удачного дня, – напутствовал ему Хао, одаряя легкой улыбкой.