сияние молнии

— Вас что-то беспокоит, господин Яньцин?       Яньцин крутит ручку между пальцами. — Да! Конечно, беспокоит. Но что — сказать трудно. Сидел бы я здесь, если бы все было легко? Понимаешь ли, это такое странное чувство, это беспокойство, что я даже не уверен, что чувствую его. У тебя было такое? Уверен, что нет. Все как будто бы изменилось, понимаешь? Но как будто бы и нет. И я даже не знаю, чего бы мне хотелось больше — чтобы все изменилось или осталось по-прежнему. Веская ли это причина для беспокойства?       Ручка прыгает туда-сюда, вертится, причем весьма умело, пусть в некоторых моментах и постоянно задерживается на доли секунд, и это Яньциня раздражает. — Тогда хорошо. Я передам шефу, что вам понравилось блюдо, — говорит официант и покидает его. Яньцин не обращает внимания. Левой рукой он вяло ковыряет обед, а другой — вертит ручку. — И что же мне с этим делать? — Говорит он, отчаявшись, и теряет ручку. Она стукается о стол и катится к краю, и Яньцин так заворожен этим событием, что совершенно забывает — это событие явно не в его интересах. Но когда он резко, даже с каким-то похвальным рвением, вытягивает руку вперед, удар о пол пронзает слух. Яньцин хнычет ребячески и опускается, чтобы поднять ее, но взгляд встречает лишь чужие сапоги. Высокие, с небольшими каблуками, статные сапоги. Яньцин тут же выпрямляется и устремляет свой взор вверх. Щеки заливаются краской. — После долгих поисков не ожидал обнаружить ее в таком месте, — говорит Цзин Юань, точно ни к кому не обращаясь, и ручку сжимает между двумя пальцами, словно диковинку какую-то. А потом убирает ее куда-то, что и не заметишь, и наконец обращает внимание на застывшего Яньциня. — Пируешь? — И смотрит в наполовину полную тарелку с помятой курицей. — Да, генерал, — голос Яньциня кажется громким, и он старается сдержать это лишнее проявление чувств. — Спасибо за обед, генерал. — Рад угодить, — говорит Цзин Юань (можно было бы подумать, что он самодовольствует, но Яньцин знает лучше). И — ничего. Уходит. Проходит шаг, второй, отдаляется все дальше и дальше, и скоро его широкая фигура скрывается за каким-то домом. Яньцин смотрит на пустые ладони — без ручки — и на свой обед — остывший и невкусный — и скрещивает руки на груди. — Как обычно, — шипит он раздраженно и дуется, и говорит пугающие вещи, которые бы никогда не сказал раньше. Разве мог он когда-то подумать, что генерал в один день вот так вот пройдет мимо? Да если бы не ручка, он бы даже на Яньциня не взглянул. И теперь это называется «как обычно». Яньцин в отчаянии.       Тренировки были отдушиной. Он метал своими клинками — новыми, дорогими (такими дорогими, что Яньцин боится ими пользоваться. Он хотел оставить их для коллекции, но генерал настойчиво намекал, что хотел бы видеть их в деле) — и ни о чем не думал, кроме техники боя: кроме своей стойки, постановки рук, силы замаха, точности удара; кроме красивых линий, что оставляют острые клинки на мишенях. И — в перерывах (обычно только в моменты, когда клинок стремительно и точно несется к цели) — он думал о Цзин Юане.       Яньцин делает блестящий удар и смотрит на него, сидящего неподалеку и улыбающегося маленькой птичке в своей ладони. — Генерал? Как вам? — Хм, — тот прикрывает глаза, и Яньцин почти счастлив поймать его на этом — на том, как тот старательно Яньциня не замечает и это идет во вред его обучению, но Цзин Юань гладит веселую щебеталку по маленькой головке и, конечно, вновь демонстрирует прелести своей наблюдательности, — чистая случайность. Если угол в локте и дальше будет таким большим, то никогда я больше не увижу такой точности в твоих движениях. Продолжай.       И Яньцин продолжает. В основном — думать про генерала.       В конце концов он приходит к выводу, что все это надумано. Они все еще видятся часто, очень часто. Генерал приглашает его к себе, они пьют чай, разговаривают и играют в шашки. — Я вижу большой прогресс в твоих тренировках, — говорит Цзин Юань. — Спасибо, генерал. Это все благодаря вам. — И, конечно же, этим замечательным клинкам, — и прячет улыбку за чашкой. Даже чашечку своими ручищами он умудряется держать элегантно, словно приличная леди. И нет, это были ночные мысли от бессонницы, а потому не считаются.       Яньцин не знает, чего хочет. Он хочет того, что хочет генерал, но как узнать, чего хочет генерал, если он никогда ничего не говорит о себе? Теперь Яньцин видит противоречие, и это ему не нравится.       В конце концов, и вправду ничего не изменилось. Иногда генерал треплет его по голове, иногда даже хвалит (Яньциню нравится думать, что когда генерал молчит во время тренировок, это значит, что он доволен, но просто не считает нужным говорить это вслух), покупает вещи и еду и дает деньги на карманные расходы. Их все еще недостаточно на новые клинки даже после нескольких месяцев экономии, но он не смеет жаловаться.       И, наконец… — Яньцин? Думаю, нам нужно поговорить.       Это было то, чего он боялся и жаждал, то, что не могло откладываться и дальше, то, что неизбежно, то, что накапливается с каждым днем и норовится не удержаться в цепких лапах силы воли. Но даже Цзин Юань не настолько силен, чтобы противостоять этому — очевидно.       Яньцин заходит в его кабинет (взгляд каждый раз, каждый раз невольно цепляется за стол, за которым они пьют чай и… играют в шашки). Кончики пальцев подрагивают от нервозности, от предвкушения (разговора); движения слегка резкие, совсем не как во время боя или учений, и Яньцин думает, что это на него совсем не похоже, когда как генерал ничего про это не говорит, будто не замечает. Он спокойно сидит и водит той самой ручкой по потрепанной бумаге, а когда Яньцин входит без стука, даже не поднимает головы, даже не перестает писать! — Вы хотели поговорить, генерал? — О, конечно. Присаживайся. Но это очень серьезный разговор. Я прошу тебя как следует подумать над этим, Яньцин. Хорошо? — И доводит до замирания сердца тем, как глядит прямо в широко открытые глаза Яньциня. Тот думает, что хорошо скрывает свой румянец. Яньцин не готовил речь. Он не знал, что нужно сказать, что скажет генерал. Забыть о том, что случилось? Хорошо (Яньцин бы сказал так, хотя на самом деле это совсем не хорошо). А другой исход? Яньцин не мог даже представить, что могло быть в ином случае. У него нет подобного опыта. Но если они будут просто ходить за ручки и целоваться — что ж, это вполне приемлемо. Даже хорошо. Даже больше, чем Яньцин ожидает (в дневное время). — Как ты считаешь, мне идет этот наряд? — Яньцин смотрит на него в недоумении, и тот указывает на висящий на дверце шкафа костюм. — Знаю, отличается от моего стиля, но я хочу быть готовым. — Готовым к чему? — Яньцин лишь надеется, что не звучит странно. Он старается не поворачиваться к Цзин Юаню лицом, потому что столкнуться взглядами сейчас было бы для него слишком. — Недавно, когда я ужинал у озера, мне на стол упало яблоко. Предзнаменование скорой встречи. — Да, но… — Так что ты думаешь? Или лучше не экспериментировать? Думаю, что это будет мой знакомый, а для меня… хм, все-таки не слишком типично так наряжаться…       Яньцин сжимает кулаки, но прячет их на коленях. Остается лишь надеяться, что птичка Цзин Юаня не нашепчет ему, как у этого странного мальчика страшно скрипят зубы. — Почему-то мне кажется, что это будет блондин, но все-таки сомнения одолевают меня на этот счет… — Все хорошо, генерал. Экспериментируйте. Думаю, вам очень пойдет. И тому, с кем вы встретитесь, вы очень понравитесь. Безусловно. Но я ожидал, что вы позвали меня поговорить о другом. — Яньцин очень старался. Он даже улыбнулся неловко, мол, очень не хочется вас прерывать, но… — Правда? — Он вновь принял спокойный, раздражающе скучающий вид, но выпустил ручку из рук и наконец посвятил Яньциню все внимание. Это почти сработало, но осадок разочарования и злости остался и витает в воздухе. — О чем же? — Думаю, что мы оба знаем. И мне кажется, вы пытаетесь меня заговорить, генерал. — Хм? Кто-то снабжает нас информацией, а мне не сказали? — Он улыбается снисходительно, и Яньцин очень близок к тому, что бы действительно поверить. — Нет. Я думал, что вы захотите поговорить о моих клинках. Вернее, о том, как они мне достались. — О, — Цзин Юань старается не засмеяться, но скрывает это получше многих. — Извини. Не думаю, что получится вернуть их, если они тебе не понравились. — Но вы ведь не можете так просто…! — Яньцин резко вскочил, так, что стул заскрежетал от трения и чуть пошатнулся, и оперся руками об стол. Цзин Юань впечатленным его вспышкой не казался, и это сразу заставило его пожалеть о своей несдержанности. — …так просто притворяться, будто ничего не случилось, — Яньцин сжимал губы под взглядом генерала. Улыбка спала с его лица, оно стало задумчивым, и это выражение даже еще более настойчиво давило на Яньциня. — Я думал, что мы оба этим занимаемся. Тебе это не нравится? — Нет, конечно, все в порядке, но мне хотелось бы… хотелось бы, чтобы вы сказали хоть что-нибудь. Не можем ли мы в самом деле заняться чем-то подобным и потом забыть про это? Тем более, что у меня никак не получается. Ни дня не проходит, что бы я не думал о… об этом. Цзин Юань смеется, и Яньцин готов удариться головой об стену. Он медленно оседает обратно на свое место и вздыхает. — Какой приятный сюрприз, — говорит генерал, и в его голосе все еще пляшут искры смеха. Мягкие, добрые и действительно приятно удивленные.       Яньцин смотрит в замешательстве. — Приятный…?       Цзин Юань щурится от любопытства и даже с какой-то любовью облокачивается на руку и наклоняет голову, будто говорит: «Ну конечно. Разве могло быть иначе?». — Не ожидал, что тебе потребуются объяснения. — Но тогда… это ведь значит… — он едва может что-то выдавить из-за себя. А Цзин Юань такой спокойный, улыбается лишь шире, почти усмешкой, и Яньциня переполняет так много чувств, что он не совсем понимает, что именно хочет сейчас сделать. Еще раз подумать о том, что значат слова генерала? Убедиться, что он понял все верно? Конечно, было бы хорошо, но разве на это есть время?       Яньцин вновь встает с места, но на этот раз не от упрямства и обиды — нет, потому что он тут же тянется лицом к лицу генерала, зажмуривает глаза по-ребячески, и ощущение чужих губ, мягких, захватывает его, словно в первый раз, и он хочет еще и еще, хочет наконец насладиться этим после стольких дней молчания. Его руки сжимают край стола, напряженно, будто сейчас не удержится и упадет. Однако неожиданное тепло накрывает их, держит за запястья крепко, устойчиво, что уже и не страшно. Яньцин тут же оплетает грубые ладони пальцами, старается быть ближе, показать, что да, конечно, все, что угодно.       Цзин Юань прерывает поцелуй, встает со своего места, обходит стол как-то торопливо, несвойственно себе. Он мягко давит на плечи Яньциню, но достаточно настойчиво, чтобы тот уставился на него полными восхищения глазами и подчинился.       Цзин Юань тут же наклонился следом, примкнул прямо к уху, так, что почти касался губами. Яньцин чувствовал жар его щеки, щекотку пышных волос — от них пахло так приятно, что юноша невольно задышал глубже. — Иногда ты бываешь надоедливым мальчишкой, не так ли? — вполголоса промычал генерал, и его дыхание опалило лицо Яньциня румянцем. Сильные руки расстегивали его рубашку — аккуратно, но какими-то рывками, нетерпеливо. Яньцин не знал, куда деть руки, а потому неловко выставил их перед собой. Прикосновения обжигали кожу, и ему тоже хотелось прикоснуться — к этой бледноте, завораживающей, притягивающей, до боли манящей. И он касался покрасневшей шеи, зарывался в эти волосы, и не мог прекратить думать о дыхании, опаляющем его ухо. — Все ради вас, — говорит Яньцин и тут же проглатывает слова, потому что его грудь обхватывают чужие руки, и едва он успел удивиться, как его вдох ловят губы генерала и давят настойчиво. Он старается отвечать с тем же пылом, но все это делает его таким слабым и беспомощным, что вся сила тут же испаряется, а остатки уходят на попытки не застонать. Это было бы слишком быстро, дало бы Цзин Юаню понять, что лишь немногого — одного его присутствия достаточно, и это стало бы личным проигрышем Яньциня. Хотя какой-то частью подсознания он знает, что уже проиграл.       Руки давят, водят кругами вокруг сосков, спускаются ниже, и юноша позволяет стянуть с себя рубашку. Он остался за спиной неважной тряпкой. Цзин Юань гладит бока, спину, не дает вдохнуть, и это сводит с ума. Однако когда он тянется к штанам, Яньциню удается собрать крупицы силы воли и остановить его. — А вы? Почему еще в одежде?       Генерал замирает и смотрит шокировано, будто не ожидал совсем, будто Яньцин все еще способен его удивить. Он совладал с собой, выпрямился (видно, очевидно — с сожалением) и потянулся к воротнику. Глаз от Яньциня не отрывал ни на секунду, а рот приоткрыл, будто и в самом деле стало тяжело дышать. — Нет, — говорит юноша торопливо, и генерал вновь послушно останавливается с любопытством (или чем-то еще). — Можно мне? — тот молчит, но не протестует. Яньцин не уверен, но не хочет медлить. — Пожалуйста, — а сам уже встает, тянется, и его движения тоже резкие, неумелые, но он справляется. Цзин Юань послушно отводит руки, не мешая, но глаза — глаза обводят чужое тело снова и снова, так жаждуще, что Яньцин даже не видит, но чувствует то, как покалывает кожа.       Когда генерал оголяет себя, Яньцин не сдерживается: льнет к широким плечам, оглаживает мускулистые руки, кусается, облизывает соски и слегка задевает зубами, пока мужчина слегка дергается от этих неожиданностей. Яньцин хочет насладиться этим, пока ему позволено, пока есть время, пока генерал такой — а таким он его никогда не видел: отчаянным, желающим чего-то так сильно, что теряет самообладание, и зрелище это поистине невероятное и редкое. — Никогда не видел вас таким, — говорит Яньцин и понимает, что не следит за языком. — Каким это таким? — это придыхание, скрываемая дрожь! Яньцин тянется за поцелуем и получает сполна. Прижимается ближе, трется о пах, зная, что да — дразнит, но сам испускает едва слышный стон, и этого для Цзин Юаня достаточно. Он вновь льнет, вновь начинает осыпать поцелуями, и Яньцин заваливается на спину и встречает холодную стену. От этого слегка морозит, но теплые руки тут же окружают со всех сторон, не давая холоду покрыть кожу марашками — мурашки по ней бегут отнюдь не от этого. — Неужели не… не чувствуете? Да вы как будто… как будто, — он прерывается на громкий вздох, потому что что-то с силой сжало его ягодицу. На самом деле он и не знал, что хотел сказать. — Думаю, ты стал много себе позволять, — и в иной момент Яньцин бы рассыпался в извинениях и ушел дуться куда подальше, но сейчас? Сейчас ему хотелось больше, хотелось стать еще смелей, показать генералу, что да, он прав, но еще не осознает, насколько прав. Цзин Юань прижимался к нему своим голым торсом, смотрел в глаза так, что любой другой и не подумал бы, что это взгляд страстный и полный желания, восхищения и чего-нибудь еще, однако достаточно было того, что Яньцин это видел и понимал. Он обхватил мужчину за шею, притянул ближе и утонул в чужих губах. Цзин Юань охотно отвечал, ненавязчиво направлял, помогал — как и всегда, создавал иллюзию того, что Яньцин имеет над ним какую-то власть. Тот, даже если и понимал, то никак не высказывал недовольства. Колено юноши мягко дотронулось до чужого паха, и это вызвало у генерала глухой стон в поцелуй. Яньцин мог бы улыбнуться, но это бы прервало их.       Цзин Юань едва ли не рычит: зарывается в волосы, слегка тянет, давит, но от губ не отрывается, не хочет. Он опускает руки ниже, к поясу, пытается что-то с ним сделать — то ли развязать, то ли ударить молнией. Невзначай — на этот раз действительно случайно, в спешке — проводит руками совсем-совсем у паха, по бедру, и Яньцин от этого дергается и отстраняется, тяжело дыша, и откидывает голову назад.       Цзин Юань целует открывшуюся шею, оставляет мокрые, охлаждающие следы, пока руки его ласкают юношеский член через слои одежды: скользят по бугорку, поглаживают, водят кругами; щекоткой тянутся ниже, теребят яички, так, что Яньцин стонет жалобно ему в уши и цепляется сильной хваткой за плечи, оставляет белые следы, которые быстро пропадают и вызывают тоску и приятный холодок. Пояс слетает с бедер, брюки задерживаются, но тоже ненадолго — они болтаются у ног, пока Яньцин не откидывает их носком. — И все-таки, — спрашивает Яньцин, пока генерал снимает с себя одежду (нужно признать, слишком медленно. Или это только так кажется? Цзин Юань явно не намерен медлить в этот раз), — вы же строили из себя дурачка, не так ли? — а сам смотрит жадно на обнажившиеся бедра, ягодицы, колени. Все кажется таким нереальным, словно в первый раз, но теперь все знакомо: и шрам у левого колена, и неровность кожи на лодыжке. Каждая родинка, рельеф тела — Яньцин помнит все это, но в то же время каждая деталь так нова, необычна, а оттого прекрасна, непривычна, достойна всего, что он только может дать. — Может быть, — говорит Цзин Юань и спускается ниже, оглаживает бедра, щекочет голень невесомо, — а может и нет. — И прежде чем юноша успевает возразить, генерал запускает пальцы под нижнее белье. Они тут же находят влажный член, жаждущий освобождения, пробегаются по нему ноготками, щекочут, вызывая у Яньциня стыдливое хныканье, которое тот не в силах скрыть — может лишь сильнее царапать широкую спину.       Цзин Юань вдруг устало утыкается лицом юноше в живот и выдыхает. — Действительно строил, если хочешь знать, — говорит он с хрипящей мягкостью, а потом избавляется от белья и обхватывает подпрыгнувший член Яньциня, наслаждаясь тем, как судорожный вдох потух в попытках скрыть его прижатой ко рту ладонью. — Но ведь это, — Цзин Юань проводит пальцами вдоль члена и замирает у головки, — это ведь… очень глу-упо! — надавливает, гладит, рассматривает почти задумчиво. — Удивительно, но ты прав, — и в голосе ни капли стыда, ни намека на сожаление, когда руки раздвигают ягодицы, а пальцы — слегка, едва ощутимо — проводят вокруг колечка мышц. Яньцин задыхается от неожиданности и кое-как улавливает смысл слов. Но все же улавливает. — Почему это «удивительно»?       Но Цзин Юань не отвечает. Кончик пальца скользит во внутрь, чуть глубже, ходит кругами, давит приятно, мучительно, и Яньцин хочет больше — он уже знает, что последует дальше, знает, каково это и совершенно уверен в том, чего желает. Он трясется, просит, жаждет. Генерал идет на поводу: второй, третий, все глубже, дальше. Другой рукой задевает дрожащий член и смотрит снизу вверх, щурится, ухмыляется, когда ловит ответный взгляд и не скрывает своего наслаждения от каждого вздоха, что юноша пытается спрятать.       Цзин Юань останавливается. Пальцы выходят из парня со стыдливым хлюпаньем. Мокрые, они пробегают по бедрам, вдоль живота, к шее. Обхватывают подбородок и тянут губы к губам. Он смотрит вниз, на свой вставший член, и замечает любопытный взгляд. — Вы все еще одеты, генерал. — Поразительно. И как тебе только удается, — бормочет себе под нос и шлепает Яньциня по бедру, слегка, не больно, но звонко. За этим следует короткий вскрик, — называть человека в одном белье одетым. — Как же вы любите все переворачивать, генерал, — говорит Яньцин и нетерпеливо, возможно, даже себя не контролируя, трется членом о рельефный живот генерала. Тот наблюдает за этим с нескрываемым удовольствием, но не столько за самим процессом, не достойным рыцаря, какому подобает иметь хоть какую-то силу воли, сколько за его лицом — личиком маленького грешника, который, похоже, совсем перестал этого стесняться: краснеет, тяжело дышит, прикрывает глаза, и зрачки расширены и смотрят прямо на него, Цзин Юаня, а это будет покрасивее любого пейзажа, какого ему только удалось повидать. — Не стану извиняться, — говорит он и отступает на шаг, придерживая Яньциня за плечи. Тот смотрит в замешательстве и хватается за руки, не отпуская. Цзин Юань коротко улыбается. — Что-то не так? Кажется, ты хотел видеть меня голым.       Яньцин тут смотрит вниз, туда, куда приличным людям смотреть не позволено, и опять переводит взгляд к генералу, смущается и отворачивается. — Конечно. Пора бы уже, — бурчит в полголоса и поглядывает за тем, как ткань падает с тела и, конечно, как обнажаются самые интересные его части. Член, набухший, блестящий, румяный, предстает перед взором, и Яньцин вспоминает ощущения, которые впервые охватили его тогда — этот трепет, возбуждение. Такое знакомое, но другое, новое — такое сильное, что заставляло делать… разные вещи. Цзин Юань ласково берет юношу за руки и уводит их, прячет за головой. Свободной рукой спускается по предплечью, к лопаткам; щекочет едва уловимыми движениями, касается все ниже и ниже. Живот Яньциня дрожит и содрогается, его тело пытается выпутаться, но самому Яньциню хочется совсем не этого.       Генерал ненадолго задерживается у поясницы. Оглаживает ягодицу, щекочет ямку на бедре и осторожно приподнимает ногу, сгибает в колене. Его таз наклоняется вперед, прижимается животом к животу; члены трутся друг об друга слегка, но Цзин Юань закидывает ногу Яньциня себе на плечо, и головка его большого члена касается дырочки. Он слегка давит, осторожно, мягко, проходит глубже, и Яньцин хнычет от каждого толчка. Цзин Юань следит внимательно за тем, как тот жмурится, как раскрывает рот, как краснеет лицо.       Он прижимается лицом к его шее и выдыхает, когда полностью оказывается внутри. Они вместе замирают на короткое мгновение, которое позволяет им перевести дух, а потом язык генерала вскользь пробегает у подбородка, под ухом. Соленый вкус приводит его в чувства; он прикрывает глаза, потому что Яньцин не видит его слабости, Яньцин едва стоит на ногах, и начинает толкаться.       Раз, два — с каждым разом все быстрее. Он старается не ускоряться, старается держать себя в руках, но Яньцин окружает его со всех сторон, не дает вздохнуть. Все его мысли — о голосе, вскриках, всхлипах. Цзин Юань зарывается носом в волосы юноши, тяжело дышит, позволяет себе легонько постанывать в такт толчкам, не думать ни о чем.       Цзин Юань чувствует, как Яньцин хватается за его спину, словно он единственный, кто не дает ему утонуть, кто держит на плаву, словно плот. Мужчина держит его за поясницу, гладит, сжимает бедра, ягодицы, щекочет лодыжку у себя на плече. Он толкается сильнее, медленнее, чувствуя, что все идет к концу. Каждое движение вызывает тряску и хлопки тело о тело.       В конце концов, он ускоряется: становится резким и прерывистым, вслушивается в стоны, что дарит ему Яньцин. Генерал берет в руку член юноши и начинает двигаться — не осторожничает, быстро, вверх-вниз. Он влажный, скользкий, и Цзин Юань чувствует, как тот дрожит, как близок. Чуть-чуть сжимает у основания — Яньцин стонет громко — и делает несколько долгих, чувственных движений тазом. Звонкие удары оглушают комнату, и мужчина отпускает член Яньциня. Юноша замирает, откидывает голову назад. Цзин Юань дает им обоим отдышаться — прикрывает глаза, почти жмурится, и его член выскальзывает из юноши. Он опускает ногу со своего плеча и дает Яньциню прижаться к себе: обнимает за спину, чувствует дыхание у шеи, слышит долгий стон.       Цзин Юань немного гладит чужие яички, пока член окончательно не оседает от удовольствия, и нарушает молчаливую минуту. — Все еще не жалеешь? — и это уже звучит насмешливо, будто генерал и сам уверен, что да, не жалеет. — Никак нет, генерал, — говорит Яньцин в попытках отдышаться. — Нет, конечно, нет.       Цзин Юань провожает его к столу, аккуратно усаживает его, шатающегося и едва понимающего, что происходит, и уходит собирать одежду, разбросанную по полу.       Белье прилетает Яньциню на голову, и тот лениво хнычет, скидывая его себе на колени низким кивком. — Надеюсь, это временное помутнение, Яньцин, потому что завтра утром я жду тебя на тренировке, — говорит Цзин Юань, продевая руки в рукава у зеркала. Но, конечно, в него он смотрит чтобы любоваться отнюдь не собой. — Конечно, генерал, — говорит юноша лениво. — Но, думаю, вам придется разбудить меня самому, — и улыбается, паршивец. — Хм. Возможно, в этот раз удар током сработает, если добавить немного воды, — Цзин Юань ухмыляется, глядя, как замирает Яньцин, застегивающий пуговицы.       Ненадолго комната погружается в молчание — слышен лишь шорох одежды и, вероятно, немного скрипа шестеренок в голове Яньциня. — И что теперь? Опять будем делать вид, что между нами ничего не произошло?       Цзин Юань чешет подбородок, смотрит в потолок задумчиво и хмурится. — Если только ты не хочешь пригласить меня на ужин.