любовник моего парня

– ... в частности, на фоне стресса. Нарушения сна, упадок сил, апатия ко всему, подавленность, общий негативный настрой. Ваша симптоматика говорит сама за себя. Сидя в стерильно-чистом кабинете врача-психотерапевта, Хао без особого интереса слушал диагноз, который ему ставили. На прием он шел целенаправленно, по рекомендации одного из знакомых. В том, чтобы кто-то копался в его мозгах, вычленяя причину, он не нуждался, но ему было необходимо бороться с последствиями той душевной катастрофы, в которой он пребывал последний месяц. Очевидно, что его захватила депрессия. Несложно было сопоставить одно с другим, чтобы отыскать емкое определение. Корень и истоки ему были известны получше многих, а вот избавляться от последствий, усложнявших его повседневную жизнь, самостоятельно было почти нереально. Его мучила бессонница, вялость, то и дело охватывали перепады настроения, и все это не только подтачивало его профессиональную уверенность, но и сказывалось на внешнем виде. Кто захочет нанять вечно невыспавшуюся, осунувшуюся модель с угрюмым выражением лица и плохой кожей? Он мог сосуществовать с депрессией, однако депрессия не уживалась с ним, влияя на облик и моральное состояние. С деловым равнодушием доктор выписал ему рецепт на антидепрессанты, достаточно эффективные, как он сказал, и Хао вздохнул с некоторым успокоением. Теперь, когда он сможет начать прием препаратов, призванных облегчить его симптомы, все хотя бы немного пойдет на лад. По крайней мере, одной проблемой станет меньше. Страховка покрыла его затраты на таблетки, полученные сразу же в клинике, однако только по возвращении домой Хао смог наиболее полно ознакомиться с информацией о них. Помимо стандартных расстройств ЖКТ, сонливости и сухости во рту среди побочных эффектов он обнаружил самый критичный для себя пункт: набор веса. Эффект этот проявлялся, судя по отзывам, весьма часто, хотя встречались и исключения, но даже мизерный этот процент Хао не обнадеживал. Если вероятность есть, значит, по всем жестоким законам мироздания эта участь могла его не обойти. Рисковать своими точеными параметрами, даже во имя выздоровления, он не собирался. Уж лучше перетерпит. Переживет, поборется с собственными демонами, а там, глядишь, может, и вытащит себя из этого болота сам. Справится сейчас, как справлялся и раньше – когда в одиночку по окончании школы приехал из Китая в чужую страну, когда сидел на изнурительных диетах, когда наблюдал в зеркале первые возрастные изменения. Когда согласился сожительствовать с тем, кто увел у него любимого. С тем он решил повременить с приемом выписанного лекарства и обратиться к иному методу лечения душевных тяжб, незамысловатому, но вполне действенному способу развеяться (читать как: позволить себе небольшой акт легкого саморазрушения). В один из пятничных вечеров, скооперировавшись с парой-тройкой знакомых, он отправился в клуб. Несколько коктейлей, громкая музыка и тесные во всех смыслах новые знакомства быстро вернут его в строй и жизнь пускай и временно, но заиграет прежними красками, когда Хао мог назвать себя «счастливым человеком». Он нарядился во все черное, будто неся траур по утраченной любви, и вызывающе накрасился. Прилегавшая к телу одежда – концептуально рваные на коленях джинсы и кроп-топ с рукавами-сеткой делала его еще тоньше и сексуальнее, и потому взгляды многих совершенно ожидаемо оказались притянуты к его хрупким изгибам. Чокер на длинной шее и обилие серебряных колец на руках служили прекрасным дополнением к общему образу. Настоящая рок-звезда. Хао позволил каким-то парням купить себе пару коктейлей, однако дальше поверхностного флирта не зашло – может, однажды он будет совсем не против развлечься втроем, но пока что решил оставить подобные эксперименты до более подходящего эмоциональному состоянию случая. Тем не менее, к сексу без обязательств он относился спокойно, если не сказать положительно. При его внешности и раскованности найти кого-либо никогда не составляло труда, и потому весьма достойный претендент нашелся и в этот раз. Он был выше, больше, крепче Хао, а еще несколькими годами младше – но не настолько пугающе, как младше Ханбина был его избранник. Что-то около двадцати пяти – самый, что называется, сок. Внешне он выглядел грозно и неприступно, но при общении оказался мягким и обходительным, что теплый плюшевый мишка: даже когда представлялся, называя свое имя, – Гонук – то из вежливости чуть склонил голову. Они вдоволь обтерлись друг о друга на танцполе, а затем и в тесной туалетной кабинке, месте едва ли слишком приятном для поцелуев и тому подобных вещей. – Поехали ко мне? – проворковал Хао, глядя на парня снизу вверх. Тот, держа партнера в объятии за талию, тут же согласился – чудо какой покладистый! Уж если пускаться во все тяжкие, вышибая клин клином, то совершенно точно с таким симпатяжкой. Хао любил, когда его слушались.

***

Несмотря на то, что размера кровати с головой хватало на двоих, ото дня в день Мэттью то и дело просыпался, зажатый в стальных объятиях Ханбина и с грузом в виде щенка в ногах или даже под боком. Вставал ли он по естественной нужде или из-за жажды, ему всегда приходилось аккуратно выбираться, чтобы не разбудить обоих своих Бинов. Когда у него были занятия или смены в кофейне, он мог особенно не церемониться, но в дни, когда он мог понежиться в кровати подольше, он выскальзывал тихо-тихо, дабы не нарушить свое (и чужое) полусонное состояние и быстро вернуться. Он поспешил в сторону уборной, на автомате распахнул дверь и... застыл как вкопанный, увидев там незнакомца. Оторвав глаза от телефона, тот уставился на вторженца таким же опешившим взглядом, но не успел сказать и слова, как Мэттью оглушительно захлопнул дверь и умчался обратно в спальню. – Хен, хен! – влетев в комнату, он принялся тормошить спящего, на что тот почти не отреагировал. – Ну чего, малыш... – отозвался Ханбин сквозь сон. – Что случилось... – У нас в туалете какой-то неизвестный человек! Я его вообще в первый раз вижу! – все тем же взывающим жалобным голосом продолжил Мэттью, осторожно потряхивая партнера за плечо. – И я хочу писать... Неизвестно, что из вышесказанного повлияло на подъем Ханбина значительнее, однако он сел на постели, потер глаза, тряхнул головой и, еще с несколько мгновений приходя в себя, наконец, встал, после чего отправился разбираться по столь животрепещущему вопросу. Ломать дверь или стучаться ему не пришлось, потому что незнакомец к тому времени уже находился в гостиной, где неловко впрыгивал в джинсы и потерянно озирался в поисках куда-то заброшенной накануне ночью майки-безрукавки. – Я знакомый Хао-хена, – со все тем же волнением в голосе и глазах поспешил объясниться тот, пока сам «виновник» утреннего сыр-бора спал на диване под тонким клетчатым пледом. Впрочем, когда поднялся шум, он сладко потянулся и, не открывая глаз, с улыбкой произнес: – Гонук-и, ну куда ты ушел от меня? А как же я... – Доброе утро, Хао, – весьма громко прозвучал Ханбин, мягко говоря, не сильно воодушевленный малознакомым людям в собственной квартире. – Может, пора просыпаться? С Хао слетела вся ночная нега, и он недовольно зыркнул в сторону нарушивших его покой, в особенности на выглядывавшего из-за спины Ханбина Мэттью, который, уловив на себе убийственный взгляд, вздрогнул и умчался выполнять свою изначальную утреннюю цель. – В чем проблема? – В незнакомых людях в нашей квартире? Хао рассмеялся: – От тебя это звучит особенно комично. Кого я вожу к нам домой – тебя не касается. Это и моя квартира тоже. – Ну а взаимное соседское уважение для тебя, видимо, пустой звук. – Как и для тебя! Ты-то свою малолетку не постеснялся притащить, так почему я не могу привести свою? – Мне двадцать пять, я не ма–, – робко вклинился Гонук, чем тотчас же вызвал обращенные к себе предупреждающие взгляды обоих спорщиков, безмолвно гласящие «лучше тебе не влезать». – Вопрос с проживанием Мэттью мы решили совместно, если мне не изменяет память, и тогда ты был согласен, – упрямо стоял на своем Ханбин, начиная злиться из-за того, что субботнее утро началось для него с нового скандала. – Сейчас же ты даже не посчитал нужным поставить меня в известность, что хочешь кого-то привести. Должны же быть какие-то рамки приличия? – Папуль, может, мне тебе еще за отметки в школе отчитываться? С чего ты взял, что я буду играть по твоим правилам? Хен тут все еще я, – взъелся Хао в ответ, резко отбрасывая плед; на полу близ дивана лежала скомканная во вчерашнем порыве страсти розовая майка Гонука, которую тот так судорожно искал. Ее Хао и надел, оставляя несчастного гостя полуголым. – Хао-хен... – попытался было вновь вмешаться парень, откровенно желая покинуть поле брани как можно скорее, но старший, охваченный возгоревшей в нем воинственностью, проигнорировал его скромный призыв, направившись на кухню. Ханбин последовал за ним, заведенный ничуть не меньше. Его возмущало в Хао буквально все, и на сей раз чаша готова была исполниться до краев. Он мог бы замять конфликт, но дело становилось уже принципиальным, и пойти на уступку не представлялось возможным даже близко. Только не в ситуации, когда ему фактически прямым текстом (не так, как прежде – завуалированно) заявляли, что он – никто, и считаться с ним было необязательно. Вернувшийся из уборной Мэттью пропустил первый акт, но присутствовал на втором, происходящим вне сцены. Бывшие любовники продолжили ссору на повышенных тонах, и пока продолжалось выяснение отношений, две несчастные жертвы обстоятельств – Гонук, неловко переминавшийся с ноги на ногу и скрестивший руки на голой груди в попытке прикрыться и, собственно, Мэттью, поглядывавший на него с настороженностью и чуть оттягивавший край своей майки, – покорно ожидали окончания вспыхнувшей драмы. Иного им, в общем-то, не оставалось. – Извини, если я тебя смутил, – нерешительно завел разговор Мэттью, желая хоть чем-то разбавить градус витавшей напряженности. – Ты просто, ну... Не закрыл дверь. – Да я... – Гонук вымученно улыбнулся, хотя, в целом, диалог его не тяготил. Скорее, едва ли кто-то хотел бы оказаться на его месте в данную минуту. – Все в порядке! Я просто не ожидал, что... произойдет вот это вот все. Ругачка вся эта. А я еще в итоге и без майки остался. Его дружелюбная манера держаться располагала, и Мэттью, поняв, что незнакомец вовсе не такой устрашающий, каким казался на первый взгляд, негромко засмеялся: – Я бы дал тебе какую-нибудь майку из моих, но своя тебе, наверное, нужнее. Да и Хао-хен... – он покачал головой, отведя глаза. – Такого не оценит. Он меня не очень любит. – Почему? – Гонук выразил искреннее недоумение, потому что стоявший перед ним юноша выглядел безобидно, если не сказать мило. Мэттью пожал плечами: – Наверное, что-то личное. Гонук не стал развивать тему, будучи воспитанным и в меру чутким мальчиком, и они вернулись к тому же занятию – выслушиванию чужого бесконечного потока взаимных обвинений. Терпение их вскоре было вознаграждено: перепалка окончилась, когда спорщики бросили друг другу почти единовременное «Отлично!», ставя тем самым точку, а после поочередно вышли в зал – Ханбин почти сгреб Мэттью в охапку, едва тот успел помахать Гонуку на прощание, Хао же стянул с себя майку и отдал ее владельцу. – Видишь, как хорошо, что ты не ушел, – сказал он, после ругани держась совершенно невозмутимо. Когда Гонук, с облегчением выдохнув, наконец, полностью оделся, он оправил на младшем презабавную розовую безрукавку с котенком на манер заботливого родителя. – А теперь дай мне свой телефон. Будет ужасно глупо, если мы все же так и не трахнемся.

***

Ночью у них так ничего и не случилось. Гонук очень хотел, пускай и не собирался давить, но Хао отчего-то не смог переступить через себя. Ввалившись в квартиру в ночи и спешно скинув обувь в прихожей, они долго и иступленно целовались; Гонук подхватил старшего на руки, прижимая к себе – тот был совсем легкий для него, и по возможности осторожно опустил на диван в зале. Хао, впрочем, ощущал все запоздало и размазанно: к тому моменту он был изрядно поддат. Он чувствовал влечение, осознавал, что оно было взаимным, и все же отчего-то не торопился переводить их знакомство в горизонтальную плоскость, пускай изначально оно и было на нее нацелено. Просто не мог морально, вот и все. Он прямо сказал Гонуку о том, что не сможет заняться с ним сексом, потому что херово себя чувствовал, и предложил подрочить, однако тот, проявив недюжинную выдержку (шутка ли – стоял у него колом), сказал, что не будет настаивать. Хао, расчувствовавшись, оценил его натуру джентльмена и предложил хотя бы заночевать вместе. Гонук согласился, и они провели ночь, прижимаясь друг к другу чисто платонически. Упущенное они еще наверстают, а вот то, что Ханбин счел, будто у них была близость, пускай даже и облек это в малоприятную злую форму, Хао, безусловно, крайне порадовало. Измученное постоянными терзаниями сердце истрактовало это по-своему и сочло проявлением безусловной, инстинктивной ревности, которую его бывший партнер испытывал, как бы ни отрицал. Хоть он и закатил глаза, стоило старшему упомянуть это в утреннем споре, Хао ощутил, что тот явственно пытался подавить свои чувства относительно произошедшего. Они встречались шесть лет, и никто не сможет отобрать у них воспоминания. В конце концов, окончательный разрыв скажется не только на их привычном мироздании, но и на окружении. За эти годы они успели обзавестись как общим бытом, так и компанией пусть немногочисленных, но преданных и близких друзей, с которыми периодически то просто списывались, то встречались и проводили вместе время, будь то кафе, щиктаны, боулинг, кино или посиделки у кого-либо дома. И что же останется коллективу, когда состоявшая прежде в отношениях пара заявит, что является отныне «он и я», а не «мы»? Смириться и принять, в лучшем случае, в худшем – избрать одну из сторон. Им при любом раскладе достанется рикошетом, даже если те постараются сохранить нейтралитет. Хао не знал, как сообщить друзьям о текущем положении дел. Прежде в их общем чате то и дело возникали самые разные обсуждения, предложения совместно посетить то или иное место или же самый обыкновенный легковесный, ни к чему не обязывавший флуд. За последние несколько недель поток сообщений чуть подспал, и отчасти потому, что зачастую сам Хао был одним из инициаторов дискуссий. Энтузиазм и общительность его несколько поиссякли в связи с эмоциональным упадком, и, конечно, не заметить этого друзья не могли. У них была своя жизнь, свои заботы, но в личных сообщениях Хао, как наиболее контактного, они аккуратно пытались узнать, что произошло. Слишком заметной была разница. Однако держать их в неведении и дальше было бы некрасиво. Честнее и правильнее было обозначить изменившийся статус, поделиться мыслями на этот счет, проговорить и, в свою очередь, получить поддержку, ведь друзья – это и есть близкие люди, это и есть семья. Настоящая и крепкая, а не та, что всю жизнь пыталась втиснуть Хао в закостенелые рамки гетеросексуальности и стыдилась проявлений его истинной натуры. Ханбин не имел ничего против того, чтобы сообщить друзьям об их расставании (конечно!), но не считал правильным делать это на праздновании дня рождения одного из членов их компании, куда они были приглашены. По его мнению, с объявлением следовало бы повременить, а на встрече сделать вид, словно ничего не поменялось. Хао был в корне не согласен, заявив, что таким малодушием Ханбин лишь оскорбит чужое доверие, не ступая при этом за порог собственного комфорта, ведь в противном случае ему придется оправдываться и раскрывать свою нелицеприятную сторону. Уж если рвать, то безжалостно, уж если поверяться, то с предельной искренностью. Так и не придя к консенсусу, они отправились на празднество, устраиваемое в домашней обстановке в кругу самых близких друзей. В кругу их небольшой компании, в общем-то, состоящей из пятерых человек: Хао, Ханбина, самого именинника по имени Джиун, а также Рики и Тэрэ. Джиун был самый старший – ему исполнялось 34; он работал в архитектурном бюро, и несмотря на свою почти актерскую красоту, был холост по причине интровертности. Шэн Рики, холеный, всегда державшийся с глубоким чувством собственного достоинства, трудился на благо семейного ресторана класса люкс, однако не был забалованным барчуком (больше, чем могло было быть). Он также был холост, но причиной тому был конкретный человек – Джиун. Последний не спешил давать надежду на что-то большее, чем просто дружба, а Рики постиг поистине буддийский дзэн в своих чаяниях относительно их отношений. Тэрэ был вне всех этих амурных хитросплетений и личное счастье обрел в сочинении и исполнении песен. Вечерами он подрабатывал в ресторане семьи Шэн, наигрывая на фортепиано незатейливые мотивы, будь то джаз или блюз, а днем предавался собственному творчеству. Разношерстность их компании никогда не ощущалась чем-то критически непримиримым и только подкрепляла взаимный интерес. Начало вечера проходило на несомненно позитивной ноте. Как подобало собранию «отчаянно стареющих», ну, то есть, тех, кому стукнуло за тридцать, присутствующие по большей части обсуждали работу, коллег, пошатанное здоровье и свой скромный список увлечений, на которые хватало сил после трудовых будней. Хао смеялся с шуток Тэрэ, живо рассказывал о каких-либо курьезах, происходящих на его работе, безобидно подтрунивал над Джиуном и решительно никак не взаимодействовал с Ханбином. Последнее мог бы не заметить любой, но только не Рики. В компании они с Хао были ближе всех, и потому тот прежде остальных уловил перемену в поведении лучшего друга. Тот мог сколько угодно демонстрировать непотопляемый оптимизм и беззаботность, однако слишком очевидно было то, что изнутри его снедало что-то личное и очень сильное. – Не расскажешь, что случилось? – один на один негромко поинтересовался Рики, улучив момент. Хао пространно улыбнулся: – Как раз собирался. Кстати, не поможешь? Они выходят с кухни с несколькими бутылками охлажденного пива, и Рики, как бы невзначай, в соответствии с данной ему задачей, бросил небольшую вводную реплику, осведомляясь, не произошло ли что-нибудь. Хао чуть помолчал, выдерживая театральную паузу и привлекая тем самым всеобщее внимание, после чего совершенно будничным тоном объявил о том, что они с Ханбином больше не пара. Повисшая тишина его ничуть не смутила, по крайней мере, внешне он держался с прежней невозмутимой полуулыбкой, расставляя бутылки на небольшом столике. Друзья же пытались подобрать слова, потому что, понятное дело, ситуация была не из рядовых. – Но... как, почему? – только и смог выдать немало удивленный Тэрэ. – Это отличный вопрос! – Хао издал громкий смешок. – Один я на него, к сожалению, не отвечу. Подключайся, Ханбин-и. Расскажешь нам всем. Взгляды присутствующих переметнулись к нему, отчего он невольно нахмурился, не разделяя желания бывшего партнера устроить из их разрыва шоу, достойное Кардашьянов, чье реалити так нравилось старшему. – Я считаю, что не стоит выносить личную жизнь на всеобщее обозрение, – произнес он спокойно, но предупреждающе, однако Хао на это лишь покачал головой с самым непринужденным видом: – Нужно уметь отвечать за свои поступки, любовь моя. Признавать проебы. – Кхм, вы можете нам ничего не... – попытался было вставить свое слово Джиун, желая сгладить наклевывавшийся конфликт, но Хао был неумолим: – Нет, ребят, с нашей стороны будет правильным рассказать все честно, без прикрас. Но раз уж Ханбин-и не хочет говорить, это сделаю я. Как взрослый, – отметил он с иезуитской улыбочкой. – Собственно, старая как мир история. Мне изменяли на протяжении... Напомни, пожалуйста, какого времени? Ах, вспомнил – на протяжении полугода! Охуеть можно, правда? Он словно бы вел театральный монолог – так гладко лился текст, обраставший все новыми подробностями. – Но и это еще не все, что бы вы думали. Человек просто взял и поставил меня перед фактом, что он меня больше не любит. Растер и выплюнул, как будто мы повстречались пару месяцев. – Хао, заканчивай, – Ханбин предпочитал игнорировать то, как на него, в свете новых подробностей, начали смотреть, однако попустительствовать дальнейшему срыву масок ему не хотелось. – Ты и так сказал слишком много. – Нет-нет-нет, еще не прозвучало главное, – Хао и не думал останавливаться в своем разоблачении. – Меня не просто бросили, ребят. Мы теперь живем втроем – я, Ханбин-и и его мелкая блядь. Я, кстати, просто в ахере от того, на кого меня променяли. Ханбин, усиленно подавляя злость, мог терпеть выпады в свою сторону, но трогать Мэттью не позволил бы никому, в первую очередь, Хао. – Не смей говорить о нем так, – процедил он, чем лишь сильнее взвил огонь, охватывающий его оппонента. – Слушай, я буду говорить о нем так, как сочту нужным! Пусть все знают, что ты не только изменщик, но еще и любитель малолеток. Ему, блять, девятнадцать! – Вы меня извините, что вмешиваюсь, – подал голос Рики, все еще несколько ошарашенный, как и остальные, – Но это... Полный пиздец? Ханбин-а… Приводить домой любовника..? – Это касается только меня и Хао, – весьма жестко отрезал Ханбин. – При всем уважении, Рики-хен. Есть целая уйма нюансов, обговаривать которые сейчас я не собираюсь, потому что это лишнее. В отличие от Хао, кстати, у меня есть понимание уместности или неуместности того, что говорить. – Котик, но разве я хоть в чем-то солгал? – невинно захлопал ресницами Хао. – Нет, извини, тебе же сейчас нравится другое обращение – «папочка». Ребята спросили – я ответил. Он ужасно не хотел поднимать эту тему, – с усмешкой сказал он, обращаясь ко всем. – Но, по-моему, лучше говорить прямо, чем замалчивать, утаивать и вести двойную жизнь. Да, папочка? Облитый ушатом справедливых обвинений, Ханбин стоически держался, дабы не уподобиться бывшему и не вовлечься с ним в пустую перепалку. Хао взирал на него с вызовом, будто бы всеми силами пытался задеть и вывести на эмоции, потому что неразделенное ни с кем отчаяние ощущалось невыносимо тяжелым грузом, камнем, тянущим на дно. Он намеренно завел тему при всех, намеренно посвятил друзей в грязные подробности их закулисья, потому что иначе достучаться до Ханбина у него не было возможности – тот не подпускал к себе и близко и сводил взаимодействия к минимуму. Однако дать негативную реакцию значило разжечь новый виток ругани, а делать это прилюдно, да еще и на чужом празднике, не следовало уже хотя бы по этическим соображениям. Пусть разоряется Хао, эмоции над которым превалировали гораздо чаще здравого рассудка. «Лучше сдохнуть, чем быть бессердечным» – принцип, которым старший руководствовался во всем. – Хао, сейчас не время и не место, помни об этом, пожалуйста, – холодно проговорил Ханбин. – Не было нужды трясти перед всеми грязным бельем. – Мы все равно бы узнали, – Рики, мало-мальски выступавший регулятором конфликта, занимал сторону Хао по умолчанию, и потому моментально сделался по отношению к Ханбину более предвзятым. Впрочем, абсолютное большинство сочло бы поступок последнего непростительным предательством, каким бы невыносимым как партнер ни казался Чжан Хао. – Я просто в шоке. Думаю, как и ребята. Тэрэ и Джиун, присутствовавшие при всем выяснении отношений, отреагировали неоднозначно. По Джиуну, нахмурившемуся в размышлениях, вообще никогда нельзя было сказать, чтó он думал, а Тэрэ, хотя и выглядел напряженно-озадаченным, не спешил ничего говорить – вероятно, для того, чтобы ненароком не сделать ситуацию еще хуже, чем она была, и не навлечь на себя гнев какой-либо из сторон. Хао, вдруг почувствовав отсутствие какой-либо ощутимой поддержки, разочарованно покачал головой и, резко развернувшись и бросив краткое: «Пиздец», направился на кухню. – Вы все сейчас поступаете некрасиво, – с нажимом сказал Рики и последовал за другом. Молчание было напряженным и неловким. Без стремления обвинять кого-либо, друзья просто не знали, как и что могли выразить в подобной ситуации. Паршивой, что и говорить, однако разрешимой и не смертельной. В конце концов, любовные отношения всегда были делом двух людей (у иных, конечно, и трех, но полиамория была в принципе концептом куда менее жизнеспособным), и активное вмешательство сторонних людей чаще всего лишь усугубляло ситуацию, нежели помогало хоть как-то ее разрулить. – Это абсолютно не то, что вы должны были слышать, – произнес Ханбин, понимая, что должен был, как обвиняемая сторона, держать ответ. – Джиун-хен, извини, что мы испортили тебе вечер. Я не думал, что он решит вылить все на вас. Джиун чуть махнул рукой, мол, какие уж тут могут быть обиды. Он не брался давать какую-либо оценку случившемуся, потому как считал, что его друзья, как взрослые люди, порешают все сами и без его непосредственного участия. – Если расстались, значит, у тебя были на то причины, – произнес он с присущей ему невозмутимостью. – Хао, как перебесится, тоже это поймет. – Все было бы проще, – Тэрэ вздохнул и потянулся за одной из стоящих на столике бутылок, – Не живи вы до сих пор вместе. Вы же продолжаете видеть друг друга каждый день. Не по-человечески это как-то. Ты бередишь ему рану, а он цепляет тебя. Для твоего же спокойствия вам нужно утрясти ситуацию как можно скорее. – Я уже ставил вопрос ребром, – отозвался Ханбин, устало потерев переносицу двумя пальцами. – И в обоих возможных вариантах Хао кормит меня «завтраками». Я и сам уже хочу съехать, вы бы знали, но он постоянно оттягивает этот момент. – Потому что он тебя любит. Вот только Ханбин уже давно не питал того же. Поначалу, еще когда он только-только познакомился с Мэттью, совесть подспудно давала о себе знать, напоминая о том, что каким бы Хао ни был, измена – это низко, некрасиво, неэтично. Он всеми силами старался заглушить ее несмолкаемую от дня в день проповедь, но с тем лишь больше старался оградиться от нелюбимого партнера, ведь, как известно, с глаз долой – из сердца вон. Он даже пару-тройку месяцев по вечерам активно посещал спортзал, абонемент куда он возобновлял не слишком-то часто – и ему нравилось восхищение Мэттью, слабого, неспортивного, его силой воли. Примерно тогда же совестливость его начала притупляться, потому что новый любовник давал ему куда больше впечатлений, а физическая активность позволяла не думать о (не)правильности своих поступков хотя бы на время тренировок. Затаптывая малейший росток сожалений, он убеждал себя в том, что с неопределенностью должно быть покончено – и однажды он проснулся с мыслью, что чувства к Хао безвозвратно ушли, словно их и не было. Осознавать это было странно, даже пугающе, но одновременно он ощущал, что происходящее – естественно и правильно. Не было ничего шокирующего в том, что люди сходились, расставались, находили новых возлюбленных, мирились и ссорились. Таков был взрослый мир, стремительно менявшийся каждый новый день. И коль скоро фундамент их миропорядка ссыпался каменной крошкой, значит, стойкость и крепкость его были мнимыми. Привычное порой должно разрушаться, дабы привнести в жизнь новое. Нельзя было сказать наверняка, что оно окажется лучше прежнего, но Ханбин был тверд в своих суждениях – и устоявшимся отношениям с Хао он предпочел сладость и трепет привязанности к Мэттью, который дарил ему настоящее счастье. Кто бы осудил его за желание обрести тихую гавань с эмоционально-стабильным партнером? Делало ли его плохим человеком то, что к бывшему любовнику он вынужден был относиться не слишком-то хорошо, в то время как к нынешнему проявлял всю копившуюся в нем заботу? – Это он? – спросил Джиун; на заставке у Ханбина, чей лежавший на столе телефон маякнул новым сообщением, стояла фотография Мэттью, который, ярко улыбаясь, держал на руках комочек по имени Бинни. Он чуть помолчал, не сводя глаз с экрана, а затем заметил: – Хорошенький... очень. – Ого, Джиун-хен проявил толику внимания кому-то, кто не его бесконечные схемы и чертежи? – не преминул поддеть друга Тэрэ. – Не пали контору, – хмыкнул тот. – Для остальных я – бесчувственный сухарь. Упомянутые «остальные» в то же время вели на кухне разговор куда более личный и отчаянный. Хао, сидевший на единственном стоявшем в комнате стуле, куривший, сдерживавший нервные смешки, делился с Рики подробностями малоприятного сожительства; он говорил о периодическом скрипе кровати, слышимом сквозь не самые толстые стены, о шумном питомце, чей звонкий лай на задверные шумы порой злил до зубовного скрежета, о доме, который за несколько недель стал чужим. Умалчивал он о главном – о полных любви взглядах Ханбина на свою пассию, теплых, по-настоящему нежных. Несмотря на все неудобства, что мальчишка причинил, он готов был заботиться о нем, помогать ему, и чем бы ни были продиктованы эти его устремления, его слова любви были не пусты. Как это могло не ранить Хао, которому прежде он обещал быть рядом, что бы ни случилось, а ныне легко променял на другого? – Тебе нужно съезжать, – озвучил Рики простую истину, которую поддержал бы любой здравомыслящий взрослый человек. – Мне? С хера ли мне? Почему не ему? – Тебе будет комфортно спать в постели, в которой они трахались? Меня бы передергивало от омерзения. – Кровать можно сменить. Ну, или хотя бы матрас. – Ну где же твоя гордость, в самом-то деле? Рики даже всплеснул руками от искреннего недоумения. Хао, которого он знал, перебил бы всю посуду, оттаскал бы разлучника за волосы, устроил бы в доме настоящий погром, а затем собрал бы свои вещи и с нерушимым чувством собственного достоинства хлопнул дверью, оставив бывшего и его зазнобу на пепелище, дабы омрачить всю их глупую радость. Хао, которого он знал, со вкусом и с шиком отомстил бы, так, что Ханбин осознал бы, кого потерял, когда тот полностью ушел бы из его жизни. Он позволил бы Ханбину унижаться, засыпать его звонками, цветами и подарками и не давал бы и малейшего шанса на воссоединение. Но на деле же выходило, что это Хао был тем, кто готов был ползать в ногах, стирая колени в тщетных мольбах вернуться. Любовь смешна и зла. И столь же беспомощна, как его, Рики, собственные чувства к Джиуну. – Если б я только, блять, знал, – с сожалением выдохнул Хао, соприкасаясь лбом с гладкой поверхностью кухонного стола. – Я люблю его. Не представляю, как смогу жить без него. – Но ты живешь не с ним. Не только с ним. Вас трое. – На память не жалуюсь, но спасибо, что напомнил. – Просто не понимаю, на что ты надеешься? На то, что он поюзает эту малолетку, а потом вернется к тебе? И ты... примешь его? Хао фыркнул со смеху, однако по существу сказать ему не было, потому что да, именно на это он и надеялся. Да, принял бы. Если бы Ханбин только повинился перед ним и думать забыл про Мэттью, он проглотил бы всю ту обиду, что ему нанесли. Будь ему шестнадцать, он тотчас отвесил бы пощечину тому, кто смел бы оскорбить его неверностью. Но ему тридцать два, и помножив жизненный опыт надвое, он научился ценить имевшееся. Впрочем, будь это кто угодно, кто не Ханбин, он повел бы себя, как в бурной, трепетной юности. Но коль скоро то был Ханбин, он не мог сохранять трезвость ума. Телесную трезвость, впрочем, тоже: ведя беседу, он то и дело прикладывался к бутылке пива, и, покончив с одной, взялся за следующую. Он любил выпить, однако не всегда позволял себе эту слабость – ведь алкоголь калориен, да и едва ли ему хотелось выглядеть наутро опухшим. Но чем дальше, тем сильнее ему становилось плевать, и потому он захмелел – достаточно для того, чтобы начать во всеуслышание ныть о своей сломанной судьбе. Таким его застал Ханбин, все это время беседовавший с друзьями в зале на всевозможные отвлеченные темы: превратности любви всегда лежали вне круга их интереса, да и, не будучи излишне сентиментальными, они предпочитали обсуждать нечто не столь острое. – Ханбин-ааа, – развязно и весело воззвал Хао с кухни. – Ханбин-а, ну где ты? Взял и оставил меня! Если ты не придешь, я обижусь! – Думаю, ему нужно отдохнуть, – сухо заметил Рики, встретившись с Ханбином в дверном проеме. Он всем видом давал понять, как сильно осуждал адюльтеры, однако нескрываемое его неодобрение последнего едва ли трогало. – Хао, нам пора, – сказал он, подходя к старшему. – Твои две бутылки? И так развезло? – Потому что он ничего не ел, – вновь послышался укоряющий голос Рики. – Мог бы и заметить. – Я ему не нянька. – Верно! – неожиданно бойко среагировал Хао. – Он подтирает сопли своему пиздюку. – Так ему и лет сколько, – отчего-то не удержался от подначки Ханбин, подавляя раздражение. – Ты старше, так будь умнее. Хао не смог бы снести этого и не будучи пьяным, однако сейчас его охватила вспышка слепой, сокрушительной ярости. – Старше, блять? Старше, ты говоришь? – вскричал он, резко встав со стула и схватив Ханбина за лацканы рубашки. – Я, блять... Повтори, что ты сказал! – Хотя, – спокойный внешне, Ханбин сжал тонкие запястья, отстраняя от себя и с силой встряхивая их обладателя. – С кем я говорю? С человеком, который не перерос период подростковых бунтов? Хао посмотрел на него опустошенно, растерянно, не найдясь с ответом. Его ноги вмиг стали ватными, и только быстрая реакция Ханбина, подхватившего его, не дала ему упасть. Он обмяк в руках младшего, позволив вывести себя в прихожую, не глядя, ступил в свои лоферы и объятиями попрощался с друзьями, которые отнеслись к чужим проблемам с безусловным пониманием. Ханбин отпустил его, стоило лишь выйти за порог, поэтому до машины Хао добирался своим ходом, и долгие эти пару минут показались ему вечностью. Еле переступая, он влачился следом за своим не слишком-то радушным проводником, а сев в машину, почувствовал себя настолько дерьмово, что его охватила тоска, которую он просто не вынес бы больше на своих хрупких плечах. – Ханбин-и, – тихо окликнул его он, не поднимая головы. – Не бросай меня. Я без тебя не могу. – Это пройдет, – Ханбин вел мягко, держа на руле одну руку, но смотрел, неотрывно, только на дорогу. Вождение ночью, даже при ровных дорогах и хорошем освещении, заставляло быть в разы сосредоточеннее, чем при поездках днем. К тому же, за последние дни он неоднократно подлавливал себя на том, что непроизвольно чуть щурился, вглядываясь вдаль. Что ж, вероятно, сказывалось общее физическое напряжение, а может, пора было подбирать очки. Он остановился на светофоре, хотя переходить дорогу никто не собирался, и в этот момент Хао вдруг подался к нему и, устроив обе ладони на его щеках, притянул к себе за поцелуем. Он сделал это из отчаянности, из неудержимой, неугасаемой любви, из желания быть рядом до конца дней, и всю эту страсть он стремился излить так, чтобы Ханбин на нее отозвался, чтобы в нем вновь зажглась хотя бы искорка тех чувств, что были в нем прежде. Он плакал, всхлипывал, исходил мелкой дрожью, пока целовал возлюбленного, пока буквально вталкивался влажным языком в его рот. Он ощущал, как крепко Ханбин пытался удержать его, оттолкнуть, но оттого действовал лишь настойчивее, не отрываясь даже когда до него начали доноситься сдавленные возмущения, тонувшие в запале чувств. – Сдурел? – первое отчетливое, что услышал Хао после своего непродолжительного порыва. – Сядь! Ханбин все-таки сумел прервать его, и теперь всеми силами избегал любого, даже малейшего зрительного контакта. Он резко вдавил педаль в пол, и машина рванула с места, отчего салон наполнился свежим ночным воздухом из полуопущенного стекла, а висящий на зеркале небольшой брелок в виде лисенка из фетра – должно быть, безделушка, подаренная Мэттью – совершил несколько дерганых сальто. – Не делай так больше, – резко сказал Ханбин, наконец, отойдя от обращенного к нему столь внезапно пыла. – Мы расстались. Расстались, блять, понимаешь? «Нас» больше нет. Я ничего к тебе не испытываю. Жду того дня, когда мы разъедемся, потому что, клянусь, я больше не выдержу. Молча выслушав все произнесенное, Хао ссутулился, сжался на своем месте и отвернулся к окну. Биение его почерневшего от горя сердца заглушали рыдания, которыми он беззвучно захлебывался, обхватив голову руками.