любовник моего парня

Со злосчастного дня рождения Ханбин вел себя так, будто Хао не существовало. Он игнорировал тщетные попытки завести хотя бы поверхностный разговор, не реагировал на оклики и мимолетные касания. Очевидно, после поцелуя ему было неловко и неприятно, и он старался по максимальной возможности отгородиться от произошедшего. Буднями пропадал на работе, а по возвращении, после вечернего душа и ужина, сразу же направлялся в спальню, к Мэттью. Вероятно, так много он работал для надбавки к жалованию, потому как, судя по всему, дошел до точки кипения. Лишь бы как, лишь бы куда – главное, подальше от Хао. Озвученные прямо, эти слова то и дело всплывали в голове старшего, и мысли, тревожные, депрессивные, изничтожающие, преследовали его по пятам, словно беспощадные Эринии, клявшие на чем свет. Хао пытался расслабиться, отвлечься, забыться – и нашел выход, как ни удивительно, на дне бутылки. Он начал выпивать, чтобы дурманящий голову хмель давал ему возможность хоть на время впасть в бездумную эйфорию. Он прикладывался к алкоголю со своими словоохотливыми низкосоциальными клиентками, горячил кровь во время съемок незаметной парой глотков из небольшой фляжки, опрокидывал порой по стопке соджу, приходя домой. Легкость, охватывавшая его в такие моменты, немного гасила горечь реальности, притупляла зуд саднящих от любви ран. Подобно никотину, опьянение расслабляло, дарило ложное чувство умиротворения, и оттого проблемы насущные казались пустыми и разрешимыми. И ничто не било сокрушительнее, чем действительность по отрезвлении. У него не оставалось сил почти ни на что. Выпивка помогала возвращаться к былому тонусу – выполнять намеченные на день планы, заниматься питанием и внешностью, поддевать Мэттью. Несмотря на то, что шансов вернуть Ханбина у него практически не было, оставлять соперника в покое он не желал из принципиальной мелочной мстительности, изводя его придирками по поводу и без. Говоря по правде, вся его испепеляющая ненависть почти улетучилась за те недели, что они сожительствовали бок о бок, оставляя лишь по итогу флер искреннего презрения. – Мэттью-я, – сказал он однажды; в тот день у него не намечалось ни работы, ни каких-либо иных дел, и он методично напивался, откупорив бутылку виски. Прежде для не особенно изысканного коктейля он добавлял немного колы, теперь же ограничивался разве что фасованным колотым льдом из морозилки – тем более, что чистый виски был куда менее калорийным. От соседей свою всполохнувшуюся пагубную привычку он не видел смысла скрывать: один и без того о ней знал, на другого Хао было плевать. – Что? – без интереса отозвался младший, занимавшийся в это время тем, что мыл и прибирал запачканную после приготовления ужина посуду. С переездом к партнеру он перестроился под общий быт и, по заведенному уже порядку, был тем, кто занимался вопросом питания. Учитывая, как много работал Ханбин, обеспечивая их пару, это казалось вполне справедливым, да и самому Мэттью отчасти даже нравилось жить в ключе «традиционного разделения обязанностей», внося посильный вклад в виде готовки, уборки и секса. Хао как-то усмехнулся, сказав, что подобное есть не что иное, как «наглаживание чужого патриархального эго», бросив красноречивый взгляд в сторону бывшего. Уж он-то понимал, как легко подвергаются влиянию неокрепшие юные умы, которых можно «воспитать» под себя. – Мне так тебя жаль, – с мнимым сочувствием поделился Хао, даже не пытаясь скрыть издевательскую ухмылку. – На что ты тратишь свою и без того бесполезную жизнь? Больше всего в жизни Мэттью ненавидел конфликты. Он был чувствителен к злым словам, легко мог расплакаться, если уровень внутреннего напряжения превышал допустимую норму, и ввязываться в открытую конфронтацию для него всегда было затеей априори проигрышной, потому что намеренная несправедливость задевала и выводила его на эмоции, отчего противостоять обидчикам становилось сложнее. Соседствуя с Хао уже какое-то время и находясь с ним в практически непрестанном состоянии войны, он всеми силами взращивал в себе способность противодействовать, пытался защищаться от нападок и стойко держаться. Выходило с попеременным успехом, потому что его соперник был старше, увереннее, умел находить наиболее слабые места и беспощадно по ним бил. Мэттью предпочитал не опускаться до ответной токсичности – до поры до времени. – Тебе? Жаль меня? – фыркнул Мэттью. – Пф. Смешно слышать этого от того, кто почти не просыхает. Еще не вечер, а ты опять пьешь... – Смешно тебе? Самая большая шутка здесь – это, блять, ты, – засмеялся Хао, наполняя осушенный бокал снова. Очевидно, он и не собирался прекращать попойку, пока бутылка не опустеет. – Советы свои можешь засунуть в одно место, умник, блять. Знаешь, в чем проблема? – Во мне, полагаю? – равнодушно предположил юноша, понимая, впрочем, что вести диалоги с пьяными – себе дороже. Их ни в чем не переспоришь, им ничего не докажешь. Впрочем, то ничем не отличалось от трезвого состояния его собеседника. – Не-а, – отрицательно покачал Хао головой, забавляясь. – Кому ты вообще сдался? Дырка без собственного мнения. Хотя... Может, поэтому ты и понравился Ханбин-и. Он у нас любит, когда его слушаются. Обобщенное «у нас» резануло слух, но Мэттью не стал сосредотачивать на том внимание. – Не слишком ли много ты о себе думаешь, а? – продолжил насмешник, намертво, как коршун, вцепляясь в свою жертву и не желая ее отпускать. С его лица не сходила ехидная улыбка, а взгляд был пьян и расфокусирован. – Нет, зайчик, так нельзя. Должен же кто-то спускать тебя с небес на землю. – И ты решил взять на себя эту обязанность? – А как же! Кто, если не хен? Еще начнешь верить в себя, мнение появится. А «папочке» такие не нужны. Переменившись в настрое, Хао вдруг горько усмехнулся, сделал глоток виски, а затем со стуком поставил стакан на стол. – Сейчас ты думаешь, что оставил меня позади, ведь Ханбин-и выбрал тебя, да? Ну, и что же, ты счастлив? Как тебе вкус победы? Для Мэттью он был подобен кислому привкусу одного из тонко нарезанных ломтиков лайма, что Хао использовал в качестве своей скудной зáкуси. Он не желал ни вражды, ни постоянных склок, он лишь хотел отношений с любимым человеком без того, чтобы ежедневно становиться мишенью для издевок со стороны третьего их «угла». Ханбин не давал поводов усомниться в своей любви, но с теми реалиями, с каковыми им пришлось столкнуться, сахарно-сладкая любовь начала отдавать терпкими, горчившими нотками. Они ощущались на языке всякий раз, стоило Хао задеть его, унизить, высмеять, вовлечь в новый скандал. Они ощущались неприятным осадком на нёбе, когда Мэттью возвращался в свое временное, делимое на троих пристанище, а не в их с Ханбином «гнездышко». Они давали о себе знать, когда поначалу сожительства Хао без зазрения совести мог легонько постучать в дверь спальни, елейно прося быть потише (хотя Мэттью и без того сдерживал стоны), – после, впрочем, Ханбин разрешил эту ситуацию, и вмешательства в их личную жизнь стали не столь прямолинейны. Если то и впрямь была победа, то вкус ее едва ли походил на дивную заморскую медовую сладость. – Молчишь? – незамедлительно подметил чужую растерянность Хао, то ли в очередной раз пытаясь съязвить, то ли неожиданно смягчаясь и говоря с несвойственной прежде душевной искренностью. – Потому что сказать тебе нечего. Тогда скажу я. Он помолчал, огладив пальцами граненый стакан. – Сейчас все будет хорошо, – вновь заговорил он через пару мгновений. – А потом... Года эдак через четыре, ну, может, пять, не больше, все поменяется. Он станет отстраненным, холодным, будет задерживаться на работе и проводить время вне дома. Почему? Да потому что у него снова появится другой. Ну, придет к нему на работу какой-нибудь молоденький стажер. Тонкий, звонкий, с горящим взором. И он им заинтересуется, как когда-то тобой. Будет втайне от тебя трахать его по мотелям, а тебе – лгать, что на работе аврал. Ему нравится быть спасателем, но как только все наладится, он найдет себе кого несчастнее, моложе и симпатичнее. Понимаешь, такие, как он не меняются. Это, своего рода, аксиома. – Это ты не меняешься, – сказал Мэттью почти с отвращением, тем не менее, испытывая нечто сродни нахлынувшей внезапно тревожности. – Тебе доставляет удовольствие плевать мне в душу. Но мне все равно, что бы ты ни сказал. Ты всегда получал все только своей внешностью, и поэтому не умеешь ценить человеческое отношение. Я пытался общаться с тобой дружески, но ты просто... Просто невыносим. Ты горазд отыгрываться только на тех, кто младше и слабее, а сам... Спиваешься, как последний неудачник. Знаешь, что говорил Ханбин-хен? Что предпочел бы жить в сраном гошивоне, чем с тобой. Что с тобой невозможно, и он сто раз пожалел, что вообще когда-то начал с тобой встречаться. Если ты думаешь, что значишь для него хоть что-нибудь – ты заблуждаешься. Он сказал, что не желает видеть тебя больше ни-ког-да! Он выдал все накопившееся почти на одном дыхании, так, что по окончании сбивчивого монолога был вынужден перевести дух. Изобличая Хао, он злился так, как, пожалуй, никогда за все свои скромные годы. Плевать, какие кармические «хвосты» появятся у него в последующих жизнях после высказанного – он не жалел о своих словах ни секунды, потому что терпеть больше было попросту невозможно. Потому что иначе с волками было не сладить – пасуя, он только раззадоривал чужой плотоядный интерес и позволял думать, будто хищнику он по зубам. Заведенный и взбудораженный, он наспех обтер руки небольшим кухонным полотенцем и направился прямиком в коридор, по пути подзывая Бинни. Тот, всегда готовый к прогулке, во мгновение подлетел к хозяину и принялся радостно вертеться у него в ногах, пока тот дрожавшими от напряжения пальцами пытался застегнуть на питомце карабин поводка. Наконец, за ними хлопнула входная дверь, и Хао остался один на один с виски и послевкусием от полной гнева тирады. Он не был слишком поражен тому, что Мэттью на нем сорвался. По существу, он с самого первого дня целенаправленно стремился вывести мальчишку из себя, поиграть на его нервах и указать на место. Он делал это без всякой жалости, потому что любовь и ядовитая ревность застлали ему глаза, и пускай по всем законам виновен был только изменник, он считал своим долгом изничтожить соперника хотя бы морально. Однако пытаясь выжить его, он ступил на опасный путь саморазрушения и, кажется, заплутал окончательно, попавшись в собственные сети. Ожидать помощи не приходилось – Хао не поступился бы своей гордостью, дабы признать, что находился на волоске от очередного нервного срыва, в то время как его депрессивное состояние лишь прогрессировало, а лечением он пренебрегал, спасаясь «градусом», средством быстрым, но крайне ненадежным. Да и к кому бы он обратился? Он нуждался только в Ханбине, а тот от него отвернулся. Тем больнее ощущалось осознание того, что Мэттью не врал, в своем запале выложив все как на духу. Ханбин сам говорил ему об этом, однако Хао отказывался признавать, что его мир рухнул. Собирая битые осколки, он силился склеить их меж собой, дабы воссоздать подобие прежней счастливой жизни, но попытки его были обречены на провал с того самого мгновения, когда Ханбин впервые увидел Мэттью, когда познакомился с ним, когда сказал мальчишке, что любит его – и сказал совершенно искренне. Хао пытался сражаться, видит Бог (в которого тот, впрочем, не верил), однако ныне сил на борьбу у него не осталось. Все кончено, кончено, кончено. Хао не сомневался в том, что должен сделать. Он не раз задумывался об этом и раньше – и в юношестве, и будучи старше, но никогда не решался претворить это в действительность, потому что даже в минуты самого крайнего отчаяния он пугался. Леденящий страх ввергал его в оцепенение, сковывал движения и вместе с тем пускал в кровь бешеный приток адреналина. Он не хотел умирать, как не хочет никто, и потому никогда всерьез не предпринимал попыток самоубийства. Резать запястья поперек – максимальное позерство, на которое он осмеливался. Но сейчас в нем не осталась и грамма сожалений. Раз Ханбин больше никогда не полюбит его, значит, причин жить у него не было. Хао ссыпал на стол выписанные ему антидепрессанты, обезболивающее и снотворное – все, за что зацепился взгляд в подобии домашней аптечки. Собрав затем таблетки в пригоршню, он без промедлений принял их и, невольно закашлявшись, поспешил запить все новой порцией виски, дабы протолкнуть ком лекарств по пищеводу. В момент, когда он отставил стакан, он был удивительно трезв – так обстоятельно он выполнял каждое свое действие. – Я сделал это, – усмехнулся он и покачал головой. – Поверить не могу. Жить ему оставалось несколько минут. На несколько драгоценных минут он был свободен ото всех отягчающих его прежде мыслей, и распорядиться последними мгновениями он решил правильно. Он не мог уйти, не оставив после себя хотя бы записки. Сорвав с дверцы холодильника чистый стикер, он писал быстро, неаккуратно, но в каждом предложении признавался Ханбину в своей любви. Он говорил, что не жалел об их отношениях ни дня, и что будь возможность обернуть время вспять, он прожил бы эти прекрасные шесть лет снова. Что если бы Ханбин только позволил, он бы любил за двоих. В какой-то миг его взгляд помутнел, а в конечностях появилась слабость. Он сморгнул выступившие слезы, понимая, что уходит с легким сердцем. Ему не было страшно, и он даже подумал, как же невероятно ошибался, боясь смерти. Слабея, он не смог удержаться и с грохотом рухнул на пол. На столе остались опустошенные, погнутые блистеры, записка, полупустая бутылка виски и граненый стакан, лед в котором почти полностью стаял. Прекраснейший из натюрмортов.

***

Он пришел в себя лишь через сутки. В голове мелькали обрывки мыслей, неспособных связаться в единое целое, во рту было до болезненного сухо, а тело ломило так, словно бы оно прошло через всевозможные орудия средневековых пыток. Хао не мог пошевелиться не только из-за того, что испытывал слабость, но и потому, что был подсоединен к капельнице, а на груди к нему был прикреплен небольшой аппарат, считывавший, судя по всему, мерность пульса. Он бегло огляделся – с обеих сторон его от остальных пациентов общей палаты ограждали зонирующие плотные шторы, и о присутствии прочих людей близ он мог судить только по слышимым краем уха вздохам, негромким разговорам и жалобам на самочувствие. Общая картина происходящего постепенно начала восстанавливаться. Стало быть, он не умер. Попытка не увенчалась успехом, и теперь он находился не в адском котле, куда, как известно, попадают шлюхи, гомосексуалисты и люди, не закрывающие колпачок тюбика зубной пасты, а в гастроэнтерологическом отделении, что, в общем-то, по ощущениям было почти тождественно. О всех перемещениях и проводимых над ним манипуляциях ему поведал лечащий врач, пришедший на плановый осмотр. – У Вас произошел гиповолемический шок, спровоцированный бесконтрольным приемом лекарственных средств вкупе с алкоголем, – неторопливо разъяснял он, погруженный в изучение данных всевозможных собранных у пациента анализов. – Вам ставили назогастральный зонд, дабы промыть желудок. Почистили Вас в ОРИТе, затем, как показалась стабилизация, перевели сюда, в гастроэнтерологию. Ну, и, конечно, внутривенно прокапывали раствором Рингера-Локка, он же натрия гидрокарбонат и глюкоза... Хао все эти термины не говорили ровным счетом ничего, но иного, кроме как с тоскливым взглядом внимать говорящему ему не оставалось. – ... До печени не дошло, и слава Богу, а то все было бы куда серьезнее, – присовокупил доктор и посмотрел на Хао, чуть подняв подбородок, из-за того, что его очки сползли к кончику носа. Поправив их, он вновь продолжил говорить, потому что едва ли у его собеседника, ощущавшего себя овощем, нашлись бы силы на поддержание диалога. – Пообследуем Вас еще дня три, а там, по итогам лечения, выпишем. Вас также осмотрит больничный психиатр... – он красноречиво помолчал, отчетливо намекая на то, что не надо быть семи пядей, чтобы понять, чего ради его пациент решил смешать несмешиваемое. – Но Вы не переживайте, это лишь формальность. Никакие бумажки Вас подписывать никто не заставит. – Господин Ли, – окликнула мужчину показавшаяся в дверном проеме палаты молоденькая медсестра. – Вы еще на осмотре? – А что такое? – Тут к пациенту пришли... – Пусть проходят, я уже закончил. Ну, желаю, как говорится, здравствовать, – сказал он Хао в напутствие и, развернувшись на пятках, направился к выходу. Хао не хотел никого видеть, но никаких сил противиться происходящему у него не было. Он даже толком не мог говорить – разве что негромко и немного. Услышав звук приближавшихся шагов, он глубоко вдохнул и постарался максимально абстрагироваться от реальности, в которой ему придется вновь взаимодействовать с этими людьми. – Хао-хен! – звонко воскликнул Мэттью, хотя и немало встревоженно. Подойдя к нужной койке, он оробел и замялся, потому что, очевидно, чувствовал свою сопричастность тому, что произошло. Сил ему придала безмолвная поддержка Ханбина, мягко сжавшего партнеру плечо в сдержанном полуобъятии. – Привет, – сказал тот бесстрастно, казалось, не горя особенным желанием находиться в эту минуту рядом с бывшим, доставившим столько хлопот. – Как чувствуешь себя? – Погано, – просипел Хао, запоздало представляя, как, должно быть, выглядел – неважно и изрядно помято. Соответствующе. – Неудивительно. Мешать алкоголь с фармой – тебе это как в голову вообще пришло? Безумие. – Чистой воды, – не стал спорить чудом выживший – не было смысла. Смысла не было ровным счетом больше ни в чем в его новообретенной жизни. – Хао-хен... Прости меня, пожалуйста, – Мэттью умоляюще сложил ладони. – Я... Прости за те слова. Я чуть с ума не сошел, увидев, что... – Да и я опешил, мягко говоря, – добавил Ханбин, предупреждая излишнюю и не совсем нужную детализацию. – Мэтти выплакал себе все глаза за минувший вечер. Лег спать с больной головой. Хао хотелось рассмеяться от того, что даже в момент, когда он застрял между жизнью и смертью, Ханбин больше беспокоился о том, что у его драгоценного ребенка от слез разболелась голова. Право, он и не думал, что однажды возлюбленный будет смотреть на него взглядом, полным отчуждения и неприязни. Это было очень, очень жестоко. – Это не так важно... – неловко съежился Мэттью, переминаясь с ноги на ногу; будучи куда эмпатичнее своего бойфренда, он понимал, что фокус внимания должен быть направлен на пострадавшего, а вовсе не на него. Да и разжигать внеочередной конфликт прилюдно казалось ему неудобным и неприличным. – Хао-хен… Я правда хотел бы попросить прощения. Давай оставим все в прошлом? Я... – он невольно осекся, мельком посмотрев в сторону Ханбина, – ... понимаю, ты не хочешь дружить со мной. Но мне очень хотелось бы хоть... Помириться с тобой. «Чтобы ты смог успокоить свой глас совести и не вспоминать о том, что почти довел кого-то до самоубийства?», подумал Хао и изобразил подобие улыбки – чуть заметно приподнял уголки губ. Сильных чувств вроде ненависти или отвращения к Мэттью он не испытывал, потому что перегорел окончательно, да и не видел более смысла размениваться на подобное. Он будто переступил через то, о что прежде нарочно спотыкался и затем от всей души пинал, прекрасно осознавая, однако, что занятие это пустое и безрезультатное. Друзьями они быть не смогут, – ни сейчас, ни в дальнейшем – слишком много воды утекло. Но люди на то и люди, чтобы создавать ширму, поверхностную видимость, если угодно. По заведенным в обществе насквозь лживым правилам приличия они должны были хотя бы сделать вид, что готовы раскурить трубку мира, оказывая друг другу мнимые любезности. – В следующем месяце мы переезжаем, – сообщил вдруг Ханбин, безжалостный, как и всегда. – С нашим с тобой залогом решим тогда по возможности. – Нашел что-то подходящее? – поинтересовался Хао вполне миролюбиво, пускай и почувствовал притупленный укол жгучей тоски. – Очень за вас рад. Ханбин помолчал, не до конца уверенный в том, очередная ли это насмешка, но кивнул, не вдаваясь в излишние подробности. Поговорят еще в обстановке более подходящей, и может, на сей раз придут к чему-то более разумному и дельному, чем обычные их бурные выяснения. – Доктор сказал, что тебя выпишут через пару-тройку дней. Позвони мне, как будет точно известно, я заберу тебя на машине. А пока... Нам пора. – Конечно. Спасибо. Хао обратил внимание на то, как благодарно Мэттью взглянул на своего любовника, коснувшись его руки, и не преминул сделать вывод, что, по всей видимости, идея сей воодушевляющей любезности принадлежала явно не Ханбину. Конечно, он мог ошибаться: в свой адрес Хао часто слышал, что был очень впечатлительным, если не сказать, мнительным – в том числе, и от своего бывшего партнера. Как бы то ни было, все уже не имело никакого значения. Их пути безвозвратно разошлись, и отныне они приходились друг другу не более, чем старыми знакомыми, вспоминать о которых приходится только по случаю. Жестоко и прозаично – но такова была жизнь. Скоротечная, неумолимая и бездумная, она, смеясь, могла отнять любимое дело, любимых людей, но, тем не менее, всегда давала что-то взамен, стоило лишь вглядеться получше в ее последующие за тем дары. Может, и для Хао у нее имелось нечто особенное? Что-то, к чему стоило присмотреться поближе. Или кто-то. За ворохом накопившихся дел и сует он так и не удосужился ответить ни на одну из SMS от Гонука, и потому сейчас он просто надеялся на то, что тот даст ему еще один шанс. В конце концов, должно же было быть и у него право на собственное счастье?