Ваби-Саби

Мне бы жизнь свою успеть закончить в срок

Готов курок, но в дверь звонок.

Бона Боная

Чимин сидит на обшарпанной лавочке. Он разглядывает слои краски, некогда покрывавшей её разные оттенки голубого. Слой за слоем, словно годовые кольца на деревьях - по ним можно было отследить многолетнюю историю: признаний в любви, расставаний, одиноких студентов, бабушек, кормящих голубей, и детей, поедающих мороженое. Он неловко отковыривает кусочек кончиком пальца, пока маленький осколок эмали не попадает под ноготь, шикает сам на себя за неосторожность и аккуратно вытаскивает, нажимая на палец, чтобы алая капля крови выступила. Чуть дольше положенного задерживает на ней взгляд и прикасается пухлыми губами, чтобы слизать её, морщась от солёного металлического привкуса. Горячий летний ветер порывом обдувает его, от чего крона деревьев, шелестя, покачивается, играя солнечными лучами и опуская пряди непослушной чёлки на глаза, так, что Чимин лишь мельком замечает севшего рядом человека. Он не всматривается обычно, но сегодня, когда вокруг витают цветочные ароматы, и солнце приятно согревает его и без того золотистую кожу, напуская сонливость и умиротворение, растекающиеся мягким теплом по венам. Впервые Чимин отодвигает белоснежные волосы и пристально смотрит, ровно, так же как и его солавочник, встречаясь глазами друг с другом. Ничего особенного на первый взгляд, он привык, что кто-то всегда подсаживается к нему рассказать историю, помолчать или же просто созерцать. Но в этот раз в этом не примечательном есть особенность: на дне его радужки прячется печаль, такая глубокая, если в неё упасть, дна никогда не коснуться. Соль растворяется в воде, превращая её в океаны, печаль растворилась в незнакомце, превратив его меланхолию - в искусство. Завораживает, поглощает, гипнотизирует. Зеркало воды его притягательно. Чимин вынужденно моргает, чувствуя неловкость от столь длительного зрительного контакта, и бегает глазами. Он привык искать красоту в этом мире. Писателям, пусть даже и не совсем настоящим, ещё юным, да и в принципе всем творческим людям, это привычно. Вдохновение - самая иррациональная вещь в мире, а муза - кошка, приходит, когда хочет, стучится в твои двери, но стоит её открыть, она разворачивается и, подмигнув через плечо, уходит. Настоящая тропикана - женщина, свободолюбива и игрива. Поэтому приходится искать её, ждать и надеяться на то, что сможешь хотя бы мельком уловить её присутствие. Он переводит взгляд на тонкую, почти прозрачную, белоснежную кожу, отдающую синим цветом. Красивые, чёткие линии не слишком полных губ, возвращаясь к лисьему прищуру, что точно так же изучает в ответ. Чимин думает, что незнакомец красивый. Его морщины в уголках глаз изящны, его чёрные волосы почти до плеч сияют на солнце медью, а уголки рта, что поднимаются в ленивой улыбке, растягиваясь и открывая засохшие ранки, полны очарования. Чимину очень даже нравится. – Я хотел сегодня застрелиться, — низким, хрипловатым басом, полушёпотом, озвучивает незнакомец. Отводит взгляд и откидывается спиной на лавку, потягиваясь, открывая вид на шею, всматриваясь в сетчатую крону многолетних сосен, что покачивались, рисуя узоры тенями. – Почему? - Чимину действительно интересно, а ещё он чувствует горечь на языке от чужих слёз, от чужой боли - она витает в воздухе невидимой тёмной материей, тяжёлой, но неосязаемой. Его сердце проваливается в бездну тоски в карих глазах напротив. Он был прав - сейчас рядом с ним сидит кто-то особенный, не такой, как все. И он мог бы растеряться, мог бы встать и уйти. Но не хочет - жаждет услышать историю, откровения, и незнакомец - то, что ему сегодня необходимо, и, кажется, парень тоже это чувствует. Никаких прелюдий не будет, и от этого даже легче. – Ты когда нибудь уставал жить эту жизнь? - Чимин уставал и не раз, так, что дышать было сложно, так, что каждый шаг делать уже большая пытка. Но никогда не уставал до такой степени, чтобы хотелось закончить эти мучения. Он всегда пытался, даже когда боль сводила сердце, даже в неприглядной кромешной тьме, даже сидя на полу в собственной гостиной, захлёбываясь слезами. Иногда он думал, что не жить совсем было бы проще, но всерьёз - никогда. – Наверное, не так, как ты, — ему почему-то стыдно из-за того, что он никогда не хотел уйти из жизни, даже в самые, казалось бы, тяжёлые моменты. Предпочитал пережить, переживать и даже на коленях двигаться вперёд, пусть и сотрёт их до крови. – Значит уставал. Просто ты сильнее, чем я. Усталость от жизни она одинаковая у всех, просто мы воспринимаем её по-разному: кто-то как вызов, кто-то как повод стать лучше, кто-то игнорирует, а кто-то - я. Чёрт, я такой слабак, – он возвращается свой взгляд к Чимину, бегло проходится по лицу, словно оно ему до боли знакомо, выдыхает тяжело, и из лёгких вместе с кислородом уходит часть груза его души. - Даже жизнь закончить не могу. Чимин наверное впервые не знает, что ответить. Это же хорошо - он решил жить. Но вопрос крутится на языке - не даёт покоя. Он понимает, что спросить нужно. Кажется, причину узнать становится жизненно необходимо. Он вряд ли сможет помочь ему решить трудности, но выслушать может. Поэтому, подняв ногу на скамью, согнув её, он опирается локтем на спинку и подпирает голову, показывая всем видом, что готов выслушать. – Почему не смог? - парень даже не оборачивается, вплетает пальцы в свои волосы, откидывая их назад, складывая руки на груди, закрываясь, не желая то ли вспоминать, то ли говорить об этом. Чимин видит, как он легонько пощипывает себя за фарфоровую кожу, потому что покраснения расползлись по руке моментально. Глаза незнакомца на удивление сухие, хотя наверное он уже выплакал целые океаны - это Чимин понять может. Однажды твои слёзы заканчиваются, как и боль, как и радость, и остаётся приглушённое ничего, зияющая пустота, которую чем не латай, всё равно не залечишь. – Прости, я не хотел, — он действительно и искренне сожалеет о том, что задал столь грубый вопрос. Но он не успевает договорить, как его перебивают: – Я живу в том доме, мои окна выходят на парк, — длинные узловатые пальцы в мозолях на костяшках указывают на дом напротив: ничем не примечательная пятиэтажка серого цвета с выцветшими балконами, зашторенными окнами, увешанная кондиционерами, словно рождественская ёлка, тихо гудящими и отпускающими слёзы из дистиллята на асфальт. Он показывает на окно на третьем этаже. Оранжевые тяжёлые шторы, алоэ на подоконнике и фоторамка, повернутая спиной к зрителю, белая краска потеряла свой цвет, сливаясь со стенами и точно так же отколупывалась, как и на скамье. Никогда не скажешь, что тот, кто обычно стоит за этим окном, собирался застрелиться. Здесь, в тени деревьев, на маленькой аллеи, посреди которой отдельный мир из красных пластиковых горок и идеально белоснежного песка, обрамлённого сочной травой и узорчатым рисунком фиалок, кипит жизнь, а где-то она собиралась заканчиваться. Чимин замирает, не отрывая взгляд, пытается ухватиться за что-то, найти «улики» отчаяния и душевных мук. Но их не было. Всё выглядит так «нормально», если будет уместен этот термин. Он поворачивается к незнакомцу, который быстрым движением стягивает с тонкого запястья, с выпирающей наружу косточкой, резинку для волос, и собирает верхний ряд в хвост, оставляя нижние, чуть завитые от высокой влажности, пряди свободно спадать на плечи. Чимин наблюдает вопросительно, сверлит взглядом, всем своим видом показывая, что ждёт продолжения. Но незнакомец не спешит, внимательно всматривается в своё же окно, будто видит его впервые, оглядывается по сторонам, задерживая взгляд на матери, что ворчливо отряхивает от песка синие джинсы своего на вид четырёхлетнего сынишки, на тонких иголках сосны, что от жары потеряли свою яркую зелёность, на серый асфальт, который жадно впитывает воду с кондиционеров, не позволяя заветной влаге испариться, и снова на Чимина. Задерживает взгляд на его волосах, проходится по румяным щекам, белоснежной футболке с прилипшими к ней осколками небесно-синей краски, спускается к прорезям на коленях его серых джинс и возвращает взгляд к своим тёмно-синим скинни, почти больно хлопая ладонями по коленкам. – Наверное, тебе нужна предыстория небольшая? - вновь говорит он, слегка прочищая горло. Вопрос скорее звучал риторически. Но Чимин медленно кивает. Было приятно услышать этот голос, бархатистый и колкий одновременно, после долго молчания и было приятно осознавать, что незнакомец ему доверяет. – Тогда давай познакомимся. Мин Юнги, - он протягивает ладонь и широко улыбается, искренне, и Чимин не мог не обратить внимание на его десноватую, но такую светлую улыбку, на то, как глаза его расцветают полумесяцами, делая его похожим на плюшевого котёнка. Он поспешно вытирает ладонь о своё бедро, чувствуя на ней вновь выступившую влагу, от чего-то он нервничает и робко касается на удивление тёплой ладони с нежной, как шёлк, кожей, медленно протягивая пальцы вдоль неё, пробуя на вкус прикосновение, оттягивая момент до неловкости, и обхватывая её несколько раз сильнее, сжимает крепко, словно от этого рукопожатия зависит его жизнь. Но он не на обрыве или в бурной реке, нуждающийся в крепком захвате, а всего лишь на скамейке на окраинах Сеула, пока жизнь буквально спешит в паре шагов от них. Сейчас они словно в пузыре, где время останавливается, давая им возможность быть услышанными друг другом. Этого так не хватает в этом вечно суетящемся мире, с его криками, слезами, сигналами машин, звуками каблуков по тротуару, открывающихся дверей. Невозможно быть услышанным в таком шуме. – Пак Чимин, - наконец бормочет он, и поспешно вытягивая ладонь из объятий чужих пальцев, опуская на несколько секунд глаза вниз краями, изучая цветную рубашку уже не незнакомца, уже Мин Юнги, попутно раздумывая насколько будет страшно произнести вслух, чьё имя звучит, как трель колокольчиков в поле, как шум прибоя после шторма, так успокаивающе и ярко, что он невольно губами беззвучно шевелит, повторяя «Мин Юнги». - Красиво. – Что красиво? - с лёгкими нотками любопытства, так же тихо почти шёпотом, спрашивает Юнги, не желая разламывать эту нависшую над ними атмосферу. – Имя твоё красивое, — Чимин шумно вбирает воздух, словно набираясь смелости, чтобы озвучить эту странность? - Оно на вкус свежесть и крепость одновременно, словно маковые цветы на утёсе. А моё, - он поднимает глаза, наблюдая за реакцией, - имя на что похоже? - Юнги раздумывает всего несколько секунд, а потом с серьёзным выражением лица проговаривает «Пак Чимин», ещё раз утвердившись в своих мыслях, и совершенно уверенно говорит: – Твоё имя похоже на послевкусие, хотя нет, есть такое прекрасное слово во французском языке - сияж. Твоё имя похоже на фруктовый сияж, - Юнги сново смотрит на идеально чистое небо. Отличный был день, чтобы умереть, но всё как всегда, пошло не по плану. – Итак, — голос Чимина, мягкий от природы, обволакивает, убаюкивает, возвращает Юнги от раздумий, - твоя история. – Ах, да, - он продолжает разглядывать небо, в надежде хоть на одно облако, которое скроет палящее солнце, именно поэтому, а не потому что не хочет смотреть кому-либо в глаза, рассказывая о себе. - Сразу скажу, тут не будет крутых плот твистов или сложных сюжетных линий, всё слишком обычно. Как я и говорил, я просто устал жить. Я один, мне скоро тридцать. Я постоянно работаю, но у меня ничего не получается, чтобы выбраться из жизни, в которой живу. В один прекрасный точно такой же солнечный день, когда на улице стояла жара, подобная сегодняшней, я впервые подумал о том, что покончить эти мучения будет лучше, чем быть котёнком, брошенным в колодец, пытаться выскребать себе путь наверх. Рождённый без крыльев летать не сможет. Я достал свой пистолет, прочистил его и положил. Подошёл к окну и стал наблюдать. Честно говоря, я представлял, как живут люди, которых я видел на этой площадке, думал о том, через какие трудности они проходят ежедневно, насколько болезненны их раны и завидовал тем, кто просто мог с кем-то поговорить, рассказать свою боль или находиться в комфортном молчании. Я дал себе год, ровно год, чтобы сделать последнюю попытку. И каждый день, в субботу, я подходил к этому окну и смотрел. Смотрел и думал о том, почему не сдаются они, что их мотивирует, но на самом деле, всё, что я видел - это таких же, как и я, потухших, сгоревших дотла людей, у которых нет смелости всё это закончить. Все они были одинаковыми, безжизненными. Все, кроме одного человека. Его глаза горели, он внимал каждую мелочь и иногда искренно восхищался. Я стал наблюдать за ним, ждать нашей «встречи», он казался мне таким живым, каким я никогда не был, - Чимин внимательно слушает, каждое слово пропуская через себя, запоминая все эмоции, что мелькали на лице Юнги. - И сегодня был ровно год. Мой кот, с которыми я прожил ни много ни мало десять лет, умер два месяца назад, и больше никого у меня не осталось. Сегодня пятница, не суббота, и я подумал как хорошо, что он не услышит этого выстрела, я уверен было бы громко. Не узнает, что был последней крупицей надежды. Я попросил заехать коллегу в понедельник за мной, чтобы меня нашли, оставил приоткрытой дверь и написал записку. Подошёл к этому проклятому окну и увидел его. Я уже направил дуло к своему виску, почувствовал этот обжигающий холодный металл, как на лавочку приземлился ты, - Юнги садится нормально и снова поворачивается лицом к Чимину, наблюдая, как любопытство сменяется удивлением, и как глаза его ловят сбегающие по белоснежным щекам слёзы. Юнги поспешно стирает их тыльной стороной руки, совсем не боясь того, как удивительно открыто себя чувствует, что не боится быть слабым сейчас. Он отчего-то знает, что Чимин его не осудит, что поддержит и может даже пожалеет. Юнги ненавидит жалость, но его жалость он даже желает. Глаза Чимина тоже в ответ наполняются влагой. И всё, что Юнги может сделать - это спрятать своё лицо в ладонях, чтобы позорно не разреветься. Но Чимин притягивает его к себе, отрывая одну ладонь от лица, и утыкает головой в плечо, хотя сам вот-вот захлебнётся. Ком в горле даже слова вымолвить не даёт, поэтому он просто гладит Юнги по голове, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы, чтобы самому немного успокоиться, а второй рукой крепко прижимает к себе, чувствуя, как тело Юнги содрогается от рыданий, как следы впитываются в его футболку. Да и пускай. Что стоит футболка в сравнение с жизнью. Юнги уже через десять минут выдыхается. Всхлипы утихают, и он нехотя отодвигается от Чимина с красным носом и опухшими глазами. Не смотрит больше в его сторону, наверное, ему неловко. – Это были мои первые объятия за… - хриплый от слёз голос звучит как-то по-чужому, и Юнги откашливается, прочищая горло, - наверное, пять лет. Спасибо, Чимин, я этого никогда не забуду. Чимин в ответ молчит, и в голове, и на языке нечего сказать на это, лишь продолжает изучать изгибы рук, потому что глаза выше не поднимаются, хочется оттянуть этот момент, даже если это будет вот такое простое молчание рядом, потому что душа переживает за человека, чьё имя и историю он только что узнал. Юнги протирает ещё раз уже сухие щёки, когда Чимин, наконец, решается нарушить эту тишину. – Не за что, — он хочет попросить его номер, сам ещё не решил зачем, но, кажется, это нужно сделать, не для Юнги, а для него самого. - Юнги послушай… - в голове роятся мысли, и одну из них он успевает схватить, собирается озвучить. Ничего сверхъестественного, он хочет лишь прогуляться и возможно узнать о нём ещё что-то, предложить побыть вместе, хотя бы мгновение, выпить чашку кофе или ромашкового чая, да без разницы, и возможно на миг забыть, каково жить эту жизнь. Но тот резко поднимается с лавки и кланяется, не слишком глубоко, распознать несложно - это прощальный жест, такой, от которого в душе кошки скрести начинают, такой, который говорит - «мы больше не увидимся». Такой, в котором тепла и благодарности больше, чем во всём этом мире. И даже несмотря на желание погнаться за Юнги, остановить, сказать, что это ещё не всё, что вот он я здесь и сейчас есть у тебя, и я помогу, поддержу. Он останавливает себя, понимая, что так, наверное, и должно быть. Вся суть таких разговоров с незнакомцами в том, чтобы больше никогда не видеться. И пусть они больше не являются таковыми, и Чимин знает, что каждую субботу Юнги будет наблюдать за ним. Он уже хочет большего, чем просто быть человеком с жизнью в глазах. Но смиренно принимает судьбу, глядя на исчезающий силуэт среди сосен. Убегает ли он от Чимина или от самого себя? *** В комнате, несмотря на свет, что проникает с окна, всё выглядит холодным, чужеродным, словно это место отвергает его. В раковине на кухне капает кран, раздражая этим звучанием, которое, кажется, останется вечно в его голове. Вокруг пахнет пылью, особенно сейчас, когда пар из ванной наполнил сыростью всё пространство в комнате. Он медленно встаёт с пошарпаного велюрового рыже-коричневого кресла, которое слегка скрипит, и краем глаза замечает плывущие тучи на город. Нет, надвигается не гроза, моросящий дождь, который будет лить несколько дней. Бокал из-под виски отправляется в раковину, пока тусклый экран ноутбука, показывает чистый белый лист с мерцающим на нём курсором - раздражает. Чимин за последнюю неделю не написал ни слова. Мог бы, но голова то и дело прокручивает события пятницы. Юнги засел в его голове прочно, не может перестать о нём думать. Хочется увидеть его и рассказать, но лишь об одном, что для него это тоже были первые объятия за много лет. Чимин отключил свой телефон и вслух не произнёс за неделю ни одного слова. Кажется, горло совсем сейчас охрипнет, надо бы хотя бы маме позвонить и сказать, что её сын жив здоров. Но вместо этого он наспех надевает толстовку и джинсы и, закрывая дверь на несколько оборотов, выходит из подъезда. Тучи с горизонта перемещаются и теперь серебристой дымкой нависают над ним, предупреждая холодным ветром о том, что скоро он будет промокший до нитки. Но сейчас ему кажется плевать, он глубоко вдыхает воздух в лёгкие, который пахнет свежестью и разогретым от дневного солнца асфальтом. Ему жизненно необходимо прогуляться, даже несмотря на погоду. Он привык искать что-то прекрасное в каждом нелепом событии, вещи, мире. Честно говоря, это единственное, наверное, что позволяло ему держаться на плаву всё это время. Грёбанное позитивное мышление. Но выдавливать из себя счастье становится всё труднее, а последний год и вовсе невозможно. Ноги сами приводят к этому дому. Старая дверь с кодовым замком и стёртыми клавишами. Нет ничего проще, два и шесть нажимает, и дверь щелчком открывается. Он и сам не может объяснить себе, зачем он это делает. Но кажется на этой планете нет человека, которого он хотел бы сейчас видеть больше, чем его. Дождь действительно промочил насквозь, и в холодном тёмном подъезде его начинает бросать в дрожь, а липкие ощущения от одежды, что присосалась к телу, делают базовые движения скованными, ощущаются ещё больше омерзительно. И когда он наконец поднимается на третий этаж, понять, где квартира Юнги, становятся проще простого. На этаже их всего две. Ему нужна та, что справа, деревянная, со старым уже пожелтевшим лаком. Он даже не обращает внимание на то, что есть звонок и несмело стучит, ощущая боль на костяшках пальцев, ждёт пару мгновений, прислушиваясь, есть ли шаги по ту сторону, и стучит ещё раз. Дверь распахивается, когда он ещё не успевает оторвать руку от неё, и пред ним предстаёт он. Чимин сомневался, что запомнил его правильно, но длинные чёрные волосы, слегка завивающиеся, были всё так же уложены в хвост, лисий прищур, правда одежда сменилась на мягкие чёрные спортивки и белую оверсайз футболку в комплекте с рыжими пушистыми тапочками. Всё это выглядит так по-родному. Юнги пытается всмотреться в лицо, скрытое под огромным капюшоном, пока Чимин готовит план побега, потому что теперь ему стыдно за то, что он вот так пришёл сюда в минуту собственной слабости. Как-то раньше же справлялся сам, почему сейчас позволяет себе такое. Он медленно поднимает глаза навстречу этому глубокому взгляду и видит в них понимание. Юнги приоткрывает дверь шире и отступает, позволяя ему войти. Всё удивление прошло, теперь он просто хочет дать возможность согреться. С Чимина буквально стекает вода, он хлюпает носом, и если не позаботиться о нём, то скорее всего он простынет. – Ты правильно сделал, что зашёл ко мне. Проходи, ванная справа, я принесу тебе сухую одежду. Как же тебя угораздило попасть под этот дождь? - голос Юнги обволакивает, Чимин чувствует тепло, разливающееся по телу, и мурашки, бегущие по спине. Ему стыдно от того, что Юнги подумал, будто он промок ненарочно. Где-то в глубине души он хочет это так и оставить, и с кем-то другим он бы так и сделал, но ему врать не хочется. Стягивая кеды и влажные носки, он прочищает горло, при этом совершенно не понимая, что Юнги сразу всё понял по боли, которая искажала его мягкие черты, но решил для себя промолчать. – Я просто шёл к тебе, когда начался дождь, - неловкое молчание затягивается, звенит в ушах, холодный деревянный пол, кажется, примагнитил ноги. Чимин даже пошевелиться не может, хотя сейчас ему хочется стать невидимым, ну или на крайний случай проснуться дома в горячем бреду. Он всматривается в непроницаемое лицо напротив, у него нет морщин вокруг губ, а значит, он мало улыбался в своей жизни. Юнги же смотрит с недоверием и даже каким-то непониманием, от чего Чимин сжимается весь. Делает шаг назад, наступая на собственную обувь и натыкаясь спиной на скрипучую дверь, которая становится его опорой, уберегая от падения, но Юнги осторожно подступает, ласковый и такой красивый, берёт Чимина за руку, сменяя свой взгляд на тёплый и понимающий, молча отводит его в ванную, не давая даже осмотреться толком. – Закинь вещи в машинку, я скоро вернусь, - на что Чимин выдаёт мычанием. Когда дверь ванной хлопает, кажется вместе с воздухом из лёгких он испускает свой дух. И принимается стягивать одежду, которая с трудом поддаётся, крепко цепляясь за него. В дверь несколько раз стучат и только потом открывают. Чимин стоит в своих джинсах, с оголённым торсом, некогда загорелая кожа потеряла свой цвет, но даже это не мешает взгляду Юнги пробежаться по нему изучающе, без пошлости, но с восхищением. Чимин красив - этого нельзя отрицать, у него подтянутое тело, милое лицо, он смотрится гармонично, почти идеально, в этом неидеальном мире, словно сошёл с небес. Юнги, ещё глядя в окно, восхищённо наблюдал за ним, как лучи света тянулись к его макушке, как, подобно котёнку, тот грелся в них, как грациозны и плавны были его движения, каждый шаг был таким лёгким, как струиться шёлк. Их глаза на секунду встречаются, но кажется, что они не могут оторваться друг от друга уже целую вечность, ощущая себя правильно и так по-настоящему рядом друг с другом даже в этом молчании. Юнги сдаётся первым, кладёт поверх стиральной машины штаны и свитшот и молча уходит. Он миллион раз представлял себе за этот год, как заговаривает с Чимином, как касается его кожи, как они вместе смеются над какой-нибудь глупостью или ситуацией, но даже в самых своих глубоких мечтаниях не мог себе представить, что когда-нибудь этот человек окажется здесь, в его квартире, будет принимать душ, чтобы согреться и носить его одежду, хоть и временно. Всё это было до безумия странно и нормально. Юнги цепляет тонкую кожу на руке, сильно сжимая. Место моментально воспаляется и краснеет, а он убеждается, что не бредит и не спит. Шаркая ногами по полу, отправляясь на кухню, чтобы заварить травяной чай, дождаться и наконец спросить о печалях Чимина. *** Чимин прислушивается, выходя, чтобы понять в каком направлении идти, ему и так стыдно. И как бы не хотелось осмотреться, он прячет любопытство и старается быть вежливым гостем, поэтому, поворачивая по коридору, заходит в первую же комнату, откуда раздается звон керамики. Как оказалось это гостиная. Удивительно, но он почти так и представлял дом Юнги. Высокие потолки, пыльно-бежевые обои, минимум мебели и голые деревянные полы, как и в прихожей, тусклый тёплый свет, стеллажи с не одной сотней книг, тянущиеся вдоль стен. Ноутбук был единственной техникой в этой комнате. Он замечает те самые тяжёлые оранжевые шторы и почти засохший алоэ на подоконнике. Чимину до жути было интересно что же в той рамке, что он видел только заднюю часть. И сейчас его глаза бегают по подоконнику, пока не натыкаются на фото, на котором Юнги сидит на кожаном кресле в этой же гостиной с рыжим котом на руках. Больше никаких картин и фотографий, кажется, здесь нет. Юнги, услышав шаги, оборачивается, ставя прозрачный заварник с кружащимися по янтарной воде лепестками и замирает. Чимин выглядит таким домашним и уютным, что сердце в груди сжимается, словно под тисками, только от одной мысли, что рано или поздно это закончится. Что будет, когда он уйдёт, и всё это со временем даже в воспоминаниях покроется дымкой? Он постарается запомнить каждую деталь и мелочь, чтобы дольше наслаждаться этим перед сном, с утра и в течение дня. Но тот под пристальным взглядом, смущается и прячет свои топазовые глаза под ресницами. – Спасибо, - всё так же хрипло и тихо озвучивает Чимин, мягко, словно крадётся, придвигаясь ближе к старому изумрудному столику, где стоят кресла. Юнги жестом показывает на свободное и он, скрипя кожей, усаживается, ощущая его холод, неприятно, но надо потерпеть, и это пройдет. Он подбирает ноги, укладывая пальцы под себя, потому что они замерзли, несмотря на то, что он только что принимал горячий душ. Здесь вокруг царит атмосфера холода так, что даже тело ощущает её. Он обеими руками обнимает белоснежную чашку с золотой каёмкой по краю, пряча свой взгляд на её дне. Сейчас ему очень и очень стыдно за собственные эмоции, за то что позволил себе слабость и сорвался. Ему должно быть стыдно, но он счастлив от того, что находится здесь, в этом полупустом доме, на окраинах мегаполиса, пьёт чай и даже в сумраке и серости ощущает комфорт. – Расскажешь? - нарушает уже непристойную тишину Юнги. Чимин задумался, поэтому от неожиданности вздрагивает и поднимает свои глаза. Часть лица Юнги спрятана в тени, другая светлая смотрит на него с нетерпением. Чимин прокашливается, меняя позу, и чувствует покалывание в ногах. Сколько они так просидели, чай, кажется, уже совсем остыл. – «Я не сильный» - ты в прошлую встречу сказал это, что я сильнее тебя, но это не так, я жалкий и слабый, - Юнги кивает и наклоняется, подставляя свету вторую сторону. Он выслушает его, даст то, что тот дал ему - успокоение, хоть и мимолётное. - Знаешь насколько я одинок? - вопрос скорее риторический, потому что из-за пелены слёз на глазах, Чимин не видит, как Юнги кивает, словно действительно знает насколько. - Ты первый, с кем я заговорил за последнюю неделю. Я не сказал ни слова, не потому что у меня были проблемы с горлом или что-то подобное, - он звонко ставит пустую чашку на стол, на дне которой чайные листья волнуются от столь неаккуратного движения, и встаёт, подходя к окну. Хочется понять, что видел Юнги, а ещё хочется избегать взгляда в глаза. - Потому что не с кем, просто не с кем. Я отключил телефон, и как бы это неправильно было, мне стало интересно, есть ли люди, которые обнаружат мою пропажу, - сзади слышатся шаги - кошачья поступь, и Чимин закрывает глаза, смахивая крупные капли слёз, проглатывая ком, что режет горло. - Потому что некому. И… Юнги, я такой жалкий, у тебя всегда есть выход, а я не могу, не могу так, по каким-то идиотским причинам я все ещё продолжаю хотеть жить. Хотя внутри меня умерло всё уже давно, - тёплые ладони ложатся на его плечи, и Юнги неловко притягивает его к себе, позволяя опереться так же, как и он, обращая свой взор на затопленный детский городок, блестящий от влаги в свете уличных фонарей. - Прости, что я пришёл. Я не должен был так врываться сюда, но как бы глупо это не звучало - у меня никого кроме тебя нет. – Это вовсе не глупо, Чимин, потому что у меня тоже никого кроме тебя нет, - горячее дыхание и полушёпот звучат слишком громко в этой тишине, осязаемой, серой, но, кажется, раздвигают её грани, освещая путь. – Я так давно ничего не чувствовал, знаешь, вообще ничего, - Чимин разворачивается и позволяет себе, наконец, взглянуть на Юнги, насладился чертами его лица. Позволяет себе наглость и заправляет за ухо прядь его шелковистых волос. - Мир потерял свои краски, чувства стали такими мимолетными, что однажды я совсем перестал их замечать и различать, внутри не осталось ничего: ни хорошего, ни плохого. Но после той встречи с тобой что-то изменилось, в моей голове, душе, сердце. Я думал о тебе так много и так часто. В мыслях о тебе я находил покой и свет, которого мне так не хватало, - Юнги молчит, сказать нечего кроме того, что он понимает, о чём тот говорит. Но сейчас ему кажется это неуместным, и Чимин теряется, хочет отстраниться, но не может, его лишь сильнее притягивают. Слова тут и не нужны, жеста достаточно, чтобы быть принятым и понятым. Руки непроизвольно начинают дрожать и Юнги лишь обрывками слышит то, что лепечет Чимин себе под нос. Он улавливает какие-то кусочки фраз, ему спокойно. И он пытается понять, чем вызвано это быстрое биение сердца, то ли от неожиданной близости, то ли от того, что он пахнет его гелем для душа. – ... мой редактор сказал как-то, что возможно мне нужна помощь специалиста, но я был уверен, что я просто был сломанным всегда, - доносится до слуха Юнги, больно такое слышать - он и сам это знает. – Ты не сломан, и я не сломан, мы больны и одиноки и нам нужна помощь, - Юнги притягивает его за запястья к себе ещё ближе, аккуратно укладывает голову на плечо, вплетая пальцы в волосы на затылке. Как сделал тогда для него Чимин. Но тот не плачет, лишь осторожно протягивает руки вдоль тонкой талии, сжимая футболку, и тяжело выдыхает. – Я бы мог тебя полюбить, - не вопрос - утверждение, такое, от которого у Юнги земля из-под ног уходит, и дыхание замирает. – Любовь, построенная на боли, всегда трагична, - отговаривает и себя, и Чимина. Его главная черта - быть рациональным, холодным. Рассуждать сердцем - позволить себе слабость. Именно поэтому он целый год наблюдал, не позволяя сделать себе и шага. А когда совершил эту «ошибку», весь оставшийся день ругал себя за слабость и за то, что взвалил свой груз на него. – А жизнь без любви и вовсе не жизнь, - Чимин знает где-то глубоко в душе, что его не отвергают, а боятся причинить боль, разбить вдребезги остатки сердца и души, но сам он готов рискнуть. - Ты знаешь, я не хочу быть банальным и говорить о том, что мы одиноки, так почему бы нам не быть одинокими вместе, это такая чушь, Юнги, — и он согласен. - Я не хочу быть одиноким и не хочу, чтобы ты им был. Всё, чего я желаю - это чтобы мы прекратили наше одиночество, чтобы мы попытались сделать друг друга счастливыми, чтобы мы нашли дом, который искали. Ладонь Юнги плавно скользит по плечу, касаясь невесомо ключиц, запуская волны удовольствия и мурашек по телу. Чимин и не вспомнит, когда его последний раз так касались, потому что никогда. Так нежно, осторожно, словно он драгоценность в руках нищего. Длинные пальцы находят подбородок, и он ненавязчиво подталкивает его лицо вверх. Когда с губ Чимина срывается вздох, он смотрит в глаза напротив. Тот самый омут, что пленил его, приворожил, делая шаг в эту пропасть, и ни капли не удивляется, когда его ловят, касаясь губ несмело так, что Чимин едва успевает уловить этот поцелуй, тепло его дыхания и сухость губ, но чувствует, как за спиной растут крылья. Он не упадёт - он полетит. Хочется больше прикосновений, поцелуев, кожа к коже, но ещё не время, он прекрасно это понимает. – Уже поздно, хочешь поужинать и остаться у меня? - несмело шепчет Юнги, и тот в ответ бормочет что-то невнятное ему в плечо, смущённый и счастливый. Улыбка едва касается губ Юнги, а руки Чимина сильнее сжимают талию, окольцовывая, давая понять, что он никуда больше не денется, что они станут опорой и поддержкой друг другу, если не на всю жизнь, то на долгие годы или ближайшее время - без разницы - время не имеет значение.

"Зима или красная роза

Любуясь красотой, я жить не хотел.

Вот так начинаю год".

Бона Боная.