black swan

Рука сама выводит линии на холсте, как по привычке, хотя света в комнате и нет толком, а глаза настолько уставшие, что Рики почти ничего не видит. Наверняка завтра будет похож на зомби. Впрочем, плевать. – Семь утра, – хрипло раздаётся за спиной, – иди поспи, ничего из этого не убежит. Ничего; никто тоже. – Я от него убежал, но он всё равно, – тяжело выдыхает Рики, – догнал даже здесь. На холсте дорогими красками в студии; на альбомных листах карандашом дома; на салфетках ручкой, пока ждёшь свой заказ в кафе; на фотографиях в телефоне, когда листаешь их; в памяти обрывочными воспоминаниями, которые преследуют постоянно. Ли Хисына никак не получалось оставить в прошлом, пусть в настоящем его и не было. Очередной тупик. В голове даже возникает мысль разорвать всё, где есть его лицо, чтобы больше не тешить себя ложными надеждами, которых у Рики завалялось больше, чем историй у Чонвона в черновиках. Лучше продолжать восхищаться шедеврами на расстоянии, чем совсем не смотреть на них или потерять. Может, Рики просто одержим? Надо вызвать экзорциста? – Первая любовь обычно бывает болезненной, – Чонвон гладит по спине в знак поддержки, – в первый раз все чувства обострённые, а потом, когда вырастаешь, ощущения немного притупляются, сохраняя тебя. Так мама говорит.  – Что ещё она говорит?  – Что первая любовь и последняя – не одно и то же.  Рики кажется, что его первая любовь грозится стать единственной. Ведь чувства к Хисыну не ослабевают, хотя, казалось бы, должны. С другой стороны – что и кому они должны? Они такие же глупые и неконтролируемые, как сам Рики. – Кто был твоей первой любовью, хён?  – Пока никто, – пожимает плечами Чонвон, – но кое-кто точно стремительно занимает собой все мои мысли. – Ага, и завоёвывает сердце. Возможно, Рики несильно завидует, когда видит, что чувства Чонвона более чем взаимны, узнаёт, что Сону с Сонхуном активно двигаются к статусу парочки, и слышит, как легко теперь Джейк произносит «люблю», смотря на Джея. Возможно, Рики завидует сильно, пусть и желает для друзей всего самого лучшего.  – Твоё однажды тоже будет завоёвано тем, кому это будет надо, Рики. – Думаешь? – Нишимура откладывает кисть в сторону и поднимает взгляд на старшего, – я просто…между нами было семь лет, а теперь по ощущениям, кажется, прибавилось ещё семь.  И куча километров в придачу, которые не давали Рики сорваться и улететь к нему обратно, чтобы вновь почувствовать его руки на спине, услышать смех и получить по-детски наивную веру во что-то большее вместе с поцелуем в лоб. И плевать совершенно, что так обычно делают взрослые, когда целуют детей. Плевать, что не будет того, о чём мечтает Рики. Главное – рядом с ним, раз сердце так отчаянно за него цепляется, не желая отпускать. Услышать бы хоть раз, что Рики для него останется важным человеком. – Семь – это много. – А четырнадцать – в самый раз? – горько усмехается Рики, – знаю, что это много, но что я могу, если он, чёрт, такой.  – Да вижу, – Чонвон двигает табурет вместе с младшим, забирая у него кисть, когда та вновь оказывается в руке, – у тебя тут всё в его лице. Почти алтарь.  Рики даже не сопротивляется, смиренно следуя за Яном, который бережно протирает его ладони влажными салфетками, потом снимает кофту, всовывая в чистую футболку, и почти запихивает под одеяло, но. – Подожди, я кое-что сделаю. – Если опять засядешь, я начну в тебя водой пшикать, – грозится Чонвон, следуя за Рики, – у тебя четыре часа осталось на сон. Я тебя же потом не растолкаю. – Знаю, хён. Я только кое-что попробую, – Нишимура достаёт набросок, где нет лица Хисына, – это важно, правда. И впервые не подписывает работу своим именем, вместо этого оставляя внизу непривычное, но дающее надежду вступить в новый этап имя «Ники». – Мне теперь тоже тебя Ники называть, если это важно для тебя? – Чонвон всё же подхватывает под руку и ведёт обратно к кровати. – Как хочешь. Он давно об этом думал, но никак не решался сделать один-единственный шаг, который мог бы помочь ему. Надо было срубить все чувства к Хисыну, а потом вырвать корень, чтобы ничего не выросло снова. – Тогда, – Чонвон поправляет одеяло и треплет по волосам, – спокойной ночи, Рики. Доброе утро я буду желать уже Ники.

° • 🦢 • °

– Ты всегда храпишь? – Джейк трёт глаза, потому что те никак не хотят открываться, и, щурясь, пытается разглядеть Джея.  Не то чтобы звуки с другой стороны кровати (по факту – уголка, потому что Джейк занял огромную часть и даже на Пака залез) раздражали или вызывали дискомфорт, просто хотелось услышать с утра, как Джей мило попытается отстоять свою честь, пребывая в полудрёме. Он в таком состоянии похож на огромного младенца. Забавно, что карапузом называет Сону, а сам не лучше.  – А ты всегда руки распускаешь? – бормочет Джей куда-то в подушку. – Только тогда, когда рядом ты. Только тогда, когда руки касаются любимого тела (или тела любимого – так будет правильнее?), которое вот уже какой раз просыпается рядом. Джейку так спокойно на душе от того, что можно больше не бежать от чувств, а идти им навстречу. Рядом с Джеем; вместе с Джеем.  Джей поворачивается к Джейку, чтобы в следующую секунду уткнуться ему в плечо и спокойно спать дальше. Как большой кот, который ластится к тебе, когда сам возжелает. Проблема: Джей желает ощущать прикосновения в любом виде постоянно и непрерывно, будто Джейк собирается убежать вновь.  Вопрос – куда? Если хочется только к нему и только с ним. – Просыпаться не собираешься?  – В такую погоду исключительно спать и спать, – дыхание Пака щекочет шею, поэтому Джейк смеётся, получая в ответ крохотный поцелуй где-то около подбородка, – давай останемся здесь на целый день?  Не хочется никуда, пока на улице ледяные ливни и тучи, предвещающие скорую грозу. А в квартире Джея уютно. Почти персональный рай. – В моменте или в постели? – пальцы зарываются в волосы Джея, выбивая из того удовлетворённое мычание.  – Как хочешь. Выбор за тобой. Теперь, когда Джейк не боится делать свой выбор, зная, что вот здесь его ошибки принимают, он может не перекладывать это на Джея. Он выбирает то, что правильным кажется ему самому. Пак Джей – его самое правильное решение, которое никогда не станет ошибкой. Дома, однако, всё ещё не так гладко. Ну и ладно, Джейк может скоро оттуда выпорхнуть. – Давай проведём целый день в постели, – предлагает Шим. Со стороны Джея не следует никаких возражений, зато хватка на талии становится сильнее, прижимая тело к телу, а количество поцелуев на шее возрастает с каждой секундой, – я думал, ты планировал спать. – С тобой? – хрипло выдыхает Джей, – всегда готов. У Джея стабильно в квартире открыты форточки – спасает только их собственное тепло, одеяло и огромные толстовки, которые валялись в шкафу. Джейк готов себя окружить всем, что будет пахнуть джеевым запахом: от шампуня или парфюма до его естественного; а если всё замиксовать – Джейк точно купит. Это успокаивает.  – Джейк? – неожиданно тихо зовёт Джей. – Мм? – Я люблю тебя, – звучит нежно, с поцелуем после, когда Джей привстаёт на локте, чтобы заглянуть в глаза. Сердце, кажется, перестаёт биться на пару секунд. Чтобы потом вновь подстроиться под сердцебиение Джея.  – Не смотри так на меня, эй. – Можешь повторить? – просит Джейк.   – Я. Тебя. Люблю, – Джей улыбается в очередной поцелуй, – даже родителям рассказал о тебе. Сказал, что потерял голову из-за одного парня и что это взаимно. Теперь они хотят с тобой познакомиться.  – Они хорошо отреагировали?  – Пожали плечами и ответили, что если счастлив я, то и они тоже. Они думают, что ты как минимум супермен, как максимум – человек с огромным запасом терпения, раз решил связаться со мной.  Джейк ничего не решал; за него, кажется, всё решило собственное сердце, которое без разрешения впустило Джея, когда не должно было. Пусть не идеально и не запланировано, зато правильно для самого Джейка. Все прежние планы разрушились – появились новые, в которые был включен Джей. – А ты что думаешь? – Джейк гладит Джея по щеке. – Что ты милый, как щенок. Ага, а ещё верный, как щенок. Как и Джей, да? Он же тоже бежит к нему, когда замечает издалека. – Да пошёл ты, – Шим слегка отталкивает от себя парня, пусть и не обижается. – Куда я пойду без тебя, Джейк-и? – Джей, несмотря на сопротивление, устраивается на шимовской груди и прикрывает глаза, – я же… Гром прерывает его, а Джей вздрагивает, тут же чувствуя, как ласково уши накрывают чужие ладони. – Тихо-тихо. Было шесть, сейчас уже четыре, – оповещает Джейк, – гроза скоро окажется здесь.  – Ну и ладно, – отмахивается Пак, – вместе с тобой мне не страшно. Ты же не уйдёшь? – Куда я пойду без тебя, Джей-я?

° • 🦢 • °

– Три, два, один, – считает Сонхун, чтобы после убрать ладони с глаз Сону и показать то, над чем он так долго трудился, – смотри. Глаза не сразу фокусируются, постепенно привыкая к свету. Сону часто моргает, пока перед ним не предстают огромные крылья, полностью покрытые чёрными перьями.  Прекрасные чёрные крылья, от которых перехватывает дыхание.  У Сону такие же были? Есть? – Когда я только начинал, не знал, что из этого получится, но потом встретил тебя, Сону, и понял, как должно в итоге выйти, – Сонхун проводит пальцами по кончикам перьев, – тебе бы они идеально подошли. – Мне?  Разве Сону не пытался всё это время избавиться от чёрных крыльев, потому что у него они должны быть идеально белыми? А если нет: отбеливать, искать краску или выдёргивать перья совсем, если никак нельзя будет исправить ситуацию.  Сону же должен быть самым лучшим и самым чистым. Обязан. – А почему нет? – Сонхун пожимает плечами, – разве чёрные крылья не могут быть частью тебя? Той частью, которая тянет его на самое дно? Которая заставляет его проигрывать? – Я всегда думал, что чёрные крылья – причина моих неудач, – растерянно бросает Сону, – старался сделать всё, чтобы мои были белыми. Знаешь, как светлое всегда сверху над темнотой.  Как добро и зло; как день и ночь.  Свет всегда будет на выигрышных позициях. Свет – то, к чему надо стремиться. Так ведь папа говорил, когда Сону был ребёнком. – Почему у твоих человечков всегда светлые крылья? – мальчик тянется на носочках, чтобы посмотреть на картину папы. Сону нравилось наблюдать, как рисует папа. В его комнате всегда было много ярких пятен, играла приятная музыка, чувствовалось полное спокойствие, которого не было с мамой. Рядом с папой Сону мог оставаться хоть целый день.  Папа для него был тёплым летом; мама – ледяной зимой.    – Потому что это – моё виденье, Сону, – мужчина усаживает сына на колени, показывая пальцем на силуэты, – я думаю, что крылья выглядят вот так. – А у человечков бывают тёмные крылья?  – Не знаю. Что ты думаешь? – отец протягивает Сону карандаш и ставит ему альбом, – как ты нарисуешь, так и будет. Это всего лишь цвет. Посмотри на птиц – они все летают, несмотря на цвет и форму перьев. Значит, Сону может летать тоже? – Запомни, Сону: надо стремиться к свету, но про тьму не забывать, потому что они дополняют друг друга. Без тёмного нет светлого, а без зла не будет и добра. Не всё, что кажется нам тёмным является плохим, и не всё светлое, что мы видим, обязательно окажется хорошим. Сону тогда взял тёмно-синий карандаш и нарисовал крылья собственным человечкам именно такими. Никто из них не был связан со злом. – Папа мне однажды сказал, что всё зависит от того, как мы на цвет смотрим и как его воспринимаем. Родителя иногда так не хватает. Особенно тогда, когда холод ощущается сильнее всего. Когда лёд распространяется по телу, и никакие одеяла и грелки не помогают. Остаётся стучать зубами и надеяться, что сейчас что-нибудь да согреет.  Как сильно изменилась бы жизнь, если бы папа всё ещё был здесь? – Надо было его послушать раньше, да? – Сону подходит ближе к Сонхуну, чтобы найти его ладонь своей, – и понять, что мои – не непосильная ноша, а простая особенность.   Понять и принять, что чёрные крылья тоже способны летать, просто Сону не хотел этого замечать в погоне за теми самыми, белыми, которые ему никогда и не принадлежали.  Которые ему бы совсем не подошли и стали бы оковами.  Принадлежащие ему крылья всё это время оставались за его спиной и ждали подходящего момента, когда Сону наконец расправит их и свободно полетит. Может, надо было просто попросить помощи, чтобы вылечить их? Тогда никто не сможет остановить его и вновь запереть. Пусть придётся учиться летать вновь, Сону готов рискнуть и пробовать, пока рядом есть те, кто поможет ему подняться. Пока он сам будет заботиться о своих родных крыльях, а не причинять им боль ради того, что, возможно, хотят видеть другие, а не он сам. – Рад, что ты нашёл ключ от своей клетки, – Сонхун притягивает его в свои объятия, поглаживая по спине ровно в том месте, где вот-вот поднимутся крылья, – мой прекрасный чёрный лебедь.