Лавандовые чары

Переезд. Это ненавистное слово царапало слух и заставляло недовольно кривиться. Последние их годы были не жизнью, существованием. После смерти матери все краски вокруг словно поблекли и мир окрасился в унылый серый свет. Говорят, что в горе люди сплачиваются, чтобы легче его пережить, но, увы, не их семья, теперь уже из двух человек. Казалось, именно мать была тем скрепой, что держала их вместе. Улыбчивая, невероятно добрая, с тёплыми, чуть шершавыми ладонями и запахом выпечки. Такой оставила её Мелисса в своей памяти, старательно отгоняя другой образ: больной умирающей женщины, пахнущей лекарствами, измученной, с высохшим лицом, на котором едва ли могла удержаться улыбка. Мелисса знала, что смерть стала для неё избавлением. Знала, но не могла принять, как и не могла принять отца, с каждым годом скатывающегося в свое горе. Да, были финансовые долги, было трудно. Но была и она, ребёнок, потрясенный уходом одного родителя и забытый другим единственным. Стена непонимания между ней и отцом росла с каждым годом, а в последнее время достигла катастрофических размеров. Все больше вместо простых разговоров в их маленькой семье срывались на крики. Переезд был последней каплей. Отец видел в нем надежду на новую жизнь. Она - конец собственной. За спиной пришлось оставить все: привычную квартиру, друзей, самых - самых, поддержавших в трудный момент и не отвернувшихся, школу, где все было понятно, учителей, которые были знакомы. Солнечный октябрьский день. Будь проклят этот день, в который ей пришлось расстаться с родным Нью-Йорком. Вещи были спешно собраны, да и не кривя душой, их у них было не так уж и много. Все, хоть немного ценное было спущено отцом на барахолке, чтобы хоть как-то отбить затраты на переезд. В итоге все, что осталось спокойно уместилось в багажнике их старенькой подержанной машины. «В новую жизнь - с легкой душой» - горько усмехнулся он и мысленно взвыла она. Дорога в другой штат заняла по меньшей мере шесть часов. За время пути отец пытался рассказать Мелиссе все самые добрые воспоминания о городе своего детства. Наверное, пытался сбить скепсис дочери касательно переезда или действительно поддался ностальгии о былой юности. Ему было не многим больше сорока, но выглядел он явно старше своих лет. Ударившая в виски седина, извечная небритость, нездоровый цвет лица и только единственная оставшаяся страсть в глазах, бессменная спутница: тяга к бутылке крепкого виски. Все началось после смерти жены. Боль утраты, огромные долги за лечение жены, они постепенно выбили из него все то, что делало его её папой, размеренно превращая в несчастного алкоголика. С каждым годом все становилось только хуже. Хотя он старался. Действительно старался или думал, что старался. В дороге Мелисса почти не реагировала на попытки отца поговорить. «Угу, ага, м-м», - вот и вся реакция, а после и вовсе молчаливое созерцание экрана старенького, потёртого временем телефона, в котором мелькали строчки переписки с друзьями. Пара остановок на заправочных станциях, съеденный попутно хот-дог, несколько долгих перерывов со связью и, наконец, оставшаяся позади финальная вывеска с обозначением заветного названия города «Хопфилл». На первый взгляд он не представлял ничего особенного и после людного урбанизированного Нью-Йорка, выглядел как откровенная дремучая дыра, зажатая в кольцо хвойных сырых лесов. Никаких ярких торговых центров, высоких многоэтажек и пробок на дороге. Только низкорослые магазины, старомодные закусочные и всё дальше от центра – улицы с разношерстными жилыми домами. На одну из таких улиц и свернула их скрипящая от старости машина. – Мы почти на месте, – с улыбкой оповестил Эрик, а через несколько минут остановился около двухэтажной деревянной обители. Дом находился почти на краю улицы, упирающейся в густой лес. Стоило покинуть машину, как они оба ощутили – воздух здесь пах совсем иначе: свежее, незагазованное дыхание хвойной глубинки. Снаружи их новое жилище было покрыто местами облупившейся светло-зеленой краской, а самое главное, что бросалось в глаза – разноцветные узоры в откосах окон, выходящие на небольшие ставни. Зеленые, оранжевые, красные, желтые мазки, похожие ни то на виноградные лозы, ни то на завитки морской волны или облаков. А если присмотреться ближе, то могло показаться что эти узоры словно оплетали или даже пытались спрятать за собой странные знаки, начерченные белой краской. В голову Мелиссы пришли мысли о скандинавских рунах или месопотамской клинописи. Было в этих символах что-то странное, древнее. Не зря мама говорила, что сестра отца тетя Сара, которая жила здесь раньше, была сумасшедшей. Дом по соседству оказался жилым. Это было понятно по выглядывавшим сквозь окна занавескам, стриженному газону и самое главное по открытой двери гаража, в котором стоял старый ржавенький красный пикап. По приглушенным звукам музыки внутри и открытому капоту стало ясно, кто-то сейчас копается в его темной слюнявой от машинного масла пасти. Отец пошарил в кармане зашарканной джинсовки, выудил оттуда латунный ключ и двинулся к двери, преодолевая скрипучие ступени крыльца. Несколько упорных движений и входная дверь их нового дома со скрипом открылась. Отец быстро заглянул внутрь, а затем развернулся и направился к машине, чтобы достать несколько чемоданов, вместивших в себя все их пожитки. – Ну и дыра. Ненавижу это место, – озвучила Мелисса свой холодный вердикт, неохотно оглядывая новый дом. Краем глаза она заметила, что занавеска в том самом соседнем доме, покачнулась и в окне показалось женское лицо. Соседи явно заметили их появление и были заинтересованы этим. Она прошла вслед за отцом к багажнику, рывком стягивая спортивную сумку, в которую были сложены родные сердцу мелочи. – Ну не будь такой кислой. Дай этому дому и городу шанс, — произнес отец, проходя в дом с чемоданами в руках. С губ девушки так и норовили сорваться грубости, впрочем, в последний момент она все же удержалась, сжала зубы и одарила Эрика хмурым взглядом. Они оказались в гостиной. В слабых лучах солнца, пробивающихся из-за занавесок, комнату освещало только мерцание летающей всюду пыли. Как никак, дом простоял без обитателей больше четырех месяцев. Деревянный пол местами недовольно кряхтел, стоило им продвинуться еще на шаг вглубь. Пара щелчков за спиной: Эрик подергал включатель света в зале. Ничего не произошло. Задача номер один: разобраться с щитком. – Тут почти ничего не изменилось после того, как я уехал, – констатировал он, с ностальгией оглядывая комнату. Антураж внутри и правда был несколько старомоден: причудливые обои, давно вышедшие из моды цвета, старая мебель, пожелтевший от времени пластик телефона на стене, дурацкие картины с лесными и горными пейзажами. Дом словно заснул в конце семидесятых и все это время ждал пробуждения. Следующая пара часов ушла на осмотр комнат, подключение воды, света, проверку сантехники и работоспособности бытовых приборов. Гостиная и кухня представляли собой одну общую комнату, разделенную на зоны чередой плотно стоящий худых прямоугольных колон из темного дерева. Дерево. В интерьере его было слишком много. Так много, что воздух внутри дома был насыщен запахом стареющей древесины. – Если ты не против, я бы хотел занять свою детскую комнату, – произнес Эрик, подходя к дочери, – Тебе предлагаю заселиться в гостевую. Там двуспальная кровать, отдельная ванная и широкое окно. Много света, тебе будет удобно заниматься. Позже перенесем туда стол из кабинета. Что думаешь? – Можно подумать, у меня есть особый выбор. В этом доме мое мнение никого не интересует, – Мелисса знала наверняка, ее слова заденут и расстроят отца, но ничего не могла с собой поделать. Ее злость искала выход и, увы, находила его, вбивая очередной клин между ней и отцом. Эрик устало взглянул на неё в ответ, ненадолго задумался и потер щетинистый подбородок, а после сделал вид, что не слышал бунтующего ехидства от дочери. Сил на препирательства после долгой дороги не было, поэтому он невозмутимо продолжил:        – Завтра поеду в местную больницу, возможно, у них найдется для меня работа. Все-таки я всё ещё не плохой врач, а после заеду в аптеку Сары. Нужно посмотреть, в каком она состоянии и решить, что с ней делать. По пути домой куплю продукты. Если ты голодна, то у нас еще осталась пара хот-догов с той заправки. Есть банка содовой… И кстати, звонила директор твоей новой школы. Она сказала, что документы о переводе в норме. Завтра ты можешь пойти на занятия, если, конечно, готова. Через начало улицы проходит школьный автобус, туда нужно сначала дойти пешком. Скорее всего я не всегда смогу тебя подвозить, так что лучше бы тебе знать, как добираться самой. Школа находится в центре, мы проезжали её, если помнишь. – Со школой и прочим сама разберусь, а аппетита у меня нет! – отрезала девчонка. – Как скажешь, – вздохнул Эрик, затем запустил руку в задний карман джинс и вытащил бумажник, прежде чем продолжить: – Тебе наверняка нужно будет прикупить что-то... из женских штучек? Ну и школьные обеды, – добавил он и протянул дочери несколько купюр. Девушка резким жестом сгребла деньги с ладони мужчины и сунула их в карман, схватила сумку, свой чемодан и торопливо побежала наверх по стонущей под её ногами лестнице. Оставшись в одиночестве, Эрик устало потёр лицо. Он понимал, что подводит дочь, но и где-то в глубине так же осознавал, что его вина не так уж велика. Не он изобрел рак, не он убил свою жену. Да и черт возьми, ему и вовсе не нужна была жизнь без неё. Единственное, что заставляло Эрика хоть как-то пытаться барахтаться в этом мире – это Мелисса. В этот раз она снова ударила по нему, как чугунная шар-баба, откидывая в сторону. Опять, дальше от себя и ближе к тому самому магниту алкоголя, который и без того неумолимо тащил к себе, к желанному забытью и облегчению, хоть и временному. Отмахнувшись от очередного порыва отыскать бутылку, запрятанную бардачке машины, он отправился в свою новую-старую спальню. Нужно было подобрать достойный наряд, сбрить это жесткую щетину и смыть дорожную пыль с лица. Все же в этом городе еще могли остаться его знакомые. Им не стоит видеть его потрепанным и измотанным жизнью неудачником. Завтра предстоял важный день. Комната, в которой посчастливилось расположиться Мелиссе явно вопила о том, что лет тридцать назад здесь жила девчонка. Розовые в мелкий цветочек обои, белый, местами облезлый бельевой шкаф у стены, огромное зеркало в тон шкафу, в деревянной раме переминающееся на резных ножках. В углу - пыльный бежевый торшер. Единственное что действительно делало комнату стоящей – это большая двуспальная кровать и просторная отдельная ванная. Уже оставшись наедине с собой, Лисс скинула вещи и села на пыльный пол, вцепившись пальцами в волосы. Было стыдно и обидно. Злость мешалась с раскаянием. Хотелось плакать, но слез не было. Она отойдет, волна злости, которая находит на неё время от времени спадет, как это всегда бывает. – К черту все! – шумно вздохнув, она потерла сухие глаза. Мелисса просидела, борясь обрушившейся тоской, минут десять, прежде чем вновь прийти в себя и сосредоточиться на своей новой комнате. Девушка встала и взглянула в зеркало, из которого на неё смотрел невысокий подросток: блондинка с натёртыми до красна голубыми глазами, слишком печальными для такого солнечного дня. Большое окно, о котором говорил отец, с трудом, но удалось открыть, запуская в комнату поток свежего воздуха. Занавеси и шторы были безжалостно сорваны с крючков и отправлены в коридор как и постельное белье с кровати. Она неторопливо протерла тряпкой пыль со всех поверхностей и потянулась к чемодану, чтобы разобрать свои вещи. В уме блондинка отметила, что надо бы сказать отцу купить краску для стен. Розовые обои в мелкий белый цветочек жутко бесили. Стоило ей приступить к чемодану, как внизу раздался громкий звонок в дверь. Лисс застыла, подумала, что отец откроет, но звонить продолжали. Тяжело вздохнув, она направилась на первый этаж. Миновав скрипучие ступеньки, подошла к двери и открыла её с весьма недружелюбным видом...