black swan

Чонвон от этого хаоса немного отвык, но. – Господи, возьми и обними его, – Джейк закатывает глаза и подталкивает своего парня к Чонвону, который раскрывает руки и сдерживает смех, – ты ему всё равно больше не нравишься. Я – да, потому что я его любимый хён, а ты же не японская певица, которой можно писать любовные письма.  Внутри всё равно разливается приятное тепло от долгожданной встречи. Не забытая симпатия, нет – что-то похожее на новое знакомство со старым другом. – Она не певица, – поправляет Чонвон, – начинающая модель. – Вот, Джей-я, тебе ещё дальше. – Ты мне говорил, что я самый красивый. И почему тебя мама моя обожает? – обиженно бормочет Пак, но всё же подходит к Чонвону, чтобы сжать его в своих руках, – я скучал, Чонвон-а. – Я тоже, хён.  Четыре года прошло, и сердце перестало искать рыцаря для сказочного хэппи энда, которого в жизни не существует. Да и плевать – Рима доказала, что даже если закрыть книгу, жизнь-то не закончится. Чонвон всё ещё существует, пусть не стоит ровно на двух ногах и время от времени ищет опору – он живёт. Жизнь не сказка, но Чонвон большего и не требует.   – Теперь я, – Сону подбегает к Чонвону, отпихивая Джея (тот даже щипает младшего за бок, получая от него в ответ шлепок), – всё, мой потерянный хён вернулся ко мне.    – Только к тебе? – всё же смеётся Чонвон, когда Сону прижимается к нему, будто это они столько лет не виделись. Хотя они с Сонхуном или Джейком (или всей компанией) стабильно прилетали к ним с Рики раз в пару месяцев, а связь поддерживали чуть ли не каждый день. Сону просто от своих никогда не отказывается. – Да, только ко мне. На этих ещё насмотришься, а у меня столько всего! Ты остаёшься у меня на ночь.  Чонвон соврёт, если скажет, что ни капли по Сону не скучал; по своему дому и всем, кого пришлось оставить здесь, чтобы помочь себе. Однако не жалеет о принятом решении – на другом конце моста неожиданно нашлось место, которое Ян так долго искал. Пусть нелегко и бывают срывы, пусть иногда хочется лечь на землю и беспомощно разрыдаться, смотря на звёздное небо, пусть хочется опустить руки, потому что сил не остаётся. Пусть. Зато Чонвон знает: прошлое теперь будет только в прошлом, он существует в настоящем, а будущее есть. Вместе с мамой, друзьями и без пяти минут невестой, которая должна вот-вот прилететь.  Теперь даже страшно попросить кого-нибудь себя ущипнуть, чтобы не проснуться в том самом дне после аварии или на мосту.  Кошмары остаются обычными кошмарами; потому заканчиваются, когда Чонвон открывает глаза и видит рядом Риму, которая обязательно погладит по голове и расскажет какую-нибудь тёплую историю из своего сборника, попутно стирая слёзы. Из них двоих сказки всё же ей больше подходят. – Мы недавно нашли кафе, не хочешь перекусить? – Сону хватает Яна под руку и тащит за собой. – Давайте без этих, – предлагает Джейк, взявшись за вторую руку, – только потеряшками. Потеряшками, которые больше и не потеряшки вовсе? Они же все нашлись и нашли друг друга, так что можно снять с них этот ярлык. Или оставить как напоминание о том, что потеряшки могут однажды найти верный путь? Тот самый – свой.  Плевать – они все уже уехали из Неверленда. – Я слышал, что вы, хён, теперь неразлучны со своим парнем. Сону жаловался, что вы похожи на парочку, живущую в браке лет пятьдесят. – Все шестьдесят! – громко шикает Сону, оборачиваясь, чтобы проверить, не подслушивает ли их кто-нибудь, – вам с Рики просто повезло не застать их конфетно-букетный период, который, без обид, был просто отвратительным.  Свой прошёл не лучше: Чонвон, оказывается, тот ещё лузер, когда дело доходит до признаний (глаза в глаза, а не брошенным напоследок письмом) и приглашений на свидания. Исписанные страницы – далеко не то же самое, что черкануть пару строк в сообщении, которое предназначалось ей. Чонвону просто жуть как повезло с девушкой, которая умеет ждать таких недалёких парней, как Ян Чонвон. – Да какие обиды, рыбка. Я тоже могу пожаловаться на наш конфетно-букетный период, который хоть и наступил после деления кровати, но всё-таки закончился. Не то что у некоторых. – Не я переехал к своему парню, как только мы начали встречаться. – О, пожалуйста, вы всё равно съехались, – фыркает Джейк, – уверен, вы там не только за ручки держитесь. – Ага, ещё за ножки. Чонвон определённо скучал.

° • 🦢 • °

– Ты теперь выше своего брата, да? – Рики оглядывает девушку, которая обнимает его так же крепко, как в аэропорту, когда они прощались, – не ожидал, что ты повзрослеешь так быстро.  На экране невозможно было полностью прочувствовать этого, но сейчас Рики рад, что её тело стало сильнее, руки теплее, на щеках появился здоровый румянец, а в глазах – яркий блеск. Как тогда, когда они все были маленькими детьми. Возможно, быть ребёнком – не так уж и плохо? – Ну, три сантиметра пока всё ещё в его пользу, – довольно сообщает Вонён, – ты, знаешь, тоже нехило вымахал.  Иногда кажется: жаль, недостаточно, чтобы достать до кое-кого. – Тебя кто таким фразам научил? Друзья из общежития? – И новая жизнь, – кивает девушка, – мне, как оказалось, нравится быть на земле, а не смотреть на неё сверху. Тут людей больше. Хотя у Вонён до сих пор сохранилась плавность в движениях – она всё-таки летает, а не ходит. Низко, зато наконец на комфортном для себя расстоянии. – Можно тебя поздравить, оппа? – Вонён подходит к одной из картин, где нарисованы два лебедя: тёмный и светлый.  Они с Сону. У них крыльев никогда не отнять, пусть оба приняли решение уйти со сцены и посвятить себя чему-то более скромному. Они всё ещё по-своему сияют в том, что приносит им свободу. – С чем? Выставка-то маленькая. Всего около двух десятков любимых картин, которые удалось показать здесь в надежде, что он увидит однажды; поймёт хоть что-нибудь, хоть всё и было озвучено Рики ещё тогда. – Помнишь, ты сказал мне, что до прекрасного не дотянуться? – на лице Вонён появляется улыбка, которую хотелось видеть на ней всегда, – твоё прекрасное ощущается по-другому. Как нечто родное, но всё равно одинокое.  Потому что так и не удалось отдать своё сердце кому-то другому. Рики больше не открывал фотографии с Хисыном, удалил все переписки и никогда не прикасался к холсту, чтобы увидеть его лицо. Так было проще. Было же? Забыть, однако, всё равно не удалось. – Ты правда очень выросла, Ён-и.  – Без психолога здесь не обошлось, – смеётся младшая, – оппа запихнул меня туда сразу после себя. Зато, вроде, легче. – Как мне, когда я назвал себя Ники?  А стало ли на самом деле? – Нет, это другое, – хмурится Вонён, складывая руки на груди (один в один брат), – как… Последующие слова проносятся мимо. Взгляд цепляется за одну фигуру из десятка других, которые суетятся в здании перед открытием выставки. Как наваждение или навязчивая идея, способная вскружить голову. – Ты куда? – Подождёшь немного? Я сейчас вернусь, – Рики задевает ладонью её плечо. И ведётся, срываясь вслед, пока в закрывающихся дверях не видит его. Ники замирает на пороге, никак не решаясь выйти и впустить в свою новую жизнь его; а Рики дёргает за ручку и выходит на улицу следом за ним.  Надеялся, что разлюбит; пересадит это дерево, которое не должно было зацвести, и оставит там, куда не планировал возвращаться. Но оно зацвело на полную – Рики из прошлого ни за что бы не подумал, что цветы могут быть настолько большими и яркими.  За последние пять лет изменилось всё: люди, места, цели, желания, семнадцатилетний Рики на пороге своего восемнадцатилетия, который пробовал курить (как делал Джей-хён – легче никому из них после этого так и не стало); который рисовал, чтобы излить душу на бумаге; который ждал Хисына, хоть и пытался его отпустить.  Он же больше не тот Рики.  – Хён! Хисын-хён! – вылетает изо рта, заставляя старшего обернуться и остановиться. Тот Рики стал двадцатидвухлетним Ники, который вытянулся в росте; который повзрослел; который исполнил свою мечту – связал жизнь с рисованием, а не с ним; который больше, казалось, не ждал Хисын-хёна... – Да, Рики? – А ты здесь увидеть Рики? – Нишимура сдерживает руки, чтобы не потянуться к старшему. Ему надо прикоснуться – подпитать дерево.  – Увидеть тебя. Будь это Рики, которому я обещал поговорить после его совершеннолетия, – Хисын подходит ближе, – или Ники, который создаёт нечто столь прекрасное. Или даже господин Нишимура, который ведёт свои дела, как самый настоящий взрослый.  ...но Ники и правда всё ещё был просто Рики, который ждал Ли Хисына как своего любимого человека, пусть тот и пытался сделать всё, чтобы это ожидание прервать совсем: чтобы Рики больше не ждал его, а Ники не вспоминал о его существовании.  Они же не должны любить друг друга. – Я ведь и правда взрослый, – между ними остаётся всего пару метров. И все километры до этого почему-то кажутся такой мелочью по сравнению с тем расстоянием, что было между ними сейчас.  Так сложно сдерживать себя, когда можно сделать всего пару шагов, чтобы быть рядом. – Знаю. Но ведь и я постарел. – Может, чуть-чуть, аджосси? Уголки хисыновых губ ползут вверх, и теперь Рики понимает, что не боится показаться ребёнком перед старшим – вряд ли тот станет осуждать его за столь же нелепую улыбку, которую невозможно сдержать. Он не боится вновь вести себя так, будто он всего лишь влюблённый подросток, потому что это будет жить в нём всегда, как напоминание о его молодости. Не боится глупо надеяться на взаимность, потому что, даже если не выйдет, он оставит (точно оставит) имя Ли Хисына в своей истории как имя первой любви. И продолжит жить дальше, как сделали все остальные. – На пенсию всё равно пока не пора. – На пенсии спокойнее, – спорит Хисын, вороша старые воспоминания, – хотя бы школьники не признаются в любви. А если это уже не школьники? – Почему уходишь? Не можешь остаться? – Могу, – кивает ему Хисын, – и, наверно, даже хочу. Рики рискует, когда делает очередной шаг навстречу старшему, стирая между ними любое расстояние. Очутиться вновь в его руках, почувствовать вновь его парфюм и ощутить вновь, как цветы с их дерева щекочут внутренности – как снизошедшее до него прекрасное. Как любимый экспонат, разбивающий стекло, чтобы быть только с одним из толпы наблюдающих. – Кажется, время пришло, да? – хрипло смеётся Хисын прямо на ухо. – Ты не обещал, хён. Но если нашёл Рики первым, значит, время и правда пришло. – Думал, что ты меня забудешь, хотя я тебя не смог. Я надеялся, что ты сделаешь это, но...что ж, получается, я сдержал слово, да? Хисын слегка отодвигается, чтобы заглянуть Рики в глаза, и явно не ожидает увидеть там слёзы, которые предательски вырвались наружу из-за невыносимой тоски. Нишимура больше и не пытается сдерживать чувства их. – Я пытался забыть тебя, но моё глупое сердце – нет. Хисын вместо ответа оставляет вновь на лбу поцелуй. Не такой, каким родители одаривают своё дитя, не такой, каким могут выразить свою близость братья и сёстры, не такой, каким могут поддержать друзья в порыве чувств. Не такой, каким люди могут проводить кого-то. Но такой, каким люди обычно говорят: – Я люблю тебя, Рики. И этого оказывается достаточно, чтобы потянуться и самому поцеловать так, как люди обычно говорят: – Я люблю тебя, хён. Я дождался тебя. Потому что нужные люди всё ещё здесь. Они нашли его, несмотря на расстояние и время. Может, и не судьба вовсе. Может, не суждено им быть вместе. Но Рики судьбе не доверяет, а Ники свою создаёт сам. – Мне кажется, что я люблю как раз того, кого должен, – признаётся Рики, когда Хисын поднимает его лицо за подбородок, чтобы поцеловать и счастливо рассмеяться, – потому что ощущается как-то... – Правильно?