To Crouch [К Краучу/Пресмыкаться]

Здравствуй, сын, Я озаботился вопросом дополнительных предметов, которые появятся в следующем учебном году. Считаю необходимым для тебя изучение всех пяти дисциплин, несмотря на возражения профессора Флитвика и профессора Дамблдора. Ты должен вырасти достойным специалистом, разбирающимся во многих областях, и жаль, что в мое время у меня не было такой прекрасной возможности. В истории Хогвартса было всего несколько подобных прецедентов, и ты должен гордиться, что запечатлеешь в ней свое имя. Я получил одобрение Отдела Тайн на использование тобой маховика времени, однако все еще сомневаюсь в серьезности твоего отношения к столь опасному прибору. Возможно, мы найдем другой способ решить проблему перекрывающегося расписания.

С наилучшими пожеланиями, Твой отец.

Со времен громовещателя, полученного на первом курсе, его отец не писал ему, и Барти был удивлен. Он положил письмо рядом с бланком, который ему дал профессор Флитвик, и снова перечитал список доступных к выбору предметов. Ничего не изменилось: маггловедение, нумерология, древние руны, прорицания и уход за магическими существами. И как ему изучать их все сразу? Барти, Джон и Уолт тянули со сдачей до последнего: Барти, потому что ждал письмо от родителей, а Джон и Уолт — за компанию, чтобы подстроиться под его расписание. Но теперь это не имело смысла, раз ему придется взять все предметы. — Я же говорил, он сумасшедший, — хмыкнул Уолт, глядя, как Барти в отвратительном настроении расставляет галочки напротив всех предметов. — Это же невозможно. Они сидели за круглым столом в гостиной, пока большая часть учеников Хогвартса прохлаждалась во дворах или около озера. Башня нагрелась от жары, и открытые окна не спасали от высокой температуры — внутрь не задувало даже хилого ветерка. Ребята сидели в тонких футболках и брюках и все равно парились. — Ну, а ты что тогда возьмешь? — деревянно спросил Барти. — Уход за магическими существами, так и быть, — Уолт поставил размашистую галищу. — И прорицания. — Прорицания? — прыснув, Барти подкатил глаза. — Эту дурость? — Дурость — не дурость, а утки похорошели, — глубокомысленно изрек Уолт. — Чего? — одновременно спросили Барти и Джон. — Какие еще утки? Уолт вздохнул так, будто его окружали непроходимые дураки, а потом стрельнул глазами на лежащий неподалеку альбом Ванессы Ваблатски несколько раз. — И ты собираешься ради нее, — какой-то утки — тухнуть на гаданиях? — неверяще уточнил Барти. — Нет, просто предмет легкий, — усмехнулся Уолт. — А ты что выбрал, Джон? Джон грыз кончик пера и посматривал на лист Уолта, запущенные в волосы руки перебирали и путали рыжие пряди. С летом он снова оброс конопушками, как в краску обмакнутый. — Наверное, то же, что и ты. И еще руны: звучит, вроде, интересно… — Фу-у-у, три предмета! Заучка! — закудахтал Уолт. — Эй, у Барти вообще пять, — парировал Джон. — А меня никто не спрашивал, — буркнул Барти, щипая его за ухо. — Все? Идем к Флитвику? Ему было интересно, что выбрали другие его одноклассники и однокурсники — например, Регулус или Аксель. «Не удивлюсь, если Рега тоже заставили взять пять» — подумал Барти, спускаясь по длинной винтовой лестнице, — «Хотя нет, маггловедение ему точно бы не разрешили учить». У кабинета декана они столкнулись с Пандорой, также сдавшей ведомость в последний момент. — О, какие люди, — протянул Уолт прежде, чем кто-то успел нормально поздороваться. — Так что ты там выбрала? Пандора махнула длинными косами, с каждым днем белеющими на солнце, и вздернула нос: — Руны и нумерологию. А вы? Уолт и Джон поделились своими выборами, но Барти решил немного приврать: чем меньше людей пока знает об учебной трясине, в которую его угораздило угодить, тем лучше. — Руны, нумерологию и маггловедение, — он спрятал листок за спиной. — Маггловедение? — снисходительно переспросила Пандора. — Бесполезнейший предмет. Прости, Джон. — Ничего, — еле слышно ответил он и открыл тяжелую дверь. Профессор Флитвик похвалил их за выбор и с толикой печали посмотрел на Барти, ничего дополнительно ему не говоря. Расправившись с одним из последних дел в этом году (почти все экзамены были сданы), они отправились в Главный двор, чтобы в очередной раз полюбоваться озером. По дороге Барти, не найдя лучшей темы, вновь насел на Уолта с расспросами: — С чего ты решил взять прорицания? Ты же ненавидишь Ваблатски! — Во-первых, не ненавижу, — низкорослый Уолт вздернул лицо и скорчил ему рожицу. — А просто достаю. И на прорицаниях у меня будет еще больше возможностей это делать. — А во-вторых? — Ты видел ее? — Естественно, блин, видел, — не понял Барти. Уолт снова сделал непонятный жест. Они вышли на улицу, и гробовая тишина замка сразу сменилась гомоном людей и щебетом птиц. Кто-то играл в Плюй-камни, какие-то первогодки леветировали и швыряли друг в друга горки осыпавшихся с деревьев белых цветов. — Она же красотка, ты слепой? — Уолт опять прибег к неопределяемому языку жестов. — Она выше меня, — вставил Джон. — И все еще противная. Барти мысленно сравнил Ванессу с профессором Беллами. Ванесса была самой высокой в их классе, если не на курсе — пока, как сказал им Уолт —, ее волосы тоже были длинноватыми, как у Пандоры, но гладкими и иссиня-черными, а лоб прикрывала прямая челка. Черты ее лица были гораздо крупнее и живее кукольных ирисовых, скулы с подбородком — резче, а темно-карие миндалевидные глаза пронзали насквозь морозным холодом. Ничего хорошего, по мнению Барти. Так он им и сказал. — А тебе все что не Беллами — то ничего хорошего, — поддел его засопевший Уолт. — И что? —Барти использовал железный аргумент. — И все. Джон, проницательно потушивший нарастающую ссору, сменил тему на планы на летние каникулы, и они переключились к жалобам на свои семьи. Уолт не хотел два месяца слушать плач маленького ребенка и надеялся на неделю в Лондоне у сестры-магглы; Джон все лето должен был просидеть в Манчестере, но это время он собирался потратить с пользой — выучить новые песни или даже придумать свои. А Барти собирался немагическим образом спасать Кэмпбелла, только помалкивал об этом. Остаток триместра пролетел буквально за секунду. Барти закрыл все предметы на отличную оценку, и его друзья тоже далеко не отставали. Он смирился с отстутствием совы-кошки-жабы и все меньше гонял Патрика, предпочитая лишний раз погладить животное — такая возможность представится еще не скоро, их домашняя сова не терпела ласки. За несколько дней до прощального пира Барти наведался в библиотеку, сдать все прочитанные и непрочитанные книги. Дотащив тяжелую стопку до стойки мадам Пинс, он расписался под ее соколиным надзором и пошел на выход. Пальцы прошлись по корешкам томов, к которым не прикоснутся до следующей осени. Напевая под нос мотив, сочиненный Джоном, Барти пружинисто рассекал коридор, когда его окликнул какой-то мальчик. — А? — Барти встряхнул так и не отошедшие от тяганий тяжестей руки. — Что надо? Мальчик широко и чуть озорно улыбнулся, шагнув ближе. И оказался совсем не мальчиком. Волосы Ирис Беллами были едва ли не короче, чем у Барти, волнясь в разные стороны и делая лицо выразительнее, острее. Без них, а так же без объемного платья она казалась совсем тонкой и маленькой. Барти проморгался, осоловело пялясь на лиловые брюки из льна и белую майку без рукавов — полностью белые символы сливались с розоватой кожей. — Профессор?.. — одними губами обратился он к ней. — Что с вашими волосами? Она засмеялась и активно встрепала русые перышки. — Захотелось небольших перемен, вам не нравится? Барти не мог сказать однозначно да или нет. Он привык, что красивыми у женщин считались длинные волосы, но Ирис и без них была красивой. Только по-другому. — Н… мне нравится. Просто непривычно. — Он огляделся: коридор был по прежнему пуст, но он все равно снизил голос до шепота и приставил руку ко рту. — Это из-за проклятия? — Нет, — она махнула в сторону ближайшей лестницы, и они пошли туда. — Это мое собственное желание. Давно хотела избавиться от них, знаете ли. — Извините, — Барти не смог оставить любопытство неудовлетворенным. — Ваша рука… уже все ведь побелело? Ирис посмотрела на свою руку, будто впервые увидела на ней что-то, чего там не должно было быть. Они шагнули на ступеньки, и первая же провалилась под ногой Барти, обрекая его хвататься за перила, чертыхаться и извиняться за грубости. — Нет, еще осталось немного черного, — как ни в чем не бывало сказала Ирис, когда они преодолели половину лестницы. — Но я вам не покажу. — Поч… а, — Барти залился краской и зачесал висок, надеясь прикрыть полыхающие уши. — Как много? — На пару дней, — равнодушно пожала плечами Ирис. — Ну, мне направо. До встречи на пире? — До свидания, — рассеянно сказал Барти, остановившись на перекрестке и глядя вслед уходящей мальчишеской спине. Набравшись смелости, он окликнул ее: — Погодите! «Другого момента не будет — пара дней, какой пир?» — ругал он себя, ее, всех и вся. На ходу она обернулась, но он уже бежал за ней, сжимая зубы, чтобы не дрожали губы, и вытягивая руки. Врезавшись в спину, обхватил узкую талию и вжался лицом в тонкие птичьи косточки между шеей и плечом. Цветочный запах забился в нос и легкие, Барти зажмурился и стиснул ее, что было сил, перерабатывая молниеносные секунды в долгосрочные воспоминания. Девушка пискнула и с неожиданной силой вырвалась, разворачиваясь и на лету выхватывая палочку: — Ступефай! Барти подлетел в воздух, и его отбросило далеко назад, больно прикладывая по спине и выбивая весь цветочный воздух. И без браслета бывшая мракоборка сохраняла постоянную бдительность. Она свела тонкие брови и поджала губы, одергивая майку и неприятно ежась. — Никогда так не делай! — строго отчитали его, пока он неуклюже поднимался. — Минус пять очков с Рейвенкло за несоблюдение субординации. — Извините, — он попятился назад, пряча лицо и срываясь на бег. — Извините! Мне очень жаль! Барти бежал, пока легкие не перестали сокращаться, а ноги не закаменели, но и тогда они не оставляли попыток двигаться, уноситься от стыда. В ушах стоял белый шум, глаза заволакивала неясная пелена. Он всерьез задумался над тем, чтобы пойти утопиться в озере — спрыгнуть с крыши не хватило бы смелости, к тому же озеро красивое. Но просто отсиделся под Деревянным мостом до тех пор, пока над ним не собралось вечернее облако комаров. — Я думал, тебя библиотекарша сожрала вместо десерта, — поприветствовал его Уолт в гостиной. — Почему именно десерта? — огрызнулся Барти. Сидящий неподалеку Винни поперхнулся булькающим смешком. Уолт оставил шутку без пояснений, сразу перейдя к личному: — Че грустный? — Я не грустный. Просто не хочу домой. — Я тоже, — он протянул ему кулак. — Все будет нормалек, не последний раз встречаемся. Барти отбил кулак и рухнул на пол, прислоняясь спиной к его ногам и вытягивая свои под кресло Винни. «Что-то в последнее время слишком много секретов» — устало подумал он, кладя затылок Уолту на колени. Проходящие мимо Ванесса и Женевьева, обе в брюках, переступили через него, а первая еще и смерила надменным взглядом, дескать, чего разлеглись посреди дороги, голубки? И Уолт сразу его спихнул. В день пира замок украсили цвета Гриффиндора, занявшего по очкам первое место. Благодаря старшекурсникам, попашимся ночью неподалеку от Гремучей ивы, Рейвекло сместили на последнее место без шанса на реабилитацию. Барти в ускоренном темпе искал по всей башне потерянный скарб, перепроверив коробку ничейных вещей несколько раз. Он хотел закончить с этим до ужина, но еще больше хотел сходить к профессору Беллами и повторно извиниться за случившееся — с того момента они пересеклись лишь раз в столовой, и тогда она прошла мимо, не заметив его. — Ты куда? — спросил Уолт у навострившегося на выход Барти. — Пир совсем скоро. — Я вспомнил, где мог оставить… кое-что. Приду сразу на пир. — Ладно, иди, — Уолт захлопнул свой чемодан и защелкнул замки. — Мог бы и сказать, что потерял. Вдруг мы видели — да, Винни? Винни согласился, но Барти ушел быстрее. Красные флаги повсюду подбеживали его, он даже подпалил один, остужая взвинченность, но сразу потушил. Походив туда-сюда перед кабинетом защиты от Темных искусств, он постучался — и ему никто не ответил. Просунутая внутрь голова обнаружила звенящую пустоту. «Наверное, она у себя» — подумал Барти, нетвердо приближаясь к полукруглой лестнице. Там он еще немного постоял, считая сначала до десяти, потом до тридцати, занося и убирая руку и повторяя придуманные заранее слова: «Здравствуйте, профессор, я бы хотел еще раз извиниться перед вами. Я поступил ужасно неправильно и глупо, мне очень жаль.» Он был уверен в ее прощении, однако микроскопический червячок подгрызал эту уверенность. Костяшки пальцев приблизились к дереву. Еще один вдох, еще… Дверь распахнулась, отметая его к перилам, и на площадку вышел Аксель. — Барти? — Аксель?! «Вот мы и встретились,» — закипела в Барти ярость. — «Все это время ты был там, пронырливый финский гаденыш! Запудрил ей мозги своим добрячковым прикидом!» Все стало на свои места — так ему казалось, ведь на самом деле вообще ничего не стыковалось. Он не сразу заметил, что Акселя немного потряхивало и на нем не было лица и его. — Нам надо к Дамблдору, — сипло сказал Аксель. — Срочно. — Что случилось? — забеспокоился Барти, забывая о намерениях в вечной вражде, пылающих секунду назад. — Она… оно настало, — неопределенно выразился Аксель, галопом спрыгивая со ступенек. — Что настало? — Барти беспомощно всплеснул руками. Дверь перед ним закрылась, и оттуда не доносилось ни звука. — Не должен ли кто-то остаться? Ты о проклятии? Аксель кивнул, проносясь между парт. — Нет, оставаться не надо. Нужен профессор Дамблдор. Ты знаешь, где его кабинет? — Нет, — Барти спешно последовал за ним. — Понятия не имею. Все население Хогвартса стеклось к Большому залу, и, вероятнее всего, Дамблдор был где-то на пути туда. Аксель упорно молчал, не выдавая произошедшего — скорее от шока, чем от желания в чем-либо соревноваться с Барти, но тот как всегда все не так понял и принял на свой счет. «Ну и пожалуйста» — злился он, — «Все равно при Дамблдоре расскажешь». В тайном проходе за портретом оба, каждый в своих мыслях, споткнулись об оставленную кем-то коробку. — Черт! — Барти растянулся поверх рассыпавшихся разноцветных штуковин непонятного предназначения. — Какой идиот… О, Моргана, это то, о чем я думаю? Такие салюты были мечтой Уолта — он показывал их в каталоге Зонко. И их явно не забыли: кто-то (Барти догадывался, кто), оставил коробку в малолюдном месте неспроста. Аксель ушел вперед, оставляя спутника рассматривать пиротехнические приспособления. «Я не должен допустить, чтобы эти четыре тупицы завершили начатое. Не тогда, когда Ирис в беде. Они и так завоевали первое место в гонке!» — настраивал себя Барти: — Агуаменти! Слабый поток воды опрыскал порох. Второй курс еще не проходил этого заклинания: Барти недавно выучил его, чтобы нервировать Уолта водяными выстрелами. Но спустя десяток повторений у него получилось испортить все салюты. Аксель оторвался далеко вперед, и Барти подумал попытать счастья в другом деле — найти и предупредить профессора МакГонагалл о готовящемся срыве праздника, потому что вряд ли Поттер и его команда ограничились одними фейерверками. Но высокая ведьма в черной остроконечной шляпе, повязаной красно-золотой атласной лентой, уже стояла на вершине мраморной лестницы и во весь голос отчитывала своих подопечных, пойманных с поличным. — Неужели за три года в Хогвартсе вы до сих пор не уяснили, что ваши выходки портят всем жизнь?! — Барти никогда не слышал, чтобы МакГонагалл так кричала. — Минус тридцать очков с каждого! И вы сдадите в мой кабинет все, что успели приготовить! Немедленно! С круглыми, как сикли, глазами, Барти боком прошмыгнул вниз. Если они и посмеют ослушаться, огромная часть запасов все равно испорчена. «Вот бы глянуть на их рожы, когда они поймут, что фитили не поджигаются» — злорадствовал он до тех пор, пока не вошел в Большой Зал и не увидел, что Аксель сидит за столом Хаффлпаффа, низко опустив голову, а Дамблдор у факультетских часов беседует со Слизнортом, как ни в чем не бывало. Барти сел за свой стол со стороны Хаффлпаффа, а не Слизерина, как обычно, и позвал Акселя. Тот дергано оглянулся и кивнул ему, как бы говоря, что передал все, что надо было. Когда все, исключая Поттера, Блэка, Люпина и Петтигрю заняли места, Дамблдор взошел к директорской трибуне и начал речь: — Приветствую вас, уважаемые ученики и преподаватели… — он произнес почти такую же речь, как и в прошлом году. — …С превеликим огорчением вынужден сообщить, что профессор Беллами пришлось покинуть нас до прощальной трапезы: ее дальнейшее путешествие было куда увлекательнее наших школьных посиделок, как я думаю. «Пришлось покинуть…» — ухнуло в висках Барти. «Дальнейшее путешествие…» Ученики зашептались, и он снова оглянулся на Акселя, сгорбившегося к пустой тарелки. Уолт что-то доказывал ему на ухо, Пандора с другой стороны занималась тем же самым. В конце концов Барти зажал уши и последовал примеру Акселя, возвращаясь в мир только после начала церемонии награждения лучшего факультета. — Ввиду последних событий, оставивших Гриффиндор на втором месте, нам следует сменить цвета, — он махнул рукой на часы Слизерина, полнящиеся изумрудами. — Но мы не учли еще одного события. Я хочу присудить пятьдесят очков Акселю Турунену за проявленные преданность и чистосердечие перед лицом сил, стоящих выше простых людей. Он захлопал, и зал неуверенно повторил его жест. Алые знамена сменились на желтые, на блюдах появилась еда. Без аппетита Барти ковырял мясо, так и не проглотив ни кусочка. В словах Дамблдора крылась какая-то загадка, но если бы Ирис умерла, он бы сказал об этом прямо, да? Он бы выкрасил флаги в траурный черный, как и подобает в таких случаях? — Как думаешь, куда она уехала? — спросил Уолт после того, как разгадал пароль для входа в башню. — Она говорила, что, возможно, вернется к мракоборцам, — сказал Барти, лишь бы что-то ответить. — Бред, это могло подождать одного дня. Да и не так это интересно. В комнате на кровати Барти кто-то сгрудил все потерянные им вещи, но он был настолько вымотан, что не выразил удивления. — Я понятия не имею, Уолт, — одним заходом он переложил все в чемодан и повалился на кровать. — Но ты же… Барти задернул полог и свернулся в тугой клубок, наведя перед этим вокруг себя долгосрочный щит, чтобы никто, даже какой-нибудь кот, не смогли его потревожить. Возможно, это было излишним, но зато он смог спокойно прорыдаться, душа подушку крепкими объятиями и зная, что через нее его не услышат. Сказанное директором, а также странное награждение Акселя, смысла которого не понял ни один студент, ясно намекали, что его любовь не просто собрала чемодан и уехала покорять мир. Сказать правду мог только один человек, видевший все своими глазами. Когда нагруженный поезд издал прощальный свист и застучал колесами, Барти посетовал на тошноту и вышел из купе, мрачный, как целый Запретный лес. Его и правда подташнивало, и утром некоторые отметили его болезненный вид, однако настоящей целью побега от друзей были поиски Акселя. Хаффлпаффец нашелся через половину состава: рядом с ним сидели Амелия Боунс и Томас Джордан, обсуждавшие что-то между собой, тогда как Аксель статично и отстраненно смотрел в окно. Барти сдвинул дверь: — Привет, — кивнул он Тому и Амелии. — Аксель, можно тебя ненадолго? По-видимому, за ночь к нему вернулась привычная медлительность — как под водой, Аксель оглянулся на него и несколько раз моргнул. — Да. Том убрал вытянутые ноги с прохода и пропустил его. Барти задвинул за ними дверь и отошел к перилам, тянущимся вдоль коридорных окон. Прислонившись к ним, Аксель выправил блеклые волосы и спрятал лицо; ногти на длинноватых пальцах, истыканных иглами, были обломаны до мяса. — Расскажешь? — осторожно спросил Барти. Аксель надрывно вдохнул через нос. — Она исчезла. Просто исчезла. — Как? — Барти придвинулся вплотную, чтобы лучше слышать. Рука дернулась, желая приобнять Акселя, но он счел, что это только напугает его. — Я зашел попрощаться. Утром было чувство, что надо зайти. Ну, я пришел, мы говорили о странных вещах: о жизни, о будущем. А потом мы хотели пойти на пир, но она улыбнулась и растворилась в воздухе, — его голос стал тонким и ломким. — И, знаешь, ее одежда взяла и упала на пол, когда она это сделала. Просто… пах… Он изобразил ладонями волну. Из-под волос быстро капнула мелкая слеза, перелившаяся короткой радугой, исчезнувшей меньше, чем за долю секунды. Никаких цветов, никаких прощаний. Ирис растворился в воздухе. — Как думаешь, где она? — горло Барти сдавилось со всех сторон. — Не знаю. Нигде, — Аксель шмыгнул носом и протер глаза тыльной стороной руки. — Надеюсь, не в той коробке. — Ты имеешь ввиду шкатулку? Думаю, нет. Дамблдор сказал, это интересное место. — Было бы хорошо. Поезд несся по виадуку между зеленых холмов. Небо было голубым и чистым, если не считать редких облачков. Кроме стука колес ничего слышно не было. — Прости, — Барти вдруг уколола совесть. — Сначала я разозлился на тебя. Вел себя, как полный болван. Аксель пожал плечами. — Эмоции не имеют значения. Спасибо за «извини», но оно важнее тебе, чем мне. Она так говорила. — Она была очень хорошей, — у Барти тоже засвербило в носу, фантомный цветочный запах задрал носоглотку. — Да. Ладно, я пойду, — Аксель оттолкнулся от перил и легко коснулся двери. — До встречи. — Пока. До конца поездки Барти пребывал в задумчивом настроении. Постная встреча с отцом, возвращение домой и вечер прошли как в тумане. Ближе к часу ночи, когда родители не стали бы проверять, спит ли он, Барти зажег слабый свет ночника и взял перо с пергаментом. Он не мог отправить ей письмо, но никто не мешал просто написать его. Дорогая Ирис, Вы были не только лучшим профессором, но и лучшим жизненным наставником. Мы все научились у вас столькому, сколько не получали за десятилетие. Я не получал. Близость и дружба с вами была одной из лучших вещей, случавшихся со мной в Хогвартсе, пусть мы и не могли быть ближе обозначенных вами границ. Я не сразу это понял, и сильно об этом сожалею. Для вас это уже ничего не значит, а может и раньше не значило, но я правда вынес из этого ценный урок. И я бы хотел, чтобы это высокое чувство недосягаемой, легкой любви всегда шло рядом со мной, несмотря на то, что вы больше никогда там не пройдете.

Эта ночь никогда не закончится, И письма мои никогда не дойдут. ###################### ############################# Я смотрю на людей, все они рядом, И никогда не поймут, что во мне. Говорят, мысли не уберечь от яда, А то, что я хотел, получу в конце... Глубокий вдох и темнота кругом, Потому что огней больше нет. Обернутся люди и заплачут потом, Ведь потратили впустую время на ответ. Холод луны правит ночью, Мешает краски нелюбовью. Красный — серый, желтый — белый, Только нам видно, где нет иллюзий.

Дописав последнюю строчку, он положил письмо в выдвижной ящик и спрятал лицо в ладонях. Локти приятно холодил стол, уставшие глаза погрузились в темноту. Он бы и заснул так, сидя, если бы тишину, нарушаемую тиканьем часов в коридоре, не пронзило что-то еще. Оконное стекло дрогнуло от прилетевшего камушка. Барти встрепенулся. Часы продолжали тикать. «Может, послышалось?» — подозрительно подумал он, вставая и собираясь перелечь в кровать. Голубоватая пижама сочеталась с цветом постельного белья, и он уже представил, как ляжет и провалится в глубокий сон. Но с погасшей лампой стук повторился. По спине побежали мурашки. Что это? Вернувшийся на мгновение дух, призванный письмом, или чья-то дурацкая шутка? На улице не было ни души, и даже фонари уже не горели. Метнувшись к окну, Барти поднял створку и высунул голову: внизу стоял Кэмпбелл и широко, во все зубы, ему улыбался. — Здорова, старина, — негромко сказал он. — Прогуляемся?

КОНЕЦ ВТОРОГО ГОДА