Потеря.

В потере всегда есть что-то непримиримое. Что-то такое, что после долгих лет жизни не остаётся лишь воспоминанием, а нарывает, тревожит и мешает: тянет на дно, даже если старательно цепляешься за поверхность, ломаешь ногти о грубый асфальт, рассыпчатую крошку цемента и чёрт те знает, что ещё. А ещё — это «что-то» возникает ещё до потери. До того, как это произойдёт — до закрытой крышки гроба, до реквиема по усопшему. Даже до того, как перестанет пищать тот самый захудалый аппарат в палате реанимации, проводами к которому подключен, возможно, самый важный человек в жизни каждого парня. Его отец. Дональд простоял в коридоре так долго, что опомнился лишь тогда, когда в глотке пересохло, а руки перестали дрожать от усталости и апатии: перелёт, долгое ожидание медсестёр и лечащих врачей, и всё это для того, чтобы услышать в очередной раз — кома продолжается. Уже как несколько недель его отец, родной человек — последний, остаётся в бессознательном состоянии, не в силах даже подать признаков существования в этом мире. Дональд уже смирялся. Делал это неспешно, по мере сил и возможностей — терялся в мыслях, заливался алкоголем, тянул из остатков спорта всё, что мог — и у него получалось, но лишь до определенного момента. Этим моментом стал сегодняшний вечер — один из тех, что заваливают идеями для продолжения, больше похожими на замысел сумасшедшего: напиться ли в труху, выбежать ли навстречу проезжающей фуре или же просто уснуть, грохнувшись на сиденье машины — как будет лучше всего избежать реальности? Но, конечно, стоило признавать, что любая суицидальная подоплёка шла лишь от стресса и страха — и ничего больше. Биллингсли не хотел тянуть никого из прошлой жизни — ни единую душу, в том числе тренера Гэйнса, лишь бы не всплывать в чужой памяти очередной пешкой. Просто побыть с отцом — и всё, большего не нужно было. — Думаю, вам лучше приехать завтра вечером. — мягкий, почти родительский голос дежурного врача прозвучал над ухом так, будто намеревался восстановить хрупкое равновесие, на котором держался молодой человек тридцати лет. — Чем это поможет? — спросил Дональд негромко. Ему не хотелось звучать, слышать собственный отголосок, но иначе общения с людьми не выходило бы. Девушка заботливо тронула его плечо — коснулась фланелевой клетчатой рубашки и очертила место у основания шеи. Мужчина подкосился, ощущая совсем непривычное тепло, но вскоре собрался с мыслями. — Спасибо, мэм. Звоните, если будут новости. В груди снова замешкалось взбунтовавшееся спокойствие: оно тянулось по телу лёгкой истомой, желая наполнить уже измученного Дональда, но он не позволял этому случиться. Напряжение связало его голову и руки, заставляя взмахивать отросшими волосами, лишь бы очистить мысли, но ничего не выходило. Ему словно было унаследовано страдание, и оно не могло прикончиться от одного только пива в местном баре. Но сейчас Биллингсли не хотел показываться в пабах, барах или клубах, пусть даже местного масштаба: ему требовалось просто купить что-то в ближайшем супермаркете и вернуться в снятую комнатку в мотеле. Всё. — Молодой человек! — прокричал кто-то за спиной, и тогда Дон обернулся. В этом месте всё было так спокойно, хрустело старой проводкой и слабыми лампами над головой, что услышать такое обращение — это какое-то чудо. Обычно это просто «Эй!». — Вы обронили! — тучная афроамериканка сравняла шаг с мужчиной и протянула выпавшую кредитку, на которой красовалось его имя, — Я сразу вас узнала.! — Спасибо, мэм… — шепнул Дональд, и следом его обняли. По-домашнему, как сделал бы самый приятный родственник. От подобного, уже второго контакта за день, ему стало лишь хуже; опустились руки, а голова понуро качнулась возле очередного прилавка. — Ой, извините! — опомнившись, женщина рассмеялась и пригладила воротник рубашки Биллингсли, приятно щуря огромные карие глаза, — Хорошего вечера! И пожалуйста, не забывайте — мы помним о вашей команде! И снова этот заливистый, искренний смех, от которого у Дона прошлись мурашки по спине: те, что появляются от резвого перепада настроения. Когда из уныния перескакиваешь в приятную негу, а затем наоборот. Вечер переваливался в ночь, поэтому стоило поспешить с покупками: не взяв даже корзины, Дональд прошёлся по рядам, освещенным тусклым белесым светом, и прислонился к холодному стеклу холодильника. Сердце зашлось в удушающем, болезненном ритме. Хотелось удариться головой, размозжить себе лоб — только бы не чувствовать такое гнусное уныние. Время. Нужно немного времени. *** В потере также есть вина. Она течёт по рукам, проходит сквозь ладони и цедится в них невидимым песком из сожалений и страхов, что держались внутри так долго, не выпускаясь наружу даже для прогулки, как стая диких псов. Эмоции держать на коротком поводке — так, чтобы не сорвались и не причинили никому вреда или боли. Никому, кроме него. Прогулка до местного, уже давно забытого супермаркета, казалась игрой в дартс — кинуть ли ещё один дротик, и куда он попадёт? Майкл Уинчелл не хотел никого видеть. Ни друзей, ни близких — ни прошлых коллег и парней из команды, а также приятельниц покойной матери. Стянутое тонкой плёнкой слёз, лицо мужчины терялось в бледноте сияющих фонарей на улицы. Он не курит, но сегодня что-то дёрнуло купить пачку на заправке — то ли худощавая девчонка с логотипом Мальборо на кепке, то ли кричащие мысли — что-то из этого. Утопать в эмоциях с недавних пор оказывалось грехом, а подчиняться страданиям — что-то из ряда фантастики. Он держался таких правил долго, усердно вынашивая мужество и провоцируя болью выдержку. Но всему когда-то нужно разломаться. Сигарете в его пальцах, плотных и дрожащих, или же зажигалке, упорно отстаивающей свою неработоспособность. Майку Уинчеллу не было суждено покурить, поэтому он решил идти дальше — нужно было выпить. Хоть как-то унять себя, свои потерянные глаза и израненный от бритвы подбородок. Каждое будничное действие оказывалось мучительным, нежеланным, а раздражающий свет ламп в универмаге стал последней каплей. Не обращая внимания на улюлюкающую продавщицу в отделе бакалеи, Уинчелл сделал огромный круг по залу — схватил с одной из полок пачку жвачки, следом штыком останавливаясь у холодильников: они тянулись длинной линией из синих и чёрных ящиков, высоких и низких. В этой части супермаркета холоднее, чем в остальной. У одного из высоких холодильников с газировкой, тех, что представляли собой просто изобилие выбора и ледяной плёнки на банках, стоял высокий мужчина, примерно того же возраста. В тяжёлой бейсбольной кепке с незнакомой вышивкой, классической южной рубашке в клетку-хаки и с бледными губами: больше ничего увидеть не удалось. Майкл хотел сделать шаг назад — его присутствие прерывало чьё-то единение, но он просто не успел — взгляды неостановимо столкнулись, открывая окно из леденящего душу настоящего в прошлое — жестокое, но такое родное и близкое. — Стой. — прозвучало со стороны холодильников, когда Уинчелл развернулся и прикрыл глаза. В груди затрепетало сердце, отбивая небывалые тирады: воспоминания о былой влюбленности хлынули так опьяняюще, что ни единая унция виски не сможет так же. И он остановился. Как вкопанный, и время защекотало левое запястье, где покоились наручные часы, подаренные много лет назад матерью. Вес их словно вырос, становясь невыносимым грузом, а слова застыли в горле, как кашель на морозе. — Майк… — дрожащий голос Дональда Биллингсли стал ещё ближе, почти обрамляя окантовку ровной стрижки Уинчелла. — Привет. — он обернулся, улыбаясь не из вежливости, а из-за истерического припадка, похожего на лихорадку. — Мне очень жаль. Боль уколола сильнее, но сделала это бережно. Куда спокойнее, чем одинокая игла, но так же грубо, как видеть спустя пятнадцать лет своего лучшего друга, у которого на лице написано, что он растерян и почти опустошён. Уинчеллу вдруг стало ещё хуже; тело беспомощно дёрнулось, а руки опустились вдоль туловища, вздрагивая от импульса. Совсем глубоко. — У тебя есть время? — в глазах Биллингсли, всё таких же голубых и издевательски прекрасных, как и в юности, плескались долгожданные волны. — Полно. — сглотнул Майкл, поджимая губы и протягивая для приветствия руку. Та мелко дрожала, всё ещё подёрнутая опасливым неверием. Перед ним тот самый Дон Биллингсли — всё такой же немыслимо, почти уникально чудесный, тот, что в своё время пленил его окончательно и бесповоротно. — Я поселился в мотеле на северо-западе, — стоя посреди торгового зала, они обменивались скупыми фразами, — Ты не зайдёшь в гости? — Или можем поехать ко мне. — предложил Уинчелл, очертив в воздухе овал, неизвестно для чего, — У меня есть еда, дом больше, чем мотельная комнатка. — Я просто хочу побыть с тобой, Майк. Тот лишь одёрнул ворот тёмной кофты, отдёргивая пару пуговиц с характерными щелчками: показалось, что кожа покрылась потом в ту же секунду, стоило Дональду произнести это предложение. — Так что ты решил? — Майк подошёл к холодильнику и достал пачку с пивом. Оно печально звякнуло плотным стеклом. Золотая жидкость полоснула горлышки, и Биллингсли кратко оценил ситуацию, судя по бегло пробежавшемуся взгляду по силуэту друга. Уинчелл изменился. Черты выразительнее, глаза — крупнее и более очерчены ресницами, а сам — стройный и подтянутый. Аккуратный молодой мужчина с ровной неброской стрижкой, но глубокими синими радужками — они тянули. Тянули так, что Биллингсли несдержанно шаркнул кроссовком по шершавой плитке. — Я хочу к тебе. Майкл слабо, но радостно улыбнулся, проходя в одном темпе к кассам. Там же, в разнообразии жвачек и прочего мусора, вроде пластырей и перекиси, бинтов и добавок к еде, взгляд остановился на совсем говорящей стойке. И тут же её покинул. — Это всё? — выжидающе спросила кассирша, глядя на двух тридцатилетних мужчин, замерших у кассовой ленты и глядящих кто куда. — Да. — выдал Уинчелл, поднимая карту и взмахивая ей, — Без чека. — Мгм. Он закинул пару жвачек, осмотрелся по пустующей зоне сбора покупок и отошёл подальше, не видя, что пробивает женщина для Биллингсли: мужчина несколько секунд отчётливо пилил голубизной глаз ряды с шоколадными батончиками, а затем губы исказила совсем неузнаваемая эмоция. Согласие. Рука сдёрнула с крепления мелкую картонную пачку с голографическими символами и швырнула на ленту, где ловкие пальцы кассирши уже сделали свою работу. Дональд кинул пять баксов на стойку и прошёл мимо Майка, стаскивая с головы кепку и поправляя отросшие золотистые волосы. Уинчелл не выдержал и ринулся следом, и только на улице смог схватить того за руку, разворачивая к себе и заводя в слепую зону камеры, где в паре десятков футов была припаркована его машина. — Слушай… — начал он трепетно, осевшим голосом, но его прервали громким выдохом, полным усталости. — Майки, я хочу к тебе. — повторил Биллингсли, но уже грубее, — Что тебе нужно озвучить в третий раз? — Ты хочешь ко мне домой или… — синева глаз опасливо блеснула под сияющей вывеской круглосуточного супермаркета, но дальше слова не пошли. — Да. Ответ на всё — да. *** С потерей приходят возможности. Признавать это тяжело, гнусно, сродне предательству, но стоит чему-то страшному окунуть жизнь в ледяную прорубь, как тебе протягивают руку помощи. Вместе с ней приходит долгожданное тепло. Облегчающее плечи родственное рукопожатие, что-то заменяющее поддержку, которую могли оказать лишь самые близкие, которых уже нет рядом. Дональд Биллингсли признавал, что прежде испытывал чувства к молодым людям, но всё это заворачивалось в обёртки шуток, смехотворных моментов из его спортивной жизни, где избегать голодных до взглядов молодых тел просто невозможно — так или иначе их с Майклом взгляды неумело, иногда смущённо врезались. И тогда становилось до того тошно, что оба подростка как-то некомфортно кривили губы, следом возвращаясь к голубоватой плитке в душевых, думая, каждый про себя: «Просто случайность. И нечего так реагировать». Что-то было, и это «что-то» будило необъяснимые и крепкие узы между парнями: не всеми, не целой командой, но однозначно — между Доном и Майком. Меж двумя заблудшими мальчишками, чьи жизни разительно отличались, но совпадали в болезненности и отчаянии, что были дарованы столь неподготовленным к эмоциям детям. И этот детский, но уже почти неуловимый блеск, едва прослеживался в глазах напротив: глубоких, как две бездонных колодезных ямы в ночной пустоши. Смотреть в них — как пытаться выискать в кромешной тьме спасительные отблески озерной воды, заплутав в бесконечных лесах. И оторваться так сложно, мучительно, почти до одурманивающего ступора: руки бесхребетно тянутся к худому лицу, обвивают пальцами бритый наголо подбородок и высокие скулы; мрачнея, Биллингсли слепо скрывает собственные глаза за веками, позволяя ресницам боязливо дрожать в окутывающей панике. В кухне, крохотной и освещенной золотистым полумраком, становилось всё душнее с каждой секундой: оба дышали тихо, едва слышно, но глубоко и старательно вбирали драгоценный кислород в лёгкие. На столе одиноко валялась пачка из супермаркета и начатая жевательная резинка с мятно-ягодным привкусом: именно ей сейчас так слабо, но ощутимо несло от Уинчелла — его глаза были открыты, показывая мужчине напротив полный спектр чувств. Тоска. Скачет по лицу переливами эмоций, заставляя кривить губы в жалостливой, просящей гримасе, когда Биллингсли мягко проглаживает левую сторону лица и трогает кончиком носа выпирающую косточку скулы под глазом; дышит на кожу тихо, прерывисто, наконец-то жаждуще. Так, что грудь его скачет, как будто Дональд только что пробежал несколько миль. Воздух из лёгких ударяет отрывистыми, жаркими опаляющими бликами. Западня. Уинчелл припёрт позвоночником к краю столешницы — идти, конечно, некуда, но при желании можно двинуться в сторону, чтобы проскользнуть оттуда на улицу. Ему приходится сражаться с двумя собственными сторонами, и одна из них была настоящей. Другая — обманывалась все эти годы, обманывала в ответ и умоляла расколоться. — Я просто хотел выпить, — сообщает наконец-то Майкл, но его веки предательски дрожат под поцелуями, мелкими и невесомыми, что опускаются на тонкую покрасневшую кожу, — Пожалуйста, дай мне хоть глоток сделать… — Конечно. — Дон резко просыпается, словно его огрели чем-то по голове. В глазах рассеивается прежний туман, а руки снимают, швыряя, кепку; она приземляется на край стола, а сам мужчина усаживается за свободный белый стул, откидываясь и глядя на потолок. Уинчелл потягивается, выпрямляясь и ощущая, как тело, изнывая, откликается на предшествующие действия приятеля. Как волны тёплой дрожи путешествуют по запястьям и тянут вниз, заставляя ноги загореться от напряжения, стоило лишь сделать шаг. Рука схватила бутылку так резво и грубо, что показалось, что стекло могло треснуть; Майкл рухнул на место напротив Биллингсли и уставился на собственную ладонь, только что снявшую крышку без помощи открывашки: та саднила, и так сильно ранена, что пульсирует мясо под тонкой плёнкой кожи, содранной алюминием. — Майк. Он не откликается, продолжая глазеть на мелкую рану. — Майк. — снова зовёт Дон. Так много противоречий, которые он с лёгкостью может побороть, и откуда-то взявшийся страх. Он затаскивает в рамки, не позволяя открываться ещё сильнее, и осуждающе качает головой, показывая на результаты подобных опытов. — Я не хочу, чтобы здесь хоть кто-то знал обо мне. — признаётся Уинчелл. Его голос, достаточно низкий и ровный, всё-таки делается глуше из-за навеиваемого испуга. — Ты ведь не живёшь здесь. — в Биллингсли говорит собственное желание оказаться в близости. В нём вспыхивает эгоизм, но питает его отнюдь не просто жажда потрахаться, — Нам ведь больше не пятнадцать. Можно не бояться быть избитыми за клубом, Майки. — Пожалуйста, нет… — устало потирая лицо, произносит мужчина. Он прогинается под тяжестью воспоминаний, и этот груз давит сильнее прежнего. — Майки… — повторив, Дональд озадаченно прищуривается и понимает, что именно звук имени, произнесённый им, имеет такое неоднозначное влияние. Что Уинчелла корёжит, когда его так зовут. — Не зови меня так, — синие глаза с укором встречаются с чужими, а руки напряжённо обнимают обеими ладонями мелкую бутылку. Напряженный, словно его вот-вот сорвёт, Уинчелл покрывался розоватой дымкой стыдливого возбуждения; ему становилось хуже, но и лучше в ту же секунду. Будто именно этот подростковый, казалось, стыд, тянет его ещё ближе. Магнитом. — Хочешь покурить? — с надеждой спрашивает Биллингсли, кивая на приоткрытую дверь из кухни на улицу, — Я постою рядом. — Да, пожалуй. — выдохнув, Майк подскакивает и бросается наружу первым, но Дональда ждать не приходится. И вот, они оба на улице — тёмной, мрачновато-унылой и душной после дождя, когда вода испаряется с недюжинной силой и скоростью, придавая округе эффект чёртовой бани. Снова никакой спешки, но Уинчелл не хочет курить — его взгляд искоса преследует друга, что выше на добрых несколько дюймов: светлые волосы мужчины зачёсаны руками за уши, но несколько бунтарских прядок спадают на горящие в мутно-розоватых белках глаза. Раскидистые ветви папоротников и влажной листвы растущей по сторонам кустистой травы щекочут спину; чёрная кофта Майкла липнет к спине и заставляет оттянуть край, пуская под хлопок немного прохлады. — Душно. — соглашается Дон, облизывая губы и просматривая лицо приятеля, — Майки, душно пиздец. — Хватит. — почти сквозь зубы просит Уинчелл, проводя обеими руками по волосам и взъерошивая непослушную короткую стрижку. Прохладный ветер пытается возродить в нём что-то, но этого уже не требуется: дрожащие пальцы дотрагиваются до левой стороны груди, прощупывая тревожно бьющееся сердце. — Я буду ублюдком сейчас, но я не уеду от тебя, — голос Дональда ложится на губы Майка просящим движением вперед, изгибом тела и шириной расставленных плеч, — Слышишь? Я не уеду. И делай с этим, что захочешь. Уинчелл покладисто раскрывает губы, но они дрожат от пропитывающей насквозь жажды; ему хочется оцепить всю территорию Биллингсли собственными руками, полностью завладеть его вниманием. Так, чтобы не было и секунды их разорванности сегодня. Чтобы всё вокруг измельчилось до атомов, обратившись в жалкое подобие жизни. Рука Дональда рывком, слишком жёстко и властно ухватила мужчину за голову, а пальцы вжались в стриженный затылок; глаза прикрылись, позволяя впитывать в себя атмосферу ночного Техаса. Догорающие угли, дождевая вода, мятно-ягодная жвачка. Уинчелл жмётся спиной к преграде позади — высокой перегородке крыльца, и медленно облизывает губы, прежде чем чувствует на них другие. Тёплые, требовательные и мягкие; поцелуй растягивается тонкой нитью слюны, скользким движением языка Биллингсли по зубам Уинчелла. Громкими, частыми выдохами-вдохами, умоляюще проглоченным стоном. — Я так хочу тебя. — Майкл обеими руками держится за голову друга, проглаживая влажные волосы и хватая их так сильно, что тому было больно. Дональд не замер, но точно вошёл в подобие ступора на несколько секунд: его ладонь крепче обняла мужчину за спину, а вторая прошлась по лицу, поднятому подбородку и пульсирующим венам на шее. — Значит, мне не мерещилось…? — усмешка трогает изогнутые губы. — Нет. — Тогда нам нечего делать на улице… — Биллингсли вытаскивает из заднего кармана Майкла сигареты с зажигалкой и швыряет на подоконник снаружи. *** — Это твой первый раз? — голос Дона звучит без укора, лишь убеждаясь в собственной правоте. — Да. — отвечает Уинчелл без задержки, — В плане мужчин — да. В его руке блестящая упаковка с презервативом, который он перекатывает пальцем, отчего-то смущённо глядя на своего друга. — Ждал меня? — шутка выходит за границу, но уже становится поздно её ловить. — Да. — совершенно серьезно соглашается Майк, пока они сидят напротив друг друга в спальне, позволяя гореть лишь одному торшеру позади — этого вполне хватит на двоих. Биллингсли больше не улыбается: серьёзнеет в тот же момент, а руки болезненно покалывает вместе с пахом. Майк Уинчелл выглядит совсем не так, как раньше — и это дарит какой-то особенный, едва сдерживаемый порыв в груди. Он разрастается таким же неутолимым желанием застонать вслух при виде крупных синих глаз и точёных черт лица, приобретших необъяснимую, почти болезненную пленительность. Пока они просто наблюдают. Поцелуй оставил в воздухе определенный запал, который сейчас лишь предстояло восстановить, но пока это лишь исследование — чёткий план действий, обсуждение. — Тебе нужно сказать «Да», чтобы всё началось? — теперь улыбка мелькает на губах Уинчелла. — Достаточно просто посмотреть на меня. — укалывает в ответ Дональд, и они оба тихо смеются, пусть ситуация и кажется чудной. — Я тебя уже раздел глазами, а ты всё не трахаешь меня. — на секунду Майкл поднимает бровь, но следом встаёт с места и направляется в кухню. У Биллингсли уходит несколько секунд на обдумывание и осознание сказанного, но дольше ждать не нужно — это был слишком открытый призыв. Когда Дональд вылетает в гостиную и, широко шагая, преодолевает целый путь до кухни, Уинчелл уже тянет пиво из открытой ранее бутылки, лишь краем глаз улавливая направляющегося к себе мужчину. Сначала Биллингсли хочет его отметелить — не сильно, а просто стукнуть спиной по стенке, повалить на него парочку старых пыльных рамок, чтобы глаза бывшего коллеги оказались по четвертаку, но эту мысль он быстро отметает. Руки цепляются за воротник кофты, тянут на себя; губы плотно обхватывают очерченную на шее вену, а язык голодно следит по ней наверх, где рот Дональда трогает ухо: — Мне поиграться с тобой? — спрашивает он горячим, изнурённым от похоти голосом, так низко и хрипло, что в Уинчелле что-то переворачивается. — Да. — он прикрывает закатывающиеся глаза и расплывается в улыбке, разрешая прохладным ладоням Дона оттянуть низ кофты, вытаскивая её из штанов. — Господи, никогда ещё не занимался такой хернёй… — Дональд говорил всё тем же заигрывающим шепотом, — Мне тебя обозвать как-нибудь? Что ты любишь, Майк? У того в горле остались все слова, которые он только мог сказать — и сейчас выхода им дать не мог. Горло оказалось в цепкой, уже горячей ладони, а губы Биллингсли обжигающе целовали, затягивали, медленно обхватывали нижнюю, чтобы снова отпустить. — А, знаешь… Не отвечай. — Дон нежно поцеловал возле губ, очертил ладонью тонкую полоску волос на животе Майка и схватил сильнее за шею, затаскивая его в спальню. Уинчелл дождался, пока хватка не станет такой, что чувства оказывались пограничными: он мог дышать, легко и безропотно, но ладонь, тем более мужская, давала именно того, чего так не хватало. — Я полностью твой. — сорвалось с губ. — О, чёрт, — нахмурившись, Дональд неверяще осмотрел своего любовника, — Я и подумать бы не мог, что всё так окажется… Печаль лишь на секунду одёрнула голос Биллингсли, но дальше он отпрянул, вопросительно глядя на мужчину, сваленного на постель. — Давай. — он дёрнул плечами, кратко себя осмотрев, — Делай, что хочешь. А потом всё сделаю я. То, до чего невозможно было дойти в том возрасте, когда гормоны прогрызали невидимые дыры, теперь доступно сейчас: и от этого горечь эмоций, вылитых в действия, кажется невыносимой. Уинчелл был согласен на такой расклад: ему требовалось почувствовать себя у руля, и это было объяснимо. Находясь на кровати, он потянул Дона за руку, заставляя залезть и оказаться рядом: ровный нос кратко ткнулся в шею, а губы раскрылись у кадыка, чтобы проверить собственную выдержку. У Майкла её почти не хватало. Так мало, что ещё секунда — ещё лишь один выдох, и он попросит сделать всё прямо сейчас. Но он не мог позволить себе разрушить всё, что так долго строилось, поэтому лишь дотронулся краем губ до горячей кожи, где начиналась линия подбородка. Руки легли на мягкую, податливую клетчатую ткань, нагретую уже готовым телом; казалось, что от Биллингсли тянет паром, но это могла быть всего-лишь Техасская духота. Майку хотелось верить, что в жаре виноват именно он. Пуговицы давались легко, а пальцы жаждуще пробирались под ворот, оглаживая влажную кожу костяшками — небрежно, стараясь оценить момент. Он смотрел в глаза Дону, но истинные эмоции подавить было невозможно — оба выглядели голодными, нетерпеливыми и готовыми вот-вот разорвать паутину медлительности. Горячий воздух между мужчинами наполнялся шёпотом. — Так тяжело на тебя просто смотреть… — Биллингсли сдал первым, пока неторопливые пальцы мужчины дошли до края, где рубашка наконец-то раскрылась, обнажая стройное крепкое тело бывшего спортсмена. Майк кратко, почти истерично улыбнулся — лишь на долю секунды. Рука огладила грудь, тронула край тонкой золотой цепочки, а сам Уинчелл поднялся на колени и прошёлся пальцами по мокрым прядям чужих волос: зажал их между, оттянул и с жаром приник к раскрытым губам Дона. Сцепился глубоко, жадно облизывая и шумно, часто дыша; поднялся чуть выше, прижимаясь к телу и пуская одну из рук под рубашку, проскальзывая кончиками пальцев по спине, изогнутой в открытой позе. Озабоченность перекрещивала предыдущую жизнь, разрезая её путь на «До» и «После». Биллингсли лёг, медленно утягивая Майкла за собой, вынуждая забраться сверху и уместиться на своих ногах. — Так лучше… — шепнул он, откидывая голову на тонкое одеяло и раскрывая рот для следующего поцелуя, который тут же получил. Лишь в этой позе, усевшись сверху, Уинчелл ощутил, что его действительно хотят. И именно в ту секунду тело пошатнулось, а ресницы вновь дрогнули. — Да, — насмешливо, но с придыханием выдал Дональд, — Это ты со мной сделал. В джинсах, плотных и неудобных до крайности, всё равно ощущался немыслимый, почти болезненный стояк. Уинчелл казался себе сумасшедшим, но ему нравилось быть сверху. А под ним, восхищенно улыбаясь, был предмет его обожания. — Я хочу тебя. — сказал Майк так, будто происходящего было мало. — А я тебя как хочу, твою мать… — шепнул Биллингсли, проводя рукой под кофтой партнёра, сжимая туловище широкой ладонью, — Ты будешь сверху? — Нет. — В смысле «нет»? — Я своего добился. — колкое самолюбие в глазах Уинчелла блеснуло в свете торшера. Куснув губу, быстро и слишком сильно, он сполз вниз, резво расстёгивая плотный ремень на джинсах Дона. — Чёрт, ладно, ладно, твою мать… — раздражение Дональда промчалось по коже Майка грубыми полосами от коротких ногтей, когда вниз, на пол, полетела его кофта, — Слишком мы затянули… Техас — жаркое, чертовски душное место. Такое, что от каждого выдоха покажется, что тело покинуло несколько процентов влаги, но их этой жаре остановить не получится. До боли сильно схватив Майка за талию, Биллингсли свалил его на подушки, срывая одежду с грубым, почти рьяным бешенством: его глаза блуждали по дрожащему в ожидании телу, проглядывали в синих радужках, сейчас тёмных, как сама ночь, хоть каплю сомнения. Он читал в них, по слогам: «Не дождёшься». Горячее дыхание переросло в крик, когда острая боль пронзила Уинчелла впервые в его жизни: острой вспышкой царапнуло низ, пробралось до головы и заставило откинуть голову. — Майки, терпи… — тяжело, низко выдавил Дон, ласково и слабо оглаживая напрягшееся плечо ладонью, стараясь успокоить. Он хотел приложить все усилия, лишь бы сделать это не таким болезненным опытом для Майкла, но этого не избежать, даже несмотря на огромное количество смазки: нужно перетерпеть. Контраст вспылил в Биллингсли обжигающей несправедливостью, ведь его уже колотило от удовольствия: вот он, Майкл Уинчелл — его обожаемый и прекрасный мужчина, а ранее — парень, молодой человек, подросток, чёрт, друг. Ему больно, но боль отступает — ещё немного, чуть дольше и дальше. Чуть сильнее. Немного глубже. Чаще. Реще. Ещё немного. Ещё. — Чёрт… Подобный стон Дональд слышал впервые в своей жизни: облегченный, на выдохе, сопровождаемый податливым движением бедёр навстречу. — Будет только лучше, Майки… — проговаривая слово за словом, мужчина тянулся к раскрытым влажным губам и оставался на них собственными. Целовал глубоко, пробуя на вкус собственную слюну и сладость с горечью, оставленную жвачкой и грёбанным пивом. Уинчелл расслабился морально, но его тело, окрепшее мышцами, покрывалось испариной и дрожало каждый раз, когда Дон делал движение — любое, короткое или длинное, оставался ли внутри до конца, либо же отодвигался, чтобы тянуть. Тянуть, тянуть, чёрт, тянуть. Подняв ладонь Майкла, что была ранена от бесстрастной попытки открыть бутылку, Дон пристал к ней губами и уставился прямо в глаза любовника, проводя языком, широко и мокро, оставляя за собой острую, но слабую боль. Темп рос, оставляя за собой лишь глухие стоны и бессильное мычание, сопровождаемое жаром и мокрыми волосами, с которых стекал пот: влага оставляла на груди Уинчелла разводы, а свободная рука Дональда, которая не держала того за бедро, снова остановилась на шее. Он опустился, входя ещё глубже, отчего мужчина под ним зажмурился, злобно кусая в поцелуе, а от наступившего оргазма хватаясь за светлые волосы: импульсами по телу растеклась свобода. Чужими губами, выцеловывающими лицо, она отдавала силы и молила о прощении. Уинчелл улыбнулся, тихо, расслабленно рассмеиваясь, и следом услышал то же самое от Биллингсли: мужчина обнял его за голову, натягивая на себя край одеяла, но продолжал целовать. Сквозь столькие годы любовь тянулась грубой нитью, оставаясь на магистралях, преследуя за поворотами. И вывела сюда. К нему. — Если это не любовь, то я не знаю, что это. — сказал Дональд без тени шутки. Слова болью кольнули грудь, и тогда ему совсем не хотелось сомневаться в сказанном. Иногда потеря приводит к общему знаменателю. Потеря приводит к тому, чего тебе не хватает. И оставляет обезоруженным. Чтобы тебе не пришлось самообороняться. Никогда больше.