Ночь на Ивана Купала

Над головой юлили ласточки, солнце уходило в зенит. Антон всё же вышел на улицу, дабы проветриться и освежить чумную голову. Глаза устали от того, что он долго фокусировал взгляд на рисунках и даже не делал передышку. Сейчас Петров беззаботно плюхается на мягкую и свежую траву на заднем дворе, блаженно прикрывая веки. Красотища была неописуемая – природа в деревне была живой, а воздух свежим. Никакой какофонии из городских звуков здесь и не было: лишь громкие крики соседского петуха по утрам, трель окружающего мира, здешней фауны, так сказать, и возгласы немногочисленных детишек.  Почему-то резко захотелось к Ромке, захотелось извиниться за все сказанное, что так сильно ранило, коего было много особо много в период их разладов, и перебирать его пепельно-каштановые волосы. Но небольшая злость на друга всё равно терзала Антона: какая тому разница, что происходит в его личной жизни? Это можно было не воспринимать так серьёзно – Рома любил совать нос не в свои дела. Антон про себя усмехнулся; сейчас он черпал только самое позитивное из их дружбы. Не успел он и выйти из раздумий, как услышал приглушённый и очень знакомый ему голос: — Тошка, на! Здорова, — Бяша стоял за деревянным и хлипким заборчиком, приветливо махая рукой товарищу, — Не против, заскочу? — Конечно! — Антон порадовался приходу друга, отпирая калитку. Бяшка примостился на лужайке рядом с ним, улыбаясь во все тридцать зубов. Неожиданно его улыбка сменилась, и лицо стало каким-то.. озабоченным, что-ли? — Бяша, ты чего-то сказать хотел? — Петров не стал томить, внимательно вглядываясь в стеклянные глаза сидящего напротив, — Говори, не выжидай! — Да вот, с Ромкой что-то не так, — дружок грустно вздохнул, — В последнее время. Антон стал ещё более пристальным взглядом рассматривать Бяшу. Тот лишь отрешенно смотрел в пустоту, задавая ему встречный вопрос: — Не знаешь, что с ним происходит? Петрова как прошибло. Он и сам волновался за своего близкого друга. Только вот не знал, чем ему помочь. Мысли роились в голове. Почему он не может хоть как-то поддержать Рому? Сердце неприятно кольнуло, и Антон сглотнул стоячий в горле ком. — Не-а, — отсёк, рассматривая поцарапанные пальцы. Дурак, дурак! Вдруг у Пятифанова что-то серьёзное, и он вот-вот может что-то сделать с собой? В голове материлизовывались различные ругательства в свою же сторону. Им Петров противостоять не мог. С каждым разом внутренний голос всё усиливался, от тембра его кульбило, а оскорбления становились хлеще. — Думаю, мне стоит Ромку поискать, — решительно произнёс Антон, направляясь к выходу из сада, — Я сам поговорю с ним! Бяша лишь сочувственно посмотрел на друга, приободрил и похлопал по плечу. Рассказал всё, вплоть до того, как резко ушёл от него Рома. Сил выдерживать уже не было, и Петров понёсся к другу, попрощавшись с Бяшей. Волнение набирало обороты. Вдруг он не успеет, вдруг Рома сделает что-то с собой? Антон старался отгонять от своей терёмушки все негативные мысли, но получалось не шибко. — Ромочка, держись, — пролепетал про себя он, выбегая на знакомый переулок, — Я очень скоро! Вот он уже у ворот, вот он нервно тарабанит по металлической раме. Казалось, что все кулаки стёр в кровь, но ни шагов, ни ответа не следовало. — Ромка! — Антон уже терял самообладание, продолжая нещадно бить в ржавый металл, — Где же ты? Он опёрся спиной к скрипучей калитке, постепенно опускаясь на корточки. Признаться откровенно, он места себе не находил. Всё выглядело каким-то странным и неестественным для Ромы. Хотелось снести все петели жалкой и хлипкой дверцы, забегая к Пятифану. Обнять, и сказать, что он не один, и что может доверить свои проблемы близким. Вдохнуть волосы, пропахшие мятным шампунем и въевшимся табаком. Из транса его вывел голос и скрип калитки: — Тоха, чего ты здесь забыл? — Рома угрюмо уставился на Антона, а тот возрадовался, что непозитивные догадки были ложными, — Вали, у меня настроение отстойное! Петров опешил. Злость обволакивала патокой каждую закоулочку сознания. — Говорю, сваливай, — Пятифанов сильнее наглел, спихивая Антона калиткой. Он даже и вымолвить ничего не успел, как его уже прогоняют прочь. Рома толкал с такой злостью, что Антоха мог клясться — прямо сейчас ворота упадут и сравняют его с землёй. — Ромка, постой! — крикнул Антон и поднялся, взмахнул рукой, будто это помогло бы успеть проникнуть за пределы ворот, а перед носом захлопнулась дверь. Агрессию было сдерживать тяжело. Послышались отдаляющиеся шаги, и по всей видимости, Рома уселся в беседке. Петров не стал ждать, и попытался залезть на заборчик, прямо также, как когда-то его учил Пятифанов. Ограда лихо заскрипела, и белокурый паренёк с грохотом приземлился на задницу. — Придурок, чего вытворяешь? — басисто и со злобой прохрипел Рома, подходя ближе к забору. Но открывать калитку он не решался, — Хочешь перелопатить мне всё, чтобы я от отца по шее получил? — Что с тобой творится? Живо открой мне, — нечеловеческим голосом прошипел Антон, сгорая от несправедливости. Почему лучший друг относится к нему с таким лютым холодом и безразличием? Он ни на что не наделся, поник головой. Но перед ним послышался лязг несмазанных петель калитки, а Ромкин двор запускал в свои объятия. Антон усвоил прошлые уроки, пулей залетая в палисадник. Рома сверил товарища безразличным взглядом, отворачиваясь и уже было собираясь уйти подальше. Петров резко схватил беглеца за запястье, отчего тот вылупил глаза. — Что ты хочешь от меня? Это по-пидорски как-то, отпусти! Антон оскалился; Ромкина ненависть так и выкипала из котла, обжигая его. — Постоишь, ничего не случится, главный пидрила! Рассказывай по существу, всё, как есть. Ложь твою я сразу выкушу, не выйдет, — Тоша сверлил глазами Рому, закрепляя его к себе мёртвой хваткой; взгляд стоящего напротив забегал, он ссутлился, неожиданно покрылся румянцем. Стёр испарину со лба, но так и не повествовал обо всём, что случилось. — Я всё ещё жду ответа! — немедля, Петров схватился за Пятифанова сильнее. Глаза того заблестели, запрыгали — в них будто танцевали черти. Кофта свернулась, оголяя порезанные руки; Антон не сомневался, что совсем недавно он таким примитивным способом усмирял агрессию. — Рома, что творится с тобой? — вскрикнул белокурый. Если бы Пятифанов был зверьком, он поджал ушки и беззаботно юркнул бы куда-то в кусты. Слинять от Петровской хватки не получится; он нервно сплюнул. — Отпусти меня со своими голубыми замашками! — истерично взвыл Ромка, получая лишь вопросительный взор Антона. Отпускать не станет. — Да что ты заладил со своим гейством, — Антон поджал губы и вскинул бровки домиком, — Не уж то нервов хватает, чтоб на такое внимание обращать? Пятифанов невольно поморщился, замялся. Петров впервые видел его таким. Попавшим впросак. — Да ты вон, как с Катькой шлялся, — захрипел шатен, а голос его перешёл на фальцет, — Охмурял её, походу! Антон ещё сильнее начинал сомневаться в том, что происходит сейчас. Это казалось глупой шуткой Ромы, подколом. Но глаза напротив были полны серьёзности, метались из стороны в сторону, как маятник. Не хотел пересекаться взглядом с Антоном. — Даже если охмурял, какая тебе-то разница? Тебе же Морозова нравилась, схерали на Смирнову потяну- — Да я тебя люблю, конченный! — Антошка вмиг сделался беспомощным, и теперь сам не знал, куда податься. Похоже, Ромка начал сожалеть о сказанном, густо заливаясь краской. Антон отпустил его, отступая назад. Спина опёрлась о кирпичную пристройку. В голове эхом отдавалось Ромкино признание, сердце быстро-быстро отдавало стуки. В такт шагам приятеля, который неумолимо подходил ближе. — Что, Антох, не будешь со мной общаться? — на уголках глаз Пятифанова выступили слезинки, а он всё решительно приближался к Петрову, — Распиздишь всем, что я педиковатый? Не подойдешь ко мне больше? — интонация дрожала, с потрохами выдавая чувство безысходности, так яро исходившее от него, — А мне плевать! Слышишь, я люблю тебя! Или мне повторить? Я начинаю себя ненавидеть, Тошик. Не успел Антон и среагировать, как мальчишеские губы захватили его. Это ты попал впросак, Тоха. Рома жадно затягивал друга в поцелуй, жаждая его целиком. Обхватил его руки, чтобы он не смел вырываться. Ромка впивался в нежную кожу клыками, оставляя кровоподтёки. Внизу всё неистово заныло, умоляло о большем. Лишь хватка ослабла, Петров помчался прочь, оставляя за собой только скрип ржавой, дряхлой калитки. Свалил он то ли от шока, то ли оттого, что и вправду плохо относился к такому. Только на одно Пятифан ответить не может: почему он поддавался и слегка ответил искусанным блудливым губам, перед тем как убежать?