Луны кусок

Ладонь Лили казалась очень холодной. И сама она — так мало эмоций, Бродяга назвал ее как-то в разговоре отмороженной… хотя я чуял, что она не совсем равнодушна. Что-то ее тревожит. Или упоминание Джеймса приводит ее в замешательство. Я наблюдал, как длинные темно-рыжие пряди одна за одной скатываются с ее плеча и собираются вместе почти у самой ее лодыжки, когда Лили наклонилась, опираясь на мою руку, чтобы обуться. — Поттер уже придумал тысячу способов меня уничтожить? — хмыкнула она, выпрямившись. Пришлось отпустить ее пальцы. — Ну-у, он в процессе. А тебе, я смотрю, доставляет удовольствие его доводить. Не боишься перегнуть палку? Лили посмотрела на меня со смесью жалости и удивления. — Перегнуть? И что он мне сделает? — она сверкнула глазами, и я машинально отвел взгляд. — Все самое дерьмовое в моей жизни уже случилось, Люпин. Гнев Поттера — последнее, что может меня испугать. Есть куча вещей пострашнее. Например… факт, что через год нам придется собрать манатки и освободить спальни. Вот ты знаешь, что будешь делать после школы? Я вспомнил предложение Дамблдора и свои собственные мысли о том, что оборотни не являются желанными кандидатами при трудоустройстве. И помотал головой. Лили, наверное, тоже все это понимала. — Не хочу быть взрослой, — устало выдохнула она, направляясь к крытому переходу, ведущему ко входу в замок. — Хочу курить с парнями в туалетах Хогвартса, слушать их рассказы, валяясь в кровати по выходным, и ходить на дурацкую травологию. — В мозгу вспыхнула мысль, что парням доступ к женские спальни запрещен. Значит, Лили говорила про кровати в мужских. Она невесело усмехнулась и обернулась, посмотрев на меня. — Мне кажется, что Поттер и наши с ним стычки — это тоже часть Хогвартса. Может, поэтому я не могу перестать? Или потому что он тебе нравится, и ты уже не можешь без этих коротких перепалок в коридорах, додумал я про себя. Надо было пересказать наш разговор Джеймсу, успокоить его, донести, что угроза Лили бутафорская, ненастоящая, но всякий раз я откладывал. Примерно как всякий раз я откладывал на потом необходимость сказать ему, что нельзя вести себя так с людьми. — Не знаешь, из-за чего Челси с Блэком поцапались? Она рычит на меня и толком ничего не говорит. У меня была пара секунд, чтобы решить, говорить правду или уйти от ответа. — Сириус не хотел, чтобы все знали о них. А ты фактически всей школе об этом рассказала тогда, в коридоре. — Не знаю, почему я чувствовал себя виноватым, произнося эти слова. — А-а, — без энтузиазма протянула Лили, — так они теперь вдвоем с Поттером думают, как стереть меня с лица земли? Какой смысл трахаться с девушкой, если тебе стыдно в этом признаться? — презрительно скривилась она, но лицо ее не стало менее красивым. — Погоди, а Челси-то тут при чем? Это же я рассказала, а не она. Я пожал плечами, потому что всех подробностей не знал. — Судя по всему, она задалась тем же вопросом, что и ты. Ответа на него не было, похоже, даже у самого Бродяги. Он уже несколько дней ходил хмурый, даже с Сохатым разговаривал неохотно и раздраженно отмахивался, когда тот заводил разговор о девчонках. Я так и не нашел подходящего момента, чтобы обсудить с ними существование Ордена Феникса и предложение Дамблдора. Директор сказал, что организация секретная, однако прямого указания на то, что нельзя обсуждать ее с друзьями, я в его словах не углядел. — Чего? — буркнул Бродяга, выпуская изо рта сигаретный дым. Я подошел и быстро сел на пол рядом. — Может, перестанешь общаться с нами, как с Регулусом? Сириус с силой потер лоб над переносицей и неопределенно взмахнул рукой. Обычно это означало «заткнись» и «не умничай». Еще таким жестом он отгонял надоедливое насекомое. — С Регулусом я по-другому разговариваю, — небрежно заметил Бродяга и отсалютовал сигаретой Эмили Макбрайд. Та выразительно посмотрела на него, и он подмигнул. — Если ты замутишь с ней, повторишь ошибку Сохатого, — напрямик сказал я. — Хочешь поговорить об этом? — огрызнулся Бродяга. — Или лучше обсудим, на кого ты запал? С Сохатым обсудим, а? — Так что с тобой происходит? — перебил я, потому что обсуждать эту тему, тем более с Джеймсом, не собирался. — Я не знаю, что со мной происходит, — раздельно произнес он, отточенным движением затушив окурок. — Меня бесит, что я наорал на нее. Бесит, что я теперь не могу заставить себя подойти и сказать типа «давай проедем». Бесит, что она теперь трется около Кута. Как будто я дерьмом собачьим был для нее, а не… — Тут он запнулся, сжал зубы и замолк. Верхняя губа изогнулась еще сильнее, чем обычно. Сириус на секунду прикрыл глаза и (я видел, каких усилий это ему стоило) признался: — Я думаю о ней. По утрам жду, когда она появится в Большом зале. Ну, просто увидеть, догоняешь? Черт, да я просто скучаю по ней, — тихо добавил он. Вот и Бродяга влюбился. Никто из нас не верил, что когда-нибудь это случится. Я так точно не верил. Он всегда был свободным. Во всех смыслах. А любовь, какой бы желанной она ни была, откусывает кусок твоей свободы. Начинаешь думать не только о себе. — А, еще умер очередной член моей семьи, от которого не хотелось блевать, — сообщил Бродяга уже будничным тоном. — Дядя Альфард. Вот почему подыхают нормальные люди, а всякое говно типа моей мамаши продолжает жить? Я счел этот вопрос риторическим и вернулся к предыдущему: — Почему ты не помиришься с Челси первым? Зачем вообще скрывать, что вы вместе? — Потому что мы не вместе, — закатил глаза Бродяга, отрицая очевидное. Я поднял брови. Мне лень было даже говорить такие очевидные вещи. И он понял меня без слов: — Потому что я хочу, чтобы это осталось между нами. На двоих, сечешь? Я не хочу, чтобы нас обсуждали как Пруэтта с Макбрайд, как Сохатого и Девенфорд, как… да как кого угодно. Как Эванс с ее любовниками. Ты не знал, что их так называют? Ее и этих с седьмого. Я готов был побиться об заклад, что это определение придумал сам Бродяга. — Дай закурить, — Сохатый показался мне запыхавшимся. Он шлепнулся по другую сторону от Сириуса, взлохматил волосы и объявил: — Все, я избавился от этой пыльной книжонки и заодно умаслил Сьюзен. — Что ты сделал? — протянул Бродяга. А я уже догадался. — Отдал Альманах ей, — заявил безмерно довольный собой Джеймс. — Пусть развлекается.