Двое и море

Конец лета в Неаполе тянулся и тянулся, подобно каучуку, и будто не планировал отдавать свои права уже маячившей на горизонте, багряной осени. Молодому человеку, сгорбившемся над простым и довольно массивным столом, была, в общем-то, безразлична предстоящая смена сезона. Ему что лето на дворе, что осень, не давало ровным счетом ничего. Каким бы ни было время года,оно навряд ли утолит ноющую под ребрами боль, вряд ли вырежет прошлое, чтобы забыть все трагичное. Оно никогда не вернет дорогого человека. Сестра. Как много времени прошло с того момента… момента ее гибели. Челка оттенка пепла невпопад липнет к взмокшему лбу ювелира, он раздраженно отряхивает ее и перед глазами видится стройный и элегантный женский силуэт. Алессия любила платья. Сколько Ризотто себя помнит, она всегда разгуливала по Сицилии в каком-то цветастом шифоновом сарафане. Обязательно длины миди или в пол – короткие  не прельщали юную модницу. И как вишенка на торте – круглая шляпа. Сложно вспомнить какая именно, их столько было в коллекции сестры, что у Неро кружилась голова каждый раз, стоило ему еще мальчишкой забежать в ее гардеробную. Это озорство, присущее  многим в детстве, куда-то испарилось, как только мокрый от дождя асфальт окрасился кровью. В тот день, да впрочем, во все остальные дни тоже, Ризотто пообещал себе не плакать. Грустить только внутри себя, нести бремя скорби, но без слез. Так уж заведено сицилийцами. Но почему же сейчас, пристально смотря на рабочее место и отгоняя воспоминания об улыбке Алессии, глаза вдруг стали на мокром месте, вокруг все поплыло? Отчего же стали щипать глаза? Мужчина едва ли усмехнулся – очевидно, все дело в новой поставке бриллиантов, вон как переливаются под воздействием лампы, еще и увеличительное стекло усиливает эффект. Сплошная тоска. Сейчас их блеск кажется слишком фальшивым, безжизненным и невозможно холодным. Ризотто откидывается на спинку стула и смотрит в потолок – работать в такой обстановке становится невыносимым. Лучше бы он не ехал этим летом в отпуск. Лучше бы лишний раз съездил на могилу к сестре. Она наверняка истосковалась по его букетам из старого сада на окраине города. Необходимость поездки на Сицилию ощущается слишком остро, чтобы не позвонить Прошутто и не договориться о встрече.

***

– Ризотто, скажи мне на милость, ты сдурел? – высокий блондин со всей возможной спесью щелкает зажигалкой и прикуривает сигарету. – Я не знаю, что у тебя случилось и почему ты хочешь поехать к сестре именно сейчас… Ты ведь у нас конспиратор хренов, мне даже ничего так и  не рассказал про отпуск, но ты, блин, понимаешь, сейчас отпустить тебя мы не можем. Нет, нет, нет, дружище, я тебе не начальник, конечно, но как совладелец и глава пиар-отдела, могу сказать, новый сезон уже начинается. У нас в ноябре выставка, сроки горят, все горит, а ты… уедешь. Мой совет – нет. Ризотто молчит. Тут и говорить нечего – если он уедет сейчас, подведет свой ювелирный дом, свое детище, свою отраду и своих товарищей. Сквадра появилась на рынке украшений каких-то шесть лет назад, но за все время безукоризненно выполняла заказы и презентовала авторские изделия. Победы на международных и местных выставках, а также контракты с медийными личностями дали еще больший толчок к развитию и этот случай не будет исключением. Неро мотает головой в согласной жесте – сейчас рано уезжать, Прошутто прав. Однако в голове сию же минуту появляется мысль: – У меня есть пари, уверен, ты поучаствуешь. Что если я успею сделать всю работу, включая новинки, за сентябрь, максимум до конца первой недели октября, тогда ты со спокойной совестью отпустишь меня на недельку другую поехать домой? – на лице у друга возникает странная гримаса из неподдельного интереса вперемешку со смятением. И все же азарт берет верх, и блондин лукаво интересуется: – А если не вложишься в сроки, что мне тогда будет? – Ну, тогда я тебе во всех подробностях расскажу про мой отдых на Сардинии. Или, не знаю, могу прокатиться с тобой по ночному Неаполю, как ты любишь, с ветерком. Для меня что то, что это пытка похлеще средневековой, так что выбирай смело любой вариант, – обреченно выдохнув, Ризотто собирается покидать место встречи, оставив право выбора за товарищем. – Ризотто, стой, подожди, я не хотел… неправильно это все, –  по взгляду видно: Прошутто стыдно, ему кажется, он перегнул палку, слишком надавил и, скорее всего, обидел. Его и самого задевают слова, сказанные ранее, они заставили Ризотто пойти на пари, даже согласиться на такое «наказание» в случае проигрыша. Неужто, все настолько плохо, раз Неро готов даже вывернуть душу наизнанку или вопреки своему страху погонять на автомобиле? А с другой стороны, что еще мог сказать Прошутто, работать нужно тоже, сроки поджимают, столько всего нужно учесть и успеть. И друга жаль – память о сестре священна и нельзя ее обесценивать. Сигарета печально тлеет в изящных пальцах мужчины. – Прости, я так резко выразился, ты не подумай, мне не все равно на твое состояние и внутренние переживания. Я даже с этой Сардинией, черт, я же, как лучше хотел. Мне жаль, что я не смог тебе помочь. И по поводу Алессии, я очень хочу, чтобы ты навестил ее, … просто эта выставка мне покоя не дает. Так много конкурентов развелось и ведь не только отсюда, а со всей, мать его, Италии. Черт, снова я за свое! В общем, ты езжай, езжай, мы все успеем. И снова нечего сказать, не хочется говорить, только смотреть. Прошутто нервно затягивается новой порцией дыма и чуть погодя выпускает его наружу. После элегантно стряхивает пепел и затягивается еще одной порцией. Ему тоже хреново. Как много Ризотто не замечает в пучине дистимии. Компаньон ювелира и сам на себя берет неподъемную ношу. Слишком о многом молчит и слишком много остается за фасадом их дружбы. Приходится утешать себя тем, что у них чересчур плотный график для долгих и задушевных бесед и, черт его знает, может, когда-нибудь на пенсии, сидя в плетеных креслах на берегу залива, с аперолем в руке, они смогут поговорить обо всем на свете. В студенческие годы всему этому было место. Хочется еще немного откатить время назад и посмотреть на тех юношей, но пристальный взгляд собеседника не дает этого сделать. Нужно что-то сказать. Хоть что-то, чтобы бедняга не начал себя накручивать с большей силой. – Это не твоя вина. Я еще поработаю. К Алессии поеду в следующем месяце. Все успеется, спасибо за все, что ты делаешь для меня и Сквадры, – Ризотто заботливо хлопает Прошутто по плечу, совсем, как тот обычно утешал Неро во время неурядиц. Голубые глаза широко распахиваются, а сигарета так и норовит выпасть из приоткрытых губ. В ответ следует улыбка, добрая, искренняя, но малость вымученная. Так седовласый улыбается только самым близким. Прошутто не хватало такого одобрительного жеста. Более не следует ни единой реплики, но двое мужчин расходятся довольные результатами встречи.   Вернувшись в мастерскую, ювелир чувствует, часть груза ушла, стало легче думать о процессе. Ему напомнили, в жизни есть еще ради чего ради просыпаться, и будущее есть даже с потерями. В руках блестит и переливается всеми цветами радуги небольшой бриллиант. Теперь его блеск не кажется таким холодным.  

***

Доппио не может спать с тех самых пор, как вернулся из родных мест. Мучается бессонницей, бродит кругами по небольшой квартирке, боясь выйти на улицу. Там люди, а Дьяволо пребывает в бешенстве. Уровень опасности зашкаливает. Пусть лучше вымещает свой гнев на него, вызывая мигрени и заставляя сердце колотиться в дикой пляске. Пусть лучше его изведет, пусть лучше он умрет от бессилия, чем снова кто-то станет жертвой дьявольских промыслов. Как Ризотто, например. От одного только упоминания статного красавца с бездонными черными склерами у Винегара сводит все тело, каждую клеточку. И хочется, и колется при одной только мысли, что, не оттолкнув его тогда, у них могло что-то получиться. Могло, если бы не альтер-эго, это коварное и страшное нечто, сидящее на задворках сознания.   «Какой же ты глупец! Нет, идиот! Ты – идиот! Да как ты посмел воспротивиться воли самого Дьяволо?! Ты хоть представляешь, насколько я взбешен твоей выходкой?! О, нет, твоя робость и бесконечная слабость сделали тебя слепым, сделали тебя немощным. Ты вряд ли можешь вообразить от каких прекрасных мгновений ты отказался! Если бы ты меня слушал, если бы ты хотя бы в этой просьбе доверился мне, мой милый Доппио, мы могли бы наслаждаться его прекрасным телом, его мощью и энергией. Я бы показал тебе мир услады и утех, но вечно ты все портишь. Как же ты не понимаешь, что найти такого же восхитительного партнера дело не пяти минут…» – Доппио уверен, если бы Дьяволо стоял перед ним, то непременно размахивал руками в угрожающем жесте, а еще дал пощечину и не одну. Стоял бы после перед ним и смотрел сверху вниз. Однако Дьяволо лишь в его голове, Винегар его и не видел даже, и не знает, как бы тот мог выглядеть. Знает только его мерзкую натуру, не более. Слушать дальше вопли второй личности не хочется совершенно, все это уже повторяется в который раз, и на какие-то аргументы нет смысла распыляться – ни к чему толковому они не приведут. Доппио просто закрывает руками уши в надежде, что голос утихнет. Не получается. Этой ночью луна в который раз наблюдает мучения розоволосого мужчины, в который раз видит его слезы, слышит тихие всхлипы и скулеж.   Через неделю состоится первый сеанс после поездки на родину. Винегар нервничает и желает всем сердцем оттянуть этот момент откровения. Молчать нельзя, случай серьезный, чтобы не упоминать его на когнитивно-поведенческой терапии. Нужно найти способ как контролировать неугомонного беса. Если еще было бы так просто договориться с альтер-эго. Он же ни за что в жизни не пойдет на мировую. От бессилия тремор одолевает конечности мужчины, стоять удается с трудом и потому уже на ватных ногах доходит до кровати. Пожав колени максимально близко к животу, Доппио смотрит в сторону дверного проема. Без сил, без надежды. Голова гудит, раскалывается и остается только ждать пока снотворное, найденное полчаса назад в укромном уголке аптечки, подействует и унесет в мир грез. Как давно его разум не отдыхал. Как же сильно ему не хватало этого в последнее время.