Жеребёнок

      Едва оправившись от травмы, Эрвин уже с раннего утра торопился расписывать почту. Из открытого окна на рабочий стол падал свет и дул свежий ветерок, от которого колыхались бумаги.       Держа в руках поднос с тарелкой горячей похлебки и парой больших ломтей хлеба, Леви вошла в комнату Эрвина.       Он отложил перо и поднял на неё взгляд. В утреннем свете глаза Эрвина сияли пронзительной голубизной.       Раньше Леви думала, что любовь с первого взгляда может быть только в сопливых романах, где героини вмиг тупеют и слабеют при виде голубых, синих, зеленых, лавандовых и ещё десятка оттенков глаз храброго героя, что вызволяет даму из беды, а потом она сама увидела, как во мраке Подземного города вспыхнули обжигающим светом бездонно-голубые глаза.       Её герой силён и храбр. Он ведёт за собой войска для сражения с чудовищами, вдохновляет солдат пламенными речами на светлые подвиги. У него острый ум и благородное сердце. Он верит, что люди смогут выйти из-под власти стяжательства, отбросить предрассудки и обрести свободу.       Леви очень бы хотела увидеть мир его глазами. Глазами, чей свет проник в её сердце с первого взмаха светлых ресниц.       И в глубине души она надеялась, что с момента их знакомства ни на йоту не ослабела и не поглупела.       — Опять геройствуешь, — полуворчливо произнесла Леви, отодвинула ворох неразобранных писем и поставила перед ним поднос. — Я разберусь с тренировками и помогу тебе с бумагами. Поешь и ложись обратно в кровать. Ты всё ещё паршиво выглядишь.       На небритом осунувшемся лице застыла тень печали, он отвёл взгляд и тихо произнёс:       — Леви, прости меня. Ничего не выйдет. Я виноват, что всё так случилось.       Она замерла.       — Случилось что? — тон её голоса, должно быть, стал слишком холоден, потому как он вновь посмотрел на неё с сочувствием и сожалением.       — Наша близость.       Леви сглотнула комок, отступила на шаг от стола.       Близость, значит.       Неделю назад после последней вылазки перебинтованный Эрвин лежал в своей кровати. Леви пришла навестить его и замерла на пороге. Их взгляды замерли друг на друге, в воздухе заискрилось напряжение. Леви не видела ни бинтов, ни усталого лица в ссадинах. Она не видела самого Эрвина. Остались только его глаза, полные надежды и желания.       Затем были влажные разбитые губы, глубокие поцелуи с металлическим привкусом.       Вены на сильных предплечьях набухали, когда он сжимал её за бедра и приподнимал над собой. Она выгибалась дугой, чтобы его член входил как можно глубже.       Невысказанные слова норовили вырваться из горла, но с губ слетали лишь приглушенные стоны. В момент, когда напряженный язык давил на клитор, самое внятное, что она смогла произнести — его имя. Одной рукой она держалась за спинку кровати, а пальцами другой — зажимала светлые масляные пряди. Он протолкнул палец в узкий стянутый вход сзади, и скоро она кончила, мелко задрожав, а он продолжал изучать языком темные оттенки её половых губ.       Всю неделю они были неразлучны. Пока синяки на теле Эрвина рассасывались, у Леви наоборот — на шее и бедрах расцветали, переливались от синего к желтому, и ныли метки, оставленные жадным горячим ртом и толстыми пальцами.       Эрвин делегировал полномочия Ханджи, которая с ухмылкой пообещала, что их никто не побеспокоит, и регулярно снабжала чистыми простынями и едой.       Все потные страстные ночи слились в одну. В перерывах между сексом они вели неспешные разговоры. Эрвин рассказывал о детстве и учебе в кадетке, читал вслух какую-то книгу. Кажется, что-то о любви, Леви не запомнила, да и возможно ли облечь подлинную любовь в какие-то слова?       Леви, устроившись у него на груди, наслаждалась его голосом, рассматривала черты самого прекрасного лица: суровый подбородок со щетиной, горбинка на носу, густые брови, мелкие морщинки у глаз, бледные мелкие шрамы и неровности кожи. Кончиками пальцев она провела по полным губам. Эрвин взял её руку, коротко поцеловал ладонь, потянул на себя. Она перекинула ногу и вновь оказалась сверху, чтобы продолжить безумную скачку.       Никто и никогда так не брал её, как Эрвин.       — Любишь же ты всё приукрашивать, — небрежно бросила она. — Мы просто потрахались. Было приятно, но раз ты больше не хочешь — не страшно. Всё в порядке.       Голос не дрогнул, но ей хотелось рассыпаться в пыль. Раствориться и исчезнуть.       — Я пойду. Сопляки наверняка бездельничают. Ханджи вряд ли гоняла их как следует эту неделю.       Эрвин не отрывал от неё печального взгляда. Но в тот момент, видя эти прекрасные глаза, она, стальная сильнейшая воительница, не плавилась от нежности, а чувствовала себя жалкой и нелепой. В душе вскипал гнев. Сучья натура вновь рвалась наружу.       Она показательно встала в идеальную строевую стойку и приложила кулак к сердцу:       — Командор, — ледяной нарочито формальный тон вместо хлесткой пощечины.       Эрвин, наконец, опустил взгляд вниз.       Неспешно она пересекла комнату и аккуратно закрыла за собой дверь.       Экспедиция в мир чувственной близости только для них двоих длиной в семь дней закончилась. Никто не выжил.

***

      К концу дня Леви чувствовала себя смертельно усталой.       Дождавшись отбоя, она добрела до общих душевых.       Шея до сих пор горела от поцелуев Эрвина, а на задней стенке горла отпечатался вкус его спермы. Она прикасалась к мыльному телу и ей казалось, что Эрвин стоит позади неё, дышит в шею, прижимается, трётся твердой плотью о ягодицы, наклоняет её и двигает бедрами, погружается внутрь на всю свою восхитительную длину. С трудом она удержалась, чтобы не засунуть в себя пару пальцев.       Она вышла из кабинки, накинула на плечи полотенце. Вода так и не помогла успокоить разрозненные мысли и смыть въевшиеся под кожу следы страсти.       В пустой раздевалке, всё ещё голая, она подошла к настенному зеркалу.       У женщины в отражении моложавое лицо с острым подбородком, очерченные скулы, курносый нос, узкие серые стальные глаза, по-мужски подстриженные угольные волосы. Невысокая, худая, с узкими бедрами и талией. Грудь маленькая, с темными сосками.       Всё её тело сплетено из сухих мышц, ничего мягкого и податливого — такая либо очаровывает, как острый блеск клинка, либо навсегда отталкивает, если смотрящий боится порезаться и пролить кровь.       Эрвин шептал, что она очень красивая, но у неё нет ничего общего с завернутыми в многослойные шелка жеманными дворянскими вдовами и дочерями сановников, которые благоухают духами и успехом — таких женщин Эрвин обычно очаровывал и манил.       Она носит мужские рубашки, брюки, пиджаки и пахнет чистотой. Простота образа, привычка одеваться так, чтобы не привлекать лишних взглядов. Тонкая шея — единственная по её убеждению явная беззащитная часть тела — почти всегда прикрыта шейным платком. Ей чужды роскошные наряды и кокетство. Никаких ослепительных улыбок и флирта. Угрюмая, холодная, язвительная — она такая почти с самого детства.       «Выглядишь, как место для слива спермы», — бросил ей как-то приёмный папаша Кенни, когда увидел её, тогдашнюю восьмилетнюю девочку, в платье, которое мама сшила для неё ещё при жизни. Платье потом пошло на тряпки для уборки, а она навсегда перестала быть самой красивой маминой девочкой. Для Кенни она была каким-то хилым бесполым созданием, которое нужно было любыми способами превратить во что-то менее жалкое и слабое.       Девочку, родившуюся в Подземном городе, рано или поздно ожидала участь шлюхи, поэтому Кенни дал ей мужское имя, вложил в руку острый нож и велел держаться подальше от борделей, если не хочет повторить судьбу матери: залететь от клиента, разродиться ублюдком и сгнить заживо от срамной заразы.       В тот год, когда Кенни бросил её, в городе разразилась чума. Поставки еды с поверхности сократились до минимума, и тогда она окончательно распрощалась с детством, выменяв девственность на возможность не умереть голодной смертью. С того времени прошло много лет, прежде чем она вновь смогла подпустить к себе мужчину без ощущения, что имеет дело с очередным предателем и грязным охающим подонком, вжимающим её в расшатанную кровать с клопами.       Зеркало запотело от её дыхания, в отражении остался лишь мутный образ вместо лица.       Она бездарная женщина и никудышная шлюха. Может, поэтому Эрвин завершил всё так внезапно? Оборвал. Отнял. Оттолкнул… Почему?       Даже на вылазках за стенами, где фонтаном хлестала кровь титанов, в лесах и на равнинах, заваленных изуродованными останками товарищей, она не ощущала себя так паршиво.       Сталкиваться со смертью и болью для неё куда привычней, чем переживать свинцовую тяжесть разлуки и обиды.       — Леви! Как хорошо, что ты здесь! Потрёшь мне спинку? — неизменно громкий и жизнерадостный голос Ханджи разрушил тишину пустой раздевалки.       Леви отошла от зеркала к скамье, где стопкой лежала её чистая одежда. Отвернувшись к стене, молча надевала белье, просушивала полотенцем влагу с волос, а Ханджи всё трепалась о какой-то своей исследовательской чуши. У Леви не было сил даже на раздражение. Хотелось змеей свернуться где-нибудь в темной норе, никого не видеть и ни с кем не разговаривать.       Она не заметила, как Ханджи подошла к ней сзади, положила подбородок на плечо, тихо и соблазнительно шепнула:       — Хочешь мы с Моблитом поможем тебе забыться этой ночью?       Прежде чем Леви сообразила, что надо бы двинуть Ханджи промеж глаз, она увидела её сочувствующий и понимающий взгляд.       — Что-то ты совсем расклеилась, подруга, — Ханджи покачала головой. — Что, наш видный жеребец испугался перспективы стать мерином и скинул тебя с седла?       — Отвали, очкастая, — вяло огрызнулась Леви, но, похоже, Ханджи задалась целью вывести её из себя.       — Очень жаль, думала, что погуляю на вашей свадьбе, но не судьба, — она театрально разочарованно вздохнула. — У вас и детишки могли бы получиться красивые. Папин нос, мамина улыбка, и всё-такое.       — Ради Стен, Ханджи, заткнись и не неси чушь!       — Вот именно, что чушь. У тебя такой убитый вид, будто ты и вправду поверила, что с таким, как Эрвин, у тебя могло получиться по-другому.       Леви уставилась на неё в упор и сердито выдохнула.       — Что, не поняла ещё? — Ханджи наклонила голову набок, присматриваясь к ней, словно действительно оценивала, понимает ли Леви хоть что-то в мужчинах, женщинах, отношениях и жизни вообще. — Он же всерьёз влюблён в тебя.       Леви не стала скрывать удивления. Теперь она действительно ничего не понимала.       — Садись.       Леви позволила усадить себя на скамью.       — Про вас уже давно ходят слухи, что вы любовники. Смотреть на ваши переглядки было забавно, не скрою, — с кривой ухмылкой начала Ханджи.       Действительно, они порой бросали друг на друга такие полные желания взоры, что окружающим становилось неловко. Та же Ханджи однажды на попойке вскочила прямо посреди застолья и едва ли не за шиворот потащила Моблита в укромный уголок — снять сексуальное напряжение. Её примеру потом последовали остальные — разошлись кто куда, кто с кем и только голодные неудовлетворенные Леви с Эрвином сидели и продолжали выжигать взглядами пространство.       — Но одно дело слухи, а другое — реальность. Допустим, вы в серьёзных отношениях и храните друг другу верность. Представляешь, сколько сердец дворянок Сины вмиг будут разбиты и как быстро опустеют наши склады без благотворительных подарков.       Дамочки из столичных салонов регулярно зазывали статного командора разведки к себе на приёмы. Иногда Эрвин брал с собой Леви говоря, что графиням понравится общество сильнейшей воительницы человечества, чего, конечно же, не случилось. Тогда Леви решила, что Эрвин слишком наивный, даже сказала ему об этом, но теперь подумала, что Эрвин разбирается в женской натуре едва ли лучше, чем она сама понимает содержание бесед благородных особ.       — Ладно, дворянки быстро забудутся в объятьях себе подобных, а мы как-нибудь перебьёмся без их подачек. Но у него самого есть статус и власть. Ради тебя он начнёт ей злоупотреблять, если возникнет необходимость. Он и прежде это делал, ты ведь не забыла, как попала в Разведкорпус.       Забыть такое — значит навсегда забыть Фарлана и Изабель. Леви ничего не забыла. Ни того, что Эрвин принёс, когда явился в Подземный город, ни того, что он отнял.       — Ты когда-нибудь думала, что будет чувствовать мужчина, который отправляет свою женщину прямо смерти в пасть? Как долго это продолжится? Однажды ему придётся перечеркнуть добрую половину своих стратегий, где ты со своим отрядом пробиваешь брешь в толпе титанов, я не уверена, что это пойдёт на пользу остальным.       — Я поняла, Ханджи, — прервала её Леви. — Могла бы не тратить слова. У нас с ним ничего не выйдет.       — Он так сказал?       — Да, — Леви смотрела перед собой в никуда и чувствовала, как к горлу опять подкатывает ком. Её близость с Эрвином закончилась. Они вновь стали чужими друг другу людьми.       Ханджи внезапно громко расхохоталась.       — Прости, Леви, но ты нихрена не поняла. Строптивый жеребец скинул тебя, потому как ты слишком крепко ухватила его за яйца и главное — за сердце, но это не значит, что он убежал далеко. Ты сама определись: хочешь окончательно его заарканить или пусть пасётся себе дальше на широких просторах.       — Может, ты перестанешь гнать эту херню про лошадей и начнёшь говорить нормально?       Ханджи вздохнула и терпеливо пояснила:       — Ты по уши влюблена в Эрвина и не видишь его настоящего.       — Что это значит?       — У тебя ведь было немного мужчин? Если были вообще. Я права?       — Нет, — резко ответила Леви, сложив руки на груди, но под выразительным взглядом Ханджи, полным насмешливого сомнения, сдалась. — Были, но не те.       — А Эрвин тот самый?       — Да, — поспешно слетело с губ. Пауза. — Нет, — в голосе сомнение и задумчивость. — Не знаю, — уверенный и твёрдый ответ.       — Вот-вот, — покивала Ханджи. Она подсела ближе, мягко, по-дружески толкнула Леви локтём в плечо. — Хочешь, сходим в кабак, напьёмся и устроим драку с полицией?       — Нет.       — Тогда как насчёт моего предложения провести ночь со мной и Моблитом?       — Совсем чокнулась? Нет.       Ханджи пожала плечами.       — Ну, как знаешь. Тогда отвлекись, займись чем-нибудь приятным, а ещё лучше — соверши какой-нибудь безумный поступок. Всю твою любовную хандру как рукой снимет. Что-то такое, чего прежде никогда не делала, — Ханджи развела руками, — полетай голой на УПМ, отбери у Гельгера выпивку, оставь кучу дерьма у Эрвина под порогом кабинета, улыбнись в конце концов!       Леви слушала её восклицания с каменным лицом.       — Всё что угодно, только прекрати заниматься самоедством. Выглядит ужасно, тебе совсем не идёт.       — Я не… — Леви хотела возразить, но Ханджи мотнула головой и подняла ладонь, призывая заткнуться.       — Ты, черт тебя дери, сильная и свободная женщина! Ты не должна убиваться ни по одному мужику, сколь бы распрекрасным он не показался. Ты вообще никому ничего не должна!       Леви подернула бровь в удивлении. Что-то очень личное было запрятано в словах Ханджи.       — Поверь, Леви, я дерьма не посоветую. Меня тоже когда-то хорошенько лягнули в сердце, но с тех пор прошло много времени, и я поумнела. Теперь и в постели, и в жизни я всегда сверху.       Ханджи замолкла. Какое-то время они просидели в тишине на скамье в пустой раздевалке. Обеим было о чём помолчать.       — Моблит-то в курсе, что ты за спиной сдаешь его на прокат? — спросила Леви.       — Нет, но возражать он не станет. А что? Ты передумала?       — Тц! Оставь себе своего мерина.       — Не мерина, — Ханджи расплылась в ухмылке. Её взгляд из-под очков лукаво заблестел. — Жеребца.       

***

      Пегий жеребенок, шире, чем нужно, расставил задние ноги для лучшей опоры. Жеребенок тыкался матери-кобыле в вымя. Захватив губами сосок, он, не отрываясь, жадно пил молоко — набирался сил.       Леви, стоя у ограды денника, наблюдала, как Бегунья принимает жеребенка: не кусает ли за бок или пытается лягнуть, но, кажется, всё было в порядке.       Бегунья была уже шестой по счёту левиной лошадью и, пока что, самой живучей. Кобыла побывала уже на четырех вылазках, осталась здоровой и не повредила ноги в лихих маневрах, объезжая титанов. Но вот беда — с трудом пережила роды. Жеребенок уродился крупным и вымотал несчастную Бегунью. Сейчас всё было хорошо, если не считать того, что конюхам стало сложно прибираться в деннике.       Леви подождала, пока жеребенок напьётся, и осторожно, так, чтобы Бегунья видела, открыла денник и вошла внутрь.       — Ну, что ты, морда, не будешь больше буянить?       Лошадь похрапывала, мотала хвостом, но позволила хозяйке приблизиться. Жеребенок попытался обнюхать Леви, но она не стала реагировать, чтобы лишний раз не провоцировать его нервную мамашу.       — Защищаешь своё сокровище, да? Боишься, что двуногие отнимут и отправят за стены?       Кобыла фыркнула, пока Леви чесала ей щеткой пыльный бок.       — Не переживай раньше времени, вдруг он окажется трусоват, и тогда его ждёт совсем другая жизнь.       На ограду денника запрыгнул серый кот. Протиснувшись сквозь прутья решетки, он спрыгнул внутрь на подстилку. Жеребенок опустил морду вниз, двинулся к коту, видимо, желая изучить незнакомый мохнатый объект, но кот попятился назад, задрав хвост, запрыгнул обратно на ограду и исчез. Жеребенок, покрутившись рядом с матерью, потыкался мордой Леви в руку, затем отошёл в угол и завалился набок спать.       Леви прочесала Бегунье спутанную гриву, заплела косу и погладили кобылу по крепкой шее.       Леви всегда хорошо ухаживала за всеми своими лошадьми. Даже сама плела для них налобники от мух из лент и бусин. У Бегуньи их было четыре разных по цветам и манере исполнения — награда для героя за каждую удачную вылазку в придачу к мешку яблок и свежему сену. Толку для лошади немного, но Леви хотелось думать, что Бегунья понимает её и ценит заботу.       — От кого же ты понесла, подруга? — спросила Леви, глядя на посапывающего жеребенка.       Кобыла махнула хвостом и снова фыркнула.       — Ну да, действительно, какая разница. У вашего брата с этим проще.       Леви вспомнила, как Кенни, уходя в запой, говорил, что если бы мать не раздвигала ноги, проблем было бы меньше. Под «проблемой» он имел в виду Леви. Как-то, не стерпев обиды, она спросила, почему ему не решить все проблемы так, как он умеет: с помощью ножа или бельевой веревки. За эти слова Кенни залепил ей пощечину. Звук от удара был хлёсткий и размашистый. Он разбил ей губу — больно было до слёз, что ещё больше разозлило Кенни: «Родилась — значит терпи и страдай как все, а лучше — дерись, а не хнычь как девка!»       Воспоминания об отцовской заботе нахлынули совсем не вовремя. Она прикусила губу и прикрыла ладонью лицо.       Нет, она не будет плакать как девка. Она сильная. Самая сильная женщина неблагодарного человечества.       Как же хорошо, что она ничего не рассказала Эрвину о своём прошлом, об ошмётке грязного детства и предательстве нелюбимого папаши. Должно быть, сработала привычка никогда не раскрываться до конца, держать наготове нож за спиной. Эрвин был близок, очень близок, но не одолел её. Больше она не позволит себе так жалко и беспомощно влюбиться.       Она услышала отдаленный скрип ворот конюшни и шаги. Она быстро натянула обратно маску холодного спокойствия. Это перед лошадьми можно не скрывать эмоций, а вот люди — твари недобрые, они обязательно воспользуются чужой слабостью.       Когда к звуку шагов добавился веселый свист, Леви поняла кто это и расслабилась.       — Капитан, вы здесь, — рядовой Петер Рал удивился, увидев начальницу, и застыл перед оградой денника.       — Можешь зайти, Петер, только аккуратно. Бегунья ещё не в духе.       Петер приоткрыл ограду и вошёл в денник. В одной руке он держал металлическое ведро.       — Мороз передаёт угощения, — пояснил Петер с улыбкой. В кормушку из ведра посыпалась спелая морковка.       — Вот как. Это не твой ли конь, случаем, покрыл Бегунью?       — Вряд ли. Думаю, это Самсон или Лакомка постарались. Хотя малыш ни на кого из них не похож, весь в мамку.       Жеребенок, который был почти точной копией матери — вороной с белыми ногами и белыми неровными пятнами по телу — проснулся и подошёл к Петеру.       — Уже придумали ему имя? — спросил Петер, увернувшись от попытки жеребенка чмокнуть себя, но жеребенок настойчиво совал морду Петеру в лицо и показывал зубы.       — Ещё нет, — Леви успокаивающе гладила Бегунью по шее, пока Петер быстро чесал жеребенка. — Ладно, пойдём. Через пару дней выпустим их на пастбище, а там посмотрим, как будет себя вести.       Они вышли из конюшни во двор. Леви попросила Петера набрать воды из колодца и помочь ей ополоснуть руки.       — Так что ты хотел, Петер? — спросила она, отряхивая влажные руки.       — Ничего, капитан.       — Ты не искал меня? Ты что, приходил только чтобы подкормить мою лошадь?       — Да.       Она хмыкнула. Рядовой замялся, отвёл взгляд. Леви повернулась, чтобы уйти.       — Я могу что-нибудь сделать для вас, капитан?       Она задержалась и повернула голову.       — Ты и так делаешь. У меня нет нареканий к твоей работе. Разве что…       Петер поймал её взгляд. Леви медленно развернулась обратно к нему.       Оба почти одного роста, они прямо смотрели друг на друга на расстоянии вытянутой руки.       Глаза Петера были полны легкого волнения, возбуждения и решимости, в них светились незаданные вопросы, сдержанные необходимостью соблюдать устав и не болтать лишнего. В их отражении Леви увидела себя — печальную и потерянную.       Она задумчиво оглядела подчиненного.       Рядовой Рал — самый исполнительный, чистоплотный и расторопный из всех молодых солдат Разведкорпуса — был лучшим кадровым приобретением для элитного отряда Леви. Шустрый, не обделенный талантами и везением, он отлично проявил себя в бою, помогал раненным и за недолгую службу уже успел внести свой вклад в победе человечества над титанами, перебив добрый десяток тварей.       Честный и преданный Петер получил единственное за всё время службы взыскание за драку с парой солдат, обозвавших его начальницу мрачной стервой.       Легкий в общении, неунывающий Петер привык сносить все приступы дурного настроения мрачной стервы-начальницы (на правду Леви не обижалась), выполнял любые приказы и таскался за ней хвостом.       Петер отличный солдат. Хороший товарищ. Идеальный подчиненный. Но Леви не вчера родилась и её знаний о мужчинах, пусть и скудных, хватало, чтобы с одного раза угадать нехитрые желания Петера.       — Скажи мне, рядовой Рал, ты хочешь меня?       Петер моргнул. Леви отстраненно наблюдала за радугой эмоций на его лице: от растерянности и сомнения до интереса и подлинного желания.       — Да, очень, — признался Петер.       — А помнишь, что ты говорил на присяге? — спросила Леви.       Петер нахмурился.       — Отвечай, рядовой, — она сменила спокойный тон на приказной.       — Посвящаю сердце человечеству, — на автомате отчеканил Петер. Только что кулак к груди не прижал.       — Верно. Твоё сердце принадлежит человечеству. Мне оно не нужно.       — А тело, капитан? Тело подойдёт? — в его голосе прорезалась нахальная отчаянная нотка.       — Тело… — протянула Леви. Она медленно прогулялась взглядом по крепкому подтянутому телу, слегка загорелой коже, простым чертам лица провинциального мальчишки, медным волосам и вернулась к янтарным глазам. Петер стойко выдержал беззастенчивый осмотр, всё так же прямо глядя на неё. — А тело так, еда для титанов, — как можно небрежней произнесла она. — Моё, кстати, тоже.       — До следующей вылазки два месяца, если не больше, — он придвинулся к ней на шаг, не отводя взгляд. — Пусть тварюги поголодают.       Леви усмехнулась про себя: молодец рядовой, не повёлся. Должно быть уже привык к её сомнительным шуткам.       Она чуть склонила голову набок и вновь бегло осмотрела его, уже без издёвки.       Рядовой Рал симпатичный, славный парень. Разве что ростом не вышел, впрочем, как и она.       — Ты хоть девок-то уже валял?       — Нет, но разве это сложно?       «Необъезженный», — с ехидной интонацией Ханджи пронеслось у Леви в мыслях.       — От тебя зависит.       Она отвернулась от него и зашагала обратно в сторону конюшни. На полпути остановилась и обернулась.       — И чего ты встал?       Растерявшийся Петер мигом сорвался с места.       Они зашли в амбар рядом с конюшнями. Она огляделась, подошла к сбитым в плотные тюки заготовкам сена. Петер следовал за ней.       Леви быстро припомнила, кто из конюхов находится в штабе, а сколько разъехались по отпускам, время обхода территории и посчитала, что у неё есть пятнадцать минут, чтобы опробовать второй из предложенных Ханджи способов побороть любовную хандру.       Трахнуться с подчинённым почти вдвое моложе её — это ведь достаточно безумный поступок?       — Капитан, вы уверены, что хотите…       — Снимай штаны, — приказала Леви, вытащила ремень из брюк, расстегнула пару верхних пуговиц на белой рубашке. Был выходной, они оба были в штатском, поэтому не пришлось возиться с форменными ремнями и сапогами.       Петер расстегнул ремень и ширинку, вытащил заправленную рубашку и снял её, постелив на тюк сена. Леви косо глянула на подготовленное для неё место, перевела взгляд на покрасневшего Петера.       Меньше чем за минуту он уже лежал на спине, на своей же рубашке, со спущенными до колен штанами. Леви залезла на него сверху, прикоснулась к члену, который по твёрдости выдал сильное возбуждение своего внешне зажатого владельца. Начала работать рукой, второй — скользнула себе между ног.       Петер запоздало вздрогнул и охнул, обхватил её руку обеими ладонями.       — Подождите, капитан, вы можете сесть выше?       Леви всмотрелась в его румяное лицо и привстала, чтобы занять другую позу.       — Если будет неприятно, скажи, — предупредила она.       — Не будет, — с непоколебимой уверенностью заявил Петер из-под её ляжки. Сено проминалось под коленями, её промежность оказалась прямо у него под носом. Петер сделал первый широкий мазок по губам, распробовал вкус и поднырнул поглубже. Спустя пару минут приноровился, закопался носом в лобок, с упоением теребил языком складки.       Леви внезапно сильно завелась.       Невольно она сравнила, как то же самое делал Эрвин — размеренно, неторопливо, демонстрируя мастерство своего рта, смакуя вкус и её стоны.       У юного Петера получалось не то чтобы хуже, просто куда более рассеянно и слишком пылко. По-другому.       Он жадно всасывался в хлюпающие створки, глубоко вдыхал, втягивал запахи, с сопением рвано и горячо выдыхал в треугольник аккуратно подстриженных темных волос. Обхватив её за бедра, подтянул ближе, заглатывая влагу, размазывая её соки по всему лицу. Шире открывал рот, тянул язык, желая проникнуть дальше насколько возможно.       Леви ощутила, что всё начинает плыть, с усилием привстала и отклонилась назад. На блестящем лице Петера мелькнула тень недовольства.       — Неплохо, — сглатывая слюну похвалила Леви. Погладила по голове, запустила пальцы в мягкие медные пряди. Лицо Петера вмиг просветлело. — Мне кажется, ты обманываешь меня, ты уже облизывал какую-то девчонку.       — Вовсе нет, капитан. Я просто часто мечтал о вас.       — Вот как. И как давно?       — Ещё с присяги, с церемонии отбора, — он перевёл взгляд обратно к её влагалищу. — Сейчас всё именно так, как я и представлял.       Леви не без труда поборола желание вновь присесть на пышущее гордостью и желанием лицо Петера.       Интересная, однако, у рядового мечта — глотнуть свою начальницу.       Она сползла обратно вниз.       Член скользнул в неё без труда — рядовой хорошо её подготовил.       Он потянулся к её неснятой рубашке, пытаясь добраться до груди, но она оттолкнула его. Оперлась ладонями на его грудь, начала быстро приподнимать бёдра, но загнать рядового как следует мешала неудобная сенная подстилка — не хватало твёрдой опоры. Переполненный новизной чувств и откровенной похотью, Петер продолжал гладить её везде, до куда мог дотянуться, отвлекал, пытаясь приласкать, перехватить инициативу. Леви заставила его согнуть руки в локтях и выставить ладони вперед. Их пальцы переплелись и так, крепко держась, она перешла с резвой рыси на галоп. Жестко, торопливо, насаживаясь до упора.       Проклятая Ханджи, раздери её черти, ликовала бы от восторга, узнай, что вытворяла её закадычная подруга.       По тому, как Петер сильно напряг челюсть, и его потемневшему мутному взгляду, Леви поняла, что первая скачка у мальчишки будет недолгой. Она расцепила руки и перекатилась набок. Несколько движений вверх-вниз по липкому стволу. Сперма брызнула ему на живот.       Без особого интереса она наблюдала, как Петер скорчился от удовольствия, медленно убрала руку, обтерла её о сено. Пока рядовой лежал, закрыв глаза, переводя дух, Леви прислушалась к себе: она трахнула молоденького солдата в пыльном амбаре, где пахло прелой травой и навозом, но не чувствовала себя грязной. Удовлетворенной, впрочем, тоже, хотя для первого раза мальчишка хорошо продержался. Ей понравилось его молодое тело, восторженный блеск в глазах, его трогательные неловкие ласки, язык во влагалище.       Особенно язык. У рядового был потенциал стать неплохим любовником. Какой-нибудь девчонке с ним повезёт.       Но главное — свербящий узел в её груди слегка ослабился.       Она села на край тюка, поморщившись от того, как сено щекотало голые ягодицы. Посмотрела на вход в амбар.       — Эй, Петер, нас застукали.       Разомлевший Петер мигом подскочил, прикрывая обмякшее достоинство, с круглыми глазами уставился на ворота амбара. Серый кот, живший на конюшне, уселся в проходе и облизывал переднюю лапу.       Петер облегченно выдохнул.       — Вы шутите, капитан.       — Ага, шучу, — сухо отозвалась Леви. — Поздравляю, Петер, ты стал мужчиной.       — Капитан, а вы… Вы не… — его опять охватило смущение, он слегка зажался, опустив плечи.       — Женщинам требуется больше времени, чтобы кончить. Иногда можно не кончить совсем, но всё равно получить удовольствие, — терпеливо пояснила она. — Тебе-то понравилось?       Он кивнул.       — Вот и славно, — она потянулась за брюками.       — Но тогда получается, что мужчиной я ещё не стал, — внезапно заявил Петер. — Я хочу, чтобы и вам было хорошо со мной.       — Намекаешь, что надо повторить?       — Только если вы хотите.       Она слегка поддернула уголки губ. Лицо Петера озарила счастливая улыбка — таким он показался Леви гораздо красивее. Она потрепала его ладонью по макушке, он заулыбался ещё шире.       — Одевайся, а то нас и вправду могут застукать.       — Капитан, — обратился Петер, когда они оделись, — могу я вас поцеловать?       — Ты и этого ни разу не делал?       — Нет. Хотя, если вам неприятно после… — он провёл пальцами по губам, — то, конечно, не нужно.       — Что, невкусно было?       — Нет! Напротив, очень даже хорошо. Я бы хотел ещё… Ой! Простите меня, я не то имел в виду, вернее то, но не совсем…       Леви, не церемонясь, прервала этот детский лепет.       Петер широко распахнул свои ясные светло-карие глаза, когда она притянула его ладонью за затылок и поцеловала, с легким ударом о зубы, влажно и тепло. Он подстроился под её темп очень быстро, прикрыл глаза и повторял за ней, за своей первой женщиной, скользящие движения языка во рту. Осмелев, прижал её ближе к себе, нежно провёл рукой вдоль позвоночника.       Серый кот мурлыкал и тёрся об их ноги, но привлечь к себе внимание ему так и не удалось.       

***

      Офицерскую комнату отдыха до потолка затянуло сизым дымом от самокруток.       Леви сидела в стороне от всех на старой кушетке и даже не пригубила свою порцию мутной настойки. Подперев рукой подбородок, она рассеяно смотрела куда-то в сторону, пока Ханджи не подсунула ей под нос здоровенную елду.       Леви хмуро глянула на отвратительный в своей реалистичности рисунок с изображением совокупления пары титанов, смяла его в комок и кинула обратно Ханджи.       Ханджи расправила бумагу обратно и с явным удовольствием вновь стала любоваться шедевром эротического искусства авторства Моблита.       — Повесь его в столовой, чтобы все увидели, — предложил Майк. — Нельзя прятать такую красоту.       — Не, не надо. Новобранцы насмотрятся и перестанут спокойно спать, — возразила Нанаба.       — Ага, и спать, и есть, — поддакнул Гельгер. — Будут только пить. Если бы у титанов между ног висела такая хреновина, я бы вообще никогда не просыхал.       — А я бы тогда и в разведку не пошёл. Было бы невыносимо каждый раз видеть подтверждение своей несостоятельности, — поделился Майк. Он вскользь посмотрел на Нанабу. Она встретилась с ним взглядом и ухмыльнулась.       — Размер прибора не главное. Главное, чтобы он вообще был, — вставила Рене.       — А вот за это надо выпить, — подытожил Гельгер и схватился за бутылку. — За то, что делает человека отличным от титана!       Ветераны со звоном сдвинули стаканы.       — Может, картишки раскинем? — предложила Рене.       Пока компания решала, во что будут играть, Ханджи подсела к ней и панибратски приобняла за плечи.       — Ты как? — шепнула она.       — Нормально.       — У тебя так взгляд блестит. Колись, что натворила.       — Ничего.       — Врешь. Ты навалила Эрвину кучу в кабинете, да?       — Нет.       — Тогда что?       — Я полдня была на конюшне, чесала Бегунью, возилась с жеребенком, — Леви внезапно стало весело, но на её лице это ничуть не отразилось.       Если рассуждать, как Ханджи, мужики делятся на жеребцов и меринов, тогда рядового Рала можно считать жеребенком. Ещё не взрослый конь, но и не стригунок. Подросший сформированный двухлетка, ещё не до конца привыкший к седоку.       Всё произошедшее было для неё новым занятным опытом, но Ханджи восприняла её слова без всякой задней мысли и даже слегка приуныла. Рассказывать ей о своей интрижке с рядовым она не собиралась. Ещё начнёт шутить, что Леви сменила тяжеловоза на пони.       Вспышка веселья мигом потухла, а на смену ей пришло раздражение, когда в комнату зашёл Эрвин. Гельгер пошарил в ящике под столом, вытащил чистый стакан, наполнил его до краев и передал командору.       — Эрвин, у нас есть деньги? — спросил Майк.       — У «нас» — это у кого?       — У Разведкорпуса.       — У Разведкорпуса есть деньги.       — Отлично, значит, играем, — Гельгер потер руки в предвкушении.       — У Разведкорпуса есть деньги, — продолжал Эрвин, — на провизию, на амуницию, на медикаменты, а вот на получку раньше срока нет ни гроша.       Майк и Гельгер издали разочарованный стон.       — Ну, тогда на интерес, — подал голос Моблит.       — На желания! — перебила Ханджи.       — На раздевание, — сказала Леви.       Все уставились на неё. Майк хмыкнул.       — Я за, — пожала плечами Нанаба.       — Я тоже, — присоединилась Рене.       — А давайте! — поддержала Ханджи. — Только чур играем по-крупному. Оголяться начинаем сразу со штанов.       — Какой дивный сон мне снится, — мечтательно проговорил Гельгер, а потом обратился к мужской части компании. — А вы почему ещё здесь?       — Командор присоединится к нам? — спросила Леви, пристально глядя на Эрвина. Остальные притихли, поглядывая то на неё, то на Эрвина, то друг на друга, ухмыляясь.       Эрвин оглядел офицеров, задержав взгляд на Леви. Со вздохом, исполненным глубочайшего терпения, он взял свободный стул и подсел за общий стол.       Леви залпом осушила стакан, не поморщившись, и встала с кушетки.       Рене раздала карты.       Леви глянула на засаленные карты в руке: дама пик, валет червей и разномастные три шестерки. Знакомая компания. Она сделала ход.       Шестерок сразу в расход. Они не оставили после себя ни хорошего, ни плохого. С ними у неё было вынужденное сотрудничество, вынужденное общение, вынужденный секс. Каждый из них был себе на уме, запертый в личном аду. Она забыла их имена, но, пожалуй, их можно было назвать так: Болезнь, Дурман, Похоть.       Гельгер разлил новую порцию выпивки.       Валет червей снял шляпу, ослепительно улыбнулся и раскланялся перед дамой пик — вот с ним-то можно иметь дело!       Пока под ободряющие возгласы Майк снимал штаны, Леви вспоминала о своём старом друге, с которым они вместе грабили торговцев, дурили простачков и целовались.       Фарлан был её первым парнем, близость с которым не вызывала тошноты. А всего-то надо было почаще мыться, чистить зубы и уметь шутить.       Леви взяла ещё карту: дама червей. Ну, привет, сестренка.       Изабель ворвалась в их жизни так внезапно и принесла с собой столько веселья, тепла и смеха, что Леви почти не расстроилась, когда Фарлан признался, что крепко втюрился в эту мелкую рыжую дурёху. Леви сама ужасно любила свою названную сестричку, вот только почти никогда не говорила ей об этом. Как и Фарлану.       — Нет, нет, я сама! — Ханджи вскочила и под общий хохот бросилась к Моблиту снимать с него проигранные штаны.       Валет и дама червей весело помахали ей: «Как дела, Леви? Ты трахнула того сраного блондинчика?»       «О, да, — безмолвно ответила Леви. — Только всё пошло немного не по плану. Я повелась на его смазливую рожу и крепкую задницу и запорола всё дело. Поможете его проучить?»       «Легко!» — козырные карты притянули к себе остальных членов банды из общей колоды.       Она хлебнула ещё забористой настойки и взялась за дело всерьёз.       С зарядом азарта и полным набором козырей она избавила от штанов Ханджи, Гельгера и добралась до Эрвина.       — Снимай штаны, командор, — глядя Эрвину прямо в глаза, она скинула последнюю карту —даму пик.       Выигрыш не принес ей желаемого удовлетворения. Эрвин ни разу не застеснялся, да и было бы чего. Они в своём тесном кругу ветеранов уже видели друга без штанов, даже без исподнего и при куда более худших обстоятельствах, чем на веселой дружеской попойке. Все знали секреты друг про друга и, конечно, знали, кто кому греет постель по ночам. Про её сексуальную осечку с Эрвином они тоже знали, ведь невозможно было не заметить перемены в их взглядах: вместо еле сдерживаемой страсти показное равнодушие.       Леви представила, как вся компания обсуждала за спиной, что великой страсти командора и сильнейшей воительницы хватило всего на неделю, допила остатки мутной дряни в стакане и встала из-за стола.       — Я в койку.       — А можно с тобой? — с пьяной ухмылкой поинтересовался Гельгер.       — Обломишься.       С легкой головой и тяжелым сердцем, она шла по темному коридору к офицерским комнатам. Шаги были уверенными, походка прямой.       В темноте, прямо напротив входа в её комнату замаячил чей-то силуэт.       — Что ты здесь делаешь, Петер?       Она услышала, как мальчишка тихо ругнулся. Пару секунд назад он что-то просунул под дверь её комнаты. Он поднялся на ноги, со смущением произнёс:       — Я так много хочу вам сказать, капитан, но, когда вижу вас, все мысли путаются и я чувствую себя дураком.       Она открыла дверь. На пороге лежал запечатанный конверт.       — И ты решил написать мне любовное письмо?       — Что-то вроде того.       — Зайди.       Она захлопнула дверь. Подобрала с пола конверт, покрутила в руках и протянула ему обратно. Он неохотно забрал письмо и спрятал в карман.       — Петер, давай без обмана. Я уже говорила: мне не нужно твоё сердце. Я не собираюсь читать тебе нотации насчёт соблюдения устава, потому как это будет сраным лицемерием. Мы можем общаться, но мне не нужны любовные признания и откровения. Иногда мне хочется трахаться, мне плевать, кто и что об этом думает, но на этом всё. Ты меня понял?       — Понял, капитан, — по тону его голоса Леви поняла, что Петер был не согласен, но переубеждать его не собиралась. Рядовой уже большой мальчик, пусть сам разбирается со своими чувствами.       — Умница. А теперь тебе пора в кровать.       Он молча вышел за порог комнаты. Леви выглянула в коридор, посмотрела, как он быстро отдаляется.       — В другую кровать, — Петер замер, обернулся к ней. Она сложила руки на груди, оперлась на косяк. — Если хочешь, конечно.       Он захотел.       Она заперла дверь спальни и, не чувствуя в себе ни сил, ни желания проявлять инициативу, позволила ему быть сверху. В этот раз Петер вёл себя увереннее, и её кровать была гораздо удобнее, чем тюк сена. Полностью раздетая, она лениво вытянулась на простынях и наслаждалась заботливыми ласками, поцелуями по всему телу, порханием языка у клитора.       По телу разошлись вибрации оргазма, на несколько секунд стерев все мысли из головы. Она предложила Петеру подрочить, но он отказался, заявив, что возвращает ей недополученное в прошлый раз удовольствие и так будет справедливо.       Леви решила, что надо всё-таки поучить рядового жизни, рассказать ему, что никакой справедливости в мире нет и в помине, а уж в койке тем более не нужно её искать. А то ведь так и помрёт целованный только злой разбойницей из подземелья.       — Капитан, а вы случайно не оговариваете себя? — Леви сделала вид, что уснула и не услышала тихий шепот над своим ухом. Прикосновение мягких губ в висок и вовсе показалось чем-то призрачным, почти ненастоящим.       

***

      Леви хмуро рассматривала докладную, которую принёс ей Петер. Эрвин расписал поручения и сообщил, что её присутствие на ближайших совещаниях не требуется.       Она раздражённо отбросила листок, откинулась в кресле, подвинув бедра чуть вперёд.       — Ещё немного, вот так, Петер, — она вжала пятку ему в спину между лопаток, сильнее притягивая к себе, почти вжимая его голову себе между ног. Запустила пальцы в медные пряди, крепко зажала их, одновременно с тем, как он с причмокиванием всосал клитор.       Между ног у неё целое болото. Потоп, который Петер устроил, пока теребил её щель языком и пальцами.       Гонца, который приносит плохие новости, обычно убивают, но Петер определённо заслуживал пощады.       — Давай попробуем по-другому. Оставайся там же, — с мокрым звуком она отлипла от кресла, встала лицом к спинке, наклонилась, опираясь на подлокотники и расставила ноги.       Он привстал на коленях, раздвинул ей ягодицы и продолжил лакать текущие ему прямо на лицо соки. Она завела руку назад, цепляясь за макушку, контролируя движения.       — Высуни язык. Замри, — она потерлась об распластанный язык всей поверхностью влагалища.       Ей до зуда хотелось смыть раздражение волной похоти. Петер со своей покорностью, блестящими глазами, полными бесстыдства и обожания, подвернулся очень кстати. Он никогда ни в чем её не подводил, не подведёт и в плотских забавах, которые требовала развратная тварь, пробудившаяся в ней спустя долгие годы.       Язык Петера скользнул выше. Леви непроизвольно дёрнулась от неожиданности. Петер надавил сильнее.       Похотливая тварь внутри утробно зарычала, задыхаясь от удовольствия, мотая башкой, прогоняя тревожные мысли о чистоте в том месте и последнем походе в сортир.       Она расслабилась, сильнее выпячивая зад. Тугое колечко заднего прохода сокращалось внутрь под мягким влажным давлением. Он вылизывал её по кругу неторопливо, но тщательно, с секундными перерывами — язык у него явно устал. Она немного согнула колени, шире раскрывая себя для него. Продолжая лизать, он неглубоко просунул внутрь влагалища пару пальцев, а большим — погладил клитор.       Насладившись мокрым взрывом внизу живота, чьи волны разошлись по всему телу, она опять села на кресло.       — С каждым разом всё лучше, — она развела колени, посмотрела вниз на мокрое пятно на обивке сидения. — Но только глянь, сколько грязи ты развёл, негодное отребье.       Взведенный Петер стоял на коленях, учащено дышал. Он вытер тыльной стороной ладони губы и ждал нового приказа.       Хороший послушный мальчик.       Леви погладила его по волосам, а потом зажала и оттянула его голову назад.       — Ты так стараешься мне угодить. Если я прикажу, может, и сапоги мне вылижешь? — она говорила спокойно, без угрозы, но на его лице отразился испуг. — Или, может, раздеть тебя и всыпать плетей до кровавой пены? Заставить убирать сортиры за всем корпусом целый месяц, мм? А может, посадить тебя на цепь и заставить лаять, как собаку? Как тебе?       Она рассматривала его, как сытая кошка пойманную птичку: было интересно, что за создание попало ей в лапы и как запоёт, если слегка прикусить.       — Вам такое нравится, капитан? И разве я в чем-то провинился перед вами?       Она выдержала паузу, почти безотрывно рассматривая его, ища в его испуганных глазах и мимике хоть малейший след вранья, но ничего подобного не обнаружила. Пацан был светел и чист.       Только его губы и щеки ещё блестели от её выделений.       Она разжала пальцы.       — Нет, не нравится. Не бойся, разводить подобную грязь я не стану, и ты ни в чем не провинился, — она откинулась в кресле, скрестила голые ноги. — Но что тогда, Петер? Что ты хочешь от меня? Повышение? Двойную пайку? Увольнительную?       — Ничего такого, капитан, — сразу отверг предложения Петер, но замялся и задумался. — Разве что увал, но только если вы согласитесь провести этот день вместе.       — На свидание зовёшь? — она поддернула бровь.       Он кивнул и мягко улыбнулся. Леви покачала головой: ах да, он же думает, что влюблён в неё.       — Петер, я не строю серьёзных планов на будущее, не даю любовных клятв и, честно говоря, тебе тоже не советую. С такой работой, как у нас, это заканчивается хреново. Разведчики не живут долго и счастливо. У нас за спиной крылья, мы летаем, но не вьем гнёзда. Ты понимаешь меня?       — Я не рассчитываю, что проживу долго, и планов свить гнездо у меня нет. Но я бы хотел быть счастливым, пусть и ненадолго. Вам я тоже желаю счастья.       Петер просто ангел воплоти. Глядя на него, она поражалась, как можно быть настолько трогательным и очаровательным в своих наивных убеждениях.       — Откуда ты такой взялся?       Петер пожал плечами.       — Стена Роза. Хлорба. Можем съездить туда вместе.       Тень улыбки тронула её губы. Петер заметил перемену в её настроении, успокоился, в его глазах вновь вспыхнул игривый огонёк. Он наклонился вперёд и поцеловал ей коленку, прикоснулся к голени. Ладонь поползла вверх, исследуя неприкрытую поверхность ног. Леви мягко оттолкнула его от себя босой ступней.       — Ладно, поднимайся.       Он встал с колен, разминая шею и спину.       — У меня есть кое-что для тебя, но сперва дойди до мойки, умой лицо и прополощи рот. Тебе виднее, но не думаю, что «там» я была настолько ароматна.       Пока Петер скрылся в туалете, она подняла с пола своё бельё и штаны. Трусы влажно хлюпали, хотелось освежиться, но придётся потерпеть до вечера. Эрвин надавал ей кучу поручений, видимо, чтобы она не скучала и была при деле. Прежде чем её мысли снова утекли в направлении недоотношений с командором, Петер вернулся обратно.       — Раз сапог в заднице тебя не обрадует и продвижение по службе через постель — это не твоё, я подумала, что надо поощрить тебя по-другому, — она вытащила из ящика стола плоскую фляжку и протянула ему. — Вот, глотни.       — Алкоголь, капитан. Нельзя же пить в рабочее время, — Петер с сомнением понюхал содержимое.       Леви едва не закатила глаза: как же всё запущено.       — Отлизывать своему начальству тоже нельзя. Пей давай. Можешь обойтись парой глотков, хотя она не крепкая.       Петер пригубил из фляжки.       — Вкусно, — он облизнул губы и растянул их в улыбке. — Значит, вы думали обо мне, капитан?       Вместо ответа Леви сжала его за лацканы куртки, притянула и поцеловала.       Поцелуй глубокий, крепкий, со вкусом медовухи и остатками аромата её терпких соков. Она ощупала языком каждый участок морщинистого нёба, десны, вступила в схватку с его языком. Его ладонь легла ей на затылок, сладкий поцелуй стал ещё глубже и горячее. На долгое мгновение она почувствовала себя моложе, будто вместе с чужим жарким дыханием втянула через рот частичку его прекрасной пьянящей юности.       Она прервала поцелуй, всё ещё оставаясь в бережных объятьях.       — Когда я была соплячкой, даже ещё младше тебя, я со своим приятелем училась вот так целоваться, — поведала Леви, смотря в бешеные блестящие глаза.       — Вы потрясающая, — восхищенно выдохнул Петер. — Я мог лишь мечтать, что окажусь так близко к вам. Не подумайте дурного, я никому ничего не расскажу, но как бы мне завидовали все парни с нашего набора. О вас многие мечтают по ночам. Вы ведь самая прекрасная женщина человечества.       Он порывисто прижал её к себе и чмокнул в щеку. Она опять совсем легко улыбнулась.       — То есть не ты один ладошки стёр, представляя мой зад по ночам?       — Не, тут мне до Оруо далеко. Когда мы только пришли в разведку, он только и поправлял штаны на тренировках. Он тоже от вас без ума.       — Понятно.       Она отстранилась от него, поправила ворот его рубашки, подтянула ремешок на груди. Отступила на шаг, оглядела с ног до головы и вернулась за стол, пододвинула к себе стопку бумаг.       — Свободен, Петер.       Петер не шелохнулся.       — Я что-то сделал не так? — потерянно спросил он и почти жалобно с его губ сорвалось: — Леви?       Он выглядел так растеряно и беспомощно, что ей захотелось вновь обнять его, прижать его глупую рыжую голову к груди. Погладить, пожалеть, сказать, что всё будет хорошо.       — Так бывает, Петер, — холодно отозвалась она. — Ты открываешься человеку, думаешь, что он твоя родная душа, а он тебя имеет и выбрасывает из своей жизни за шкирку, как надоевшего щенка.       Он остался стоять на месте. Ей пришлось встать и помочь ему.       — По расписанию, Петер, — она вытолкнула его в коридор и захлопнула дверь, но через пару секунд отрыла обратно. — И позови ко мне Оруо.       Она захлопнула дверь прямо перед его обиженной и возмущенной гримасой.       Следующие два дня она наблюдала, как огонь в глазах Петера мог быть не только теплым и озорным, но и жгучим, и яростным. Взъерошенный и злой, он отвечал ей строго по форме, вызвался на наряд по заготовке дров и повалил на лопатки Оруо на тренировочном спарринге.       Опершись на ограждение, Леви внимательно следила, как солдаты взрывали ногами песок на полигоне, сцепившись между собой.       Петер стоял над побежденным Оруо и часто дышал. В схватке Оруо случайно прикусил язык до крови и забрызгал себя и противника. Затем Петер вызвал на спарринг других парней и одержал ещё несколько побед.       Она рассматривала мерцающую потом кожу Петера, его сжатые забинтованные кулаки и серьёзное сосредоточенное выражение лица, запачканное кровью. Хищная похотливая тварь, что с недавнего времени поселилась в ней, сделала кульбит внизу живота и коротко мурлыкнула. Леви была довольна. Рядовой Рал получил место в элитном отряде далеко не за красивые глаза и уж точно не через постель.       Её удовольствие от созерцания юного разгоряченного драками тела Петера нарушило появление на полигоне командора.       Эрвин явился в сопровождении пары офицеров — проверял, как проходят занятия. Издалека он вскользь пересекся с Леви взглядом и сразу же переключил внимание на солдат. Леви скривила губы.       — Петер! Подойди! — позвала она. Петер отвлекся на её голос и чуть было не пропустил прямой в голову, но успел увернуться и уйти в сторону. С серьёзным и собранным видом он приблизился к ней.       — Да, капитан.       Леви жестом подозвала его ближе к себе. Вытащила из кармана белый платок, взяла Петера за подбородок и стала оттирать брызги крови с лица.       — Тебе надо поработать над прессом. У Оруо тяжелая рука, я видела, как он чуть не выбил из тебя дух.       Она повернула его голову вбок для своего удобства и сплюнула на платок. Петер вспыхнул.       — Капитан, парни же смотрят… Подумают чего…       — Вот уж последнее, о чём ты должен переживать — это о чужом мнении. Меня полжизни называли подземной крысой, а теперь хорошеньким мальчишкам, вроде тебя, хрен в штанах жмёт в моём присутствии. — Петера её слова не успокоили. Он смутился ещё сильнее, когда она убрала платок, наклонилась к его уху и понизила голос: — Завтра мне нужно будет помочь с бумагами, тебе придётся заночевать в моём кабинете. Ты понимаешь меня?       Петер замер, раздумывая, и затем коротко кивнул.       — Ещё раунд, Петер. И завтра я расскажу, как можно заставить женщину стать мягкой и покорной.       — Так точно, капитан, — его глаза жадно полыхнули страстью. Когда Петер отошёл, Леви заметила немало пар любопытных глаз, наблюдавших за ними. Она повернула голову в сторону командора.       Эрвин не смотрел на неё. Беседовал с инструкторами, поглядывал на бойцов и не обращал на неё никакого внимания.       На следующий день Петер, заперев на ключ дверь за собой, рывком дернул её к себе, сминая губы в поцелуе. Леви поддернула воротник, развязала узел на шейном платке.       — У любой женщины есть место на теле, где поцелуи ощущаются как раскаленное клеймо, — она запрокинула голову, прикрыв веки, неспешно провела рукой по обнаженной шее, — но только вместо жгучей боли чувствуешь острое удовольствие.       Петер внимал каждому её слову. Прислушивался к каждому стону и перемене дыхания, когда прикасался к теплой чувствительной коже, сконцентрировав всё внимание только на её наслаждении.       — Я всё правильно делаю? — спросил он, когда они оказались в постели, четко и уверенно произнёс: — Леви?       — Делай. Я разрешаю.       Общаясь лишь с помощью взглядов и прикосновений, они провели вместе ночь, а под утро, стоя вместе в тесной душевой, Леви развернулась к нему спиной. Наклонилась, завела руку назад, нащупывая и направляя в себя член. Петер с немой благодарностью и восхищением принимал всё, что предлагала его щедрая наставница. Прижимаясь к ней всем телом, взял её ладонь, направил их сплетённые пальцы к её лобку. Он двигал бёдрами в схожем ритме с движениями их пальцев, собирал губами капли воды с её плеча и боковой стороны шеи.       Молча они попрощались совсем легко соприкоснувшись губами — самый целомудренный их поцелуй в сравнении с прошлыми сладкими, глубокими, с жарким мускусным ароматом и покусыванием губ.       Леви проводила Петера взглядом, когда он спешно зашагал по коридору, и закрыла дверь. Замерев у порога, Леви вздохнула и снова вышла в коридор. В противоположной стороне от выхода из её комнаты она увидела Майка. Прислонившись к стене, он смотрел на неё с насмешливым интересом, шмыгнул носом и масляно ухмыльнулся.       — Все учуял? — с вызовом спросила она. — Не забудь Эрвину рассказать.       — Да зачем, и без меня доносчики найдутся, — отозвался Майк. — Зря ты это, тебе-то всё простят, а вот пацан может огрести проблем.       — Шагай отсюда, а то расскажу Нанабе, как ты ошиваешься у моей спальни.       Он непринуждённо пожал плечами.       — Как скажешь.       Она захлопнула дверь с такой силой, что та едва не сорвалась с петель.       

***

      Попытки Эрвина игнорировать её существование приобретали оскорбительные формы.       Общаться они стали исключительно по переписке, через докладные, пока Леви не нарисовала поверх одного из рапортов большой член, но затем решила, что Эрвин подумает, что она по нему скучает, смяла рисунок и нарисовала на другом листе влагалище. Под видом сверхважного сообщения она отправила рисунок и все отчёты, что были у неё на столе, командору через дежурного. Солдат бегом исполнил её поручение и за две последующие недели Леви больше не получила ни одного распоряжения от начальства. От посещения совещаний она тоже была освобождена.       Эрвин перестал ходить в столовую и ел у себя в кабинете. Если ему всё-таки нужно было проверить, чем занимается личный состав, он окружал себя помощниками и передвигался по базе в сопровождении. Несколько раз она столкнулась с ним в коридоре, но он прошёл мимо, будто и не заметил её. Даже на утреннем разводе он смотрел сквозь неё.       В каждый из таких моментов сердце Леви глухо билось об рёбра, но уже больше по привычке и не столь болезненно.       Она это переживет, повторяла она себе. Переживёт, как голод, чуму, смерть и предательство. Она справится. Она сильная.       — Я спросила у него, что за херня происходит между вами, а вместо ответа он вручил мне твои отчёты, — пожаловалась ей Ханджи, когда они вместе сидели в бане. — Ты не знаешь, почему на одном из приложений нарисована пизда?       — Понятия не имею, — отозвалась Леви. Она стояла на четвереньках на лавке в парилке. Колени уже начинали болеть. — Долго ещё?       — Готово! — Ханджи убрала бритву. Зачерпнула воды из ведра и плеснула ей на промежность.       Леви потрогала гладкий лобок и большие половые губы.       — Спасибо, Ханджи.       — Обращайся, — отозвалась она, деловито протирая острую бритву с видом профессионального брадобрея.       Хорошая всё-таки Ханджи баба. С ней можно и в бой, и в пир, и в баню. И мужика своего если надо под бок подсунет и сама рядом ляжет — только попроси. Даже нахальное враньё про лобковых вшей выслушает, покивает и исполнит деликатную просьбу помочь с бритьём.       Ханджи настоящий друг, который даёт только хорошие, не дерьмовые советы.       Вечером в своей спальне Леви рассматривала себя в зеркало со всех сторон и ракурсов.       Петер тоже смотрел на неё.       Они подвинули кресло на середину комнаты, а напольное зеркало поставили под таким углом, чтобы Леви могла видеть себя и всё, что делает Петер. Она раздвинула ноги и закинула их на подлокотники.       — Ох, — его искреннее восхищенное «ох» при взгляде на неё звучало красноречивее десятка мудрёных комплиментов.       Каждый раз, когда он опускался на колени перед ней, Леви чувствовала, как мокнет. Ей нравилось, как он ласкает розово-коричневые складки, облизывает шишечку клитора, сжимает губами и засасывает в рот.       Он восхищался каждым изгибом её тела, её запахом, тем, как твердеют соски на её высоких твердых грудях, как к шее приливает кровь и как она медленно остывает, когда стихает дрожь, пока его язык, член или пальцы ещё внутри неё.       Он никогда не делал ей больно, не оставлял после себя следов. Мягко окутывал её нежностью и заботой, подчиняясь и предугадывая её желания, без раболепства, но со сдержанной покорностью.       Леви смотрела в зеркало на себя обласканную молодым любовником и внезапно вспомнила мать.       Когда мама умерла, ей было столько же, сколько и Леви — чуть за тридцать, только выглядела она гораздо хуже. Но даже её измождённая блеклая красота привлекала мужчин, которые выпивали её жизнь, пока на дне не остался лишь мутный осадок.       Мама давала глотнуть себя всем желающим в обмен на горсть монет, а за что даёт испробовать себя Леви этому совсем ещё юному мужчине у её ног?       Может, за букет ромашек, которые она обнаружила у себя на рабочем столе?       А ведь никто прежде не дарил ей цветы.       Или за лесные ягоды, медовые соты и яблоки, что появлялись на тумбочке рядом с кроватью в её запертой комнате.       Петер подбрасывал ей угощения до того момента, пока не попался в оконном проёме с банкой её любимого чая.       За своё чистое, но такое глупое сердце.       Маленький засранец всё-таки подложил ей под подушку любовное письмо с припиской: «вскрыть после смерти П. Рала».       Улыбки, объятья, доверие, откровенность в выражении тайных желаний, чепуховые разговоры, блеск в глазах, биение сердца, тепло — стоит ли ради этого раздвигать перед мужиком ноги?       — Иди сюда. Встань, — попросила Леви. Она погладила его напрягшийся каменный живот. С Петера сошло десять потов, когда он прокачивал косые мышцы, пока достиг нужного результата и заслужил её одобрение, а вместе с ним и несколько поцелуев в бок, ниже пупка, ещё ниже и ещё.       — Леви… — его ладонь легла ей на затылок. Колеблющееся пламя одинокой свечи отбрасывало на стены глубокие подвижные тени. Хриплый тихий стон в тишине — подтверждение того, что в этот момент она желанная, красивая, очень нужная.       Любимая.       — Всё по справедливости, да, Петер? — спросила она, убирая губы и продолжая плавно двигать рукой.       — Да ладно тебе, — смущенно буркнул он, когда сообразил, о чём она.       Леви усмехнулась и продолжила ласки точно зная, что не продешевила.       

***

      Летнее зарево осветило широкий дол с многочисленными лугами. Утренний туман только-только превратился в росу, и изумрудные холмы ещё не успели впитать в себя влагу. В воздухе витал густой свежий аромат зелени и цветов.       С плавного травянистого склона с ржанием и топотом спускались сотни лошадей. Без седел и всадников они торопились бесцельно поноситься по долине, лениво пожевать траву и погреться в лучах золотого солнца. Насладиться свободой, которую они — настоящие герои разведки — заслуживали больше, чем люди.       Бегунья и её жеребёнок тоже были вместе со своим стадом. Жеребёнок ещё на прогулках в левадах успел разобраться, как пользоваться своими длинными ногами и теперь радостно бегал по лугу, лягался, отбегал от матери и возвращался обратно на её призывное ржание.       Скинув сапоги и плюнув на чистоту рубашки, Леви легла прямо в высокую влажную траву. Поежившись от прохлады и того, как травинки пощекотали босые ступни, она подложила руку под голову и стала смотреть на испещрённое рваными облаками небо. Теребя между пальцев мелкий белый цветок, прикрыла глаза. Лёгкие наполнял запах земли, растений и лошадей, а ласковое, как поцелуй возлюбленного, тепло грело кожу. Не это ли миг безмятежного счастья?       Но как самое чистое небо порой за считанные минуты затягивает грозовыми облаками, так и покой в её душе омрачили горькие размышления.       Если бы не Эрвин, она никогда не попала бы в это прекрасное место. Так бы и сгинула в подземелье без солнца, задохнувшись от вони и миазмов. Эрвин отмыл и отогрел её, подарил крылья, показал мир. Заполнил её пустое сердце собой и зажёг в ней новую цель. Это на поверхности она стала мягче, справедливее, раскрыла свою силу до небывалых высот и всё это из-за Эрвина. Без него она бы не встретила Ханджи и остальных.       Горечь зажгла внутренности сильнее. Леви открыла глаза и привстала, наблюдая за лошадьми и Петером.       Петер гладил своего белоснежного скакуна по морде, пока тот пережевывал пучок травы вперемешку с луговыми цветами. Жеребёнок подошёл к нему и тоже поднял морду, принюхиваясь. Петер предложил ему пучок клевера, малыш вяло пожевал угощение и выплюнул. Затем неугомонный жеребенок начал суетливо скакать вокруг и лягаться. Петер отвесил ему воспитательный шлепок по боку и он убежал обратно к матери. Бегунья подняла влажную морду, повела ушами и, убедившись, что её дитяти ничего особо не угрожает, снова стала щипать траву. Петер заметил, что Леви наблюдает за ним, и улыбнулся.       При взгляде на самых чистых и добрых существ, что ей довелось видеть, у неё саднило веки.       Петера издалека окликнул один из конюхов и помахал, подзывая к себе — как раз вовремя, потому как Леви уже еле сдерживала себя, силы покидали её.       Она поднялась на ноги и подошла к своей лошади. Приподнялась на цыпочках и обняла Бегунью за шею. Несколько слезинок впитались в жесткую черную шерсть. Пальцы сильнее сжали гриву.       Бегунья никому не расскажет о том, какая её хозяйка слабая и глупая.       

***

      Розалина, Камелия, Аврора, Ласточка… У маминых подруг из дома с голубыми дверями вторые имена такие красивые.       Второе имя мамы Олимпия, но мне оно не нравится. Мамино настоящее имя — Кушель. Оно красивое. Я спросила, можно ли мне тоже так называть себя, но она не разрешила. Она сказала, что моё имя означает чистоту или белый свет луны. Я рассказала об этом маминым подругам. Умелая Мэри посмеялась и сказала, что через пару лет я могу стать Малышкой Луной и что мужчинам нравятся такие славные девочки, как я.       Мэри мне не нравится. Когда я спросила, что она умеет, она ответила, что садится мужчинам на колени и заглядывает им в глаза и за это они дают ей деньги. Думаю, она всё врёт. Если деньги так просто получить, тогда почему у мамы их мало? Мама умеет шить, стирать бельё и петь. А Мэри даже дырку на своей юбке зашить не может. А я не хочу быть малышкой. Я хочу вырасти большой и сильной, и чтобы мы с мамой жили наверху и у нас было много денег.       Я потом узнала, что имя маме и её подругам придумал хозяин дома с голубыми дверями. Я ещё не поняла, нравится он мне или нет. Иногда он даёт мне конфеты и разрешает побегать на втором этаже вместе с Гретой и Луцем. Луц сказал, что хозяин дома его папа. А у меня нет папы. У Греты тоже нет папы, только мама, как и у меня.       Мы часто играем в самой дальней комнате. Обычно к нам приходит мама Луца и рассказывает сказки, но чаще всего мы играем одни. Когда в доме очень много людей, нам дают сладкий сироп. Грета с Луцем после этого засыпают, а я только притворяюсь. Я пыталась заснуть по-настоящему, но не получается.       Грета с Луцем не просыпаются, даже если их сильно пнуть, а дверь заперта. Я слышу смех и громкие стоны. Я хочу выйти из этой комнаты и найти маму.       Сегодня вместо мамы Луца к нам приходила Умелая Мэри. Она напоила нас этим сонным питьём и забыла запереть дверь. Глупая Мэри.       Иду по коридору и прислушиваюсь к звукам. Мне надо найти маму. Она где-то в одной из этих комнат, я слышу её голос.       Открываю одну из дверей. Ласточка стоит на коленях перед каким-то полуодетым мужчиной. Они заметили меня и что-то крикнули, но я побежала дальше.       Я слышу, как мама кричит. Бегу быстрее. Дергаю ручку. Кроме мамы, в комнате ещё трое мужчин. Они все голые. Я замираю. Меня подхватывают сзади и отрывают от пола. Мэри уносит меня прочь. Я кричу и брыкаюсь, но гадкая Мэри схватила меня за волосы. Я расцарапала ей руку и укусила. Она ударила меня по лицу.       Я снова заперта в этой комнате. Я хочу сломать эту дверь, но у меня не хватает сил. Я хочу к маме. Я снова кричу.       Леви проснулась от отвращения и тревоги. Села на край кровати, провела ладонью по вспотевшему лбу. Она была одна в комнате, кошмары из прошлого и темнота обступали её со всех сторон.       Петер сегодня ночевал не с ней, а жаль — в его объятьях она отлично высыпалась.       Хоть она и повторяла, что всё, что происходит между ними, — это лишь потакание грязным желаниям, похоть, но с ним ей всегда уютно и тепло. Привыкнуть и привязаться к нему оказалось очень легко — он понравился ей ещё, когда был новобранцем, а годы спустя под её руководством превратился в элитного бойца, а теперь ещё и в идеального любовника.       Что-то глубоко возбуждающее было в таком положении вещей: преданный ей мужчина склоняет колени, готовый исполнить все её прихоти. Поразмышляв об этом чуть дольше, она поняла, что всегда чувствовала себя довольной, когда ощущала контроль.       Впервые она испытала настоящее удовольствие с Фарланом, когда во время их юношеских забав привязала его руки к кровати, завязала ему глаза и села сверху, ритмично двигая бедрами. Если он шевелился, она прекращала движения и возобновляла их, когда он опять замирал.       Надо бы проделать такое с Петером. В отличие от Фарлана, который хоть и потакал её причудам, но подлинного интереса к подобным играм не испытывал, Петер не фальшивил, а добровольно позволял делать с собой, что ей вздумается. Он доверял ей, как и она ему.       А вот Эрвина нельзя было сравнить ни с кем из них. При воспоминаниях о его теле и прикосновениях она моментально увлажнялась, низ живота тянуло, а сердце тоскливо щемило, но теперь, когда она запоздало разобралась в своих предпочтениях, оказалось, что ей понравилось далеко не всё за время их семидневной «близости». Даже несмотря на слабость после травм, Эрвин брал её слишком нахраписто, грубо, а его щетина неприятно натирала кожу на внутренней стороне бедер. То, как он сжимал её тело и кусал шею, напоминало о грязных мужланах, образы которых хотелось стереть из памяти навсегда, но они въелись в неё, как старые жирные пятна.       Эрвин хотел выпить её, а не глотнуть, но она сама виновата. Нужно было направить его, честно сказать о своих желаниях и неудобствах. Боясь спугнуть своё счастье, она потеряла контроль, впала в ступор и поплатилась за это. Должно быть, он почувствовал её внутренне напряжение, а её молчание лишь сильнее отвратило его от неё. Без доверия не случится никакой любви, останется только похоть.       Предаваясь своим горько-сладким размышлениям, Леви вновь задремала. Разбудил её громкий стук в дверь и требовательный голос Ханджи.       — Эй, мать-командирша, пока ты дрыхла, твой отряд отправился на «губу», — объявила Ханджи.       Леви нахмурилась и впустила её внутрь.       — Твой любимчик Петер ночью повздорил с Винсом и разбил ему нос. За Винса заступились другие солдаты, потом подтянулись Оруо с Гюнтером, и всё закончилось массовой дракой.       Леви выругалась.       — Ладно, они получат у меня, когда выйдут.       — От тебя уже не получат.       — Это почему?       — Эрвин сказал, что расформирует элитный отряд и сам подберёт тебе новых людей.       — А дерьма лошадиного он не хочет пожевать? — в Леви вскипал гнев. Эрвин сам когда-то настаивал, чтобы она набрала себе людей на своё усмотрение и под свою ответственность. Даже если они провинились, наказывать их она будет сама.       — Думаю, вам двоим стоит обсудить ваши разногласия, — заметила Ханджи. Её взгляд пытливо замерцал за стеклами очков. — Слушай, Леви, до меня дошёл слушок, что, оказывается, Петер твой любимчик во всех смыслах.       — Тебе пора, очкастая, — Леви стала выталкивать её из комнаты. — А с Эрвином я поговорю.       — Ну конечно! Винс как раз ляпнул какую-то пакость про то, что Петер облизывает тебя ради повышения, — Ханджи взорвалась хохотом. — Так вот оказывается, какая вошка завелась у тебя между ног!       Леви выгнала её и задумалась, что делать дальше.       Ханджи ужасно раздражала, но опять была права: пришло время поговорить с Эрвином.       Ей пришла в голову догадка, что Эрвин, узнав о её связи с Петером, специально вмешался. Сначала он отстранился от неё, сделав пустым местом, а теперь решил показать, кто главный. Наверное, он рассчитывает, что она придёт к нему сама и будет упрашивать оставить ей отряд.       Она открыла платяной шкаф и стала рыться в нём в поисках абсолютно ненужной, как она раньше думала, вещи.       За свою жизнь, полную далеко не добрых дел, Леви никогда не обижала детей и животных. А вот целое множество скользких ублюдков, называющих себя мужчинами, пострадали от её рук, а кто-то даже лишился жизни.       Она, наконец, нашла, что искала — уставную плеть для подгонки лошадей.       Непослушным жеребятам будет достаточно парочки шлепков по заднице за их проказы, а вот одному одичавшему коняге, пожалуй, не помешает хорошая взбучка.       

***

      Ключ щелкнул в замке. Привычная, но уже подзабытая ей картина: рабочий кабинет, стол, заваленный бумагами, картами и раскрытыми книгами, сам хозяин кабинета — строгий гордый лидер разведки с убранными назад светлыми волосами и пронзительным взглядом голубых глаз.       Эрвин недоуменно посмотрел на неё, оглядел с ног до головы.       Она сменила форму на облегченный костюм наездницы: темные брюки в облипку, высокие сапоги до колена из мягкой кожи и легкая белая блузка, через которую отчетливо проступали очертания её неприкрытой груди и контуров сосков.       — Леви, что ты делаешь? — его взволнованный взгляд замер на короткой ременной плети, которую она зацепила за пояс. Она уверенно двинулась прямиком к нему.       Сила и ярость, что исходили от неё, заставили Эрвина поспешно встать с кресла и обойти стол. Вид у него был растерянный и озадаченный.       — На колени, — приказала Леви.       — Что? — густые брови Эрвина поползли вверх.       — На колени, — повторила Леви и для придания веса словам сняла с пояса плеть.       — Это не смешно.       — А я и не смеюсь.       Он сделал ещё более озадаченную мину. Совсем перестал быть похож на уверенного в себе командира, который всегда всё знает и имеет в запасе десяток планов к отступлению.       — Я не понимаю, что ты хочешь.       — Хочу, чтобы ты забыл про свои сраные бумаги и встал на колени.       — Я не буду это делать. Прекрати немедленно этот цирк. Я приказываю тебе!       — А если я не подчинюсь, что ты сделаешь? Посадишь меня в карцер? Выгонишь из разведки? Отдашь под трибунал?       — Могу устроить, — его кадык дернулся, уверенность в голосе и жестах стремительно исчезала.       — Лжец, — с ледяным презрением выговорила она. — Ты будешь наказан за свой лживый язык.       — Леви!       — Ты всегда пытаешься усидеть на двух стульях, заграбастать сразу всё в свои руки, но не в этот раз. Тебе нужна моя сила? Хорошо, я дам её тебе, но я требую оплату. В тот день, когда мы встретились, ты предложил сделку: служба в разведке в обмен на свободу и защиту от полиции, но в том соглашении участвовали ещё двое. Я хочу получить компенсацию вместо них.       — Твои друзья хотели бы, чтобы ты поставила меня на колени и унизила?       — О, они бы от души посмеялись, — она злобно ощерила зубы. Она долго тренировалась перед зеркалом изображать дьявольскую гримасу, чтобы получилось натурально и, судя по вспышке праведного гнева в его глазах, старалась не зря. Она продолжила глумиться: — А что ты хотел от кучки полуграмотной шпаны, загнанной в подполье? Когда мы увидели грозного разведчика как-то растерялись, не знали, как вести себя с таким суровым умным дядькой. Ты, наверняка, гордишься тем, что поставил нас на место. Обыграл грязных крыс и отпраздновал победу.       Она знала на что давить. Эрвин был готов созвать войско и отправить в поход против бездушной демоницы в её лице. И конечно, как настоящий герой, он не пожалеет и своей жизни, чтобы одолеть порождение чистого зла, скрытого под личиной маленькой и хрупкой на вид женщины.       — Будь по-твоему, Леви. Если тебе станет легче после этого, пусть так и будет.       Он медленно опустился сперва на одно колено, потом на другое. Сложил руки за спиной.       — Что дальше? Мне называть тебя госпожой? Или, может, хочешь раздеть меня, запрячь в седло и прогнать по полигону с морковкой в рту и заднице?       — Гляжу, общение с Закклаем сказывается на тебе. Аккуратно, Эрвин, так ведь можно и увлечься.       Она смела со стола всё содержимое. Часть бумаг залили чернила, но ей было плевать. Она бы с удовольствием порвала все эти бумажки и книги, о которых Эрвин заботился едва ли не с отеческой нежностью. Она бы разорвала их все и особенно те, что про любовь, прямо у него на глазах, наслаждаясь муками Эрвина. Садистская фантазия раззадорила её сильнее.       Она присела на край стола. Холодно оглядела рассерженного Эрвина.       — Подползи ближе. С колен не вставай.       Он двинулся к ней, пока она не выставила ногу вперёд и остановила его.       — Сними, — подошва сапога оказалась у него на плече. Зло сверкая глазами, он избавил её от одного сапога, затем так же по команде от второго. — Хороший мальчик. Теперь брюки.       Он задержался, стянув её брюки до середины бедра. Взгляд потемнел и замер на голом лобке, только получив легкий пинок, он доделал дело. Он хотел встать, решив, что странная игра закончилась, погладил её снизу вверх по голой ноге. Леви шлепнула его по руке и приказала не двигаться.       Она залезла на стол. Оперлась на предплечье, развела ноги. Концом рукоятки плети раздвинула губы, поводила возле клитора.       — Нравится вид? Моя мать была шлюхой и вот так же показывала себя клиентам.       На секунду Эрвин отвёл взгляд от раскрытой промежности, заглянул ей в глаза, но соблазн был слишком велик: всё его внимание оказалось приковано только к влажному манящему влагалищу.       Она отложила плеть, погрузила пару пальцев внутрь.       — Кроме членов, они пихали ей внутрь разные предметы, бутылки, овощи, а когда пизда становилась достаточно широкой, просовывали внутрь кулак.       Истекая соками, она быстрее задвигала пальцами, погружая их глубже. Она прикрыла веки и на время забыла об Эрвине и своей извращенной мести, наслаждаясь своими же прикосновениями и тем, как увлажняется жадная до ощущений плоть.       Леви вспомнила себя обнаженную перед зеркалом в свете свечей. Расслабленную и раскрытую. Вспомнила свой взгляд, в котором горело пламя. Она разрешила себе стонать, изгибаться, приподнимать бедра, не сдерживаться в своём удовольствии.       Она красивая и жгучая. Сильная и опасная воительница, что даже свои слабости и боль превращает в силу и ярость.       Она посмотрела на зачарованного Эрвина, чей взгляд остался пригвождён к её текущей пизде. Добавила третий палец, сильнее растягивая стенки.       — Хочешь сделать со мной то же самое? Натянуть, как перчаточную куклу? — она вытащила пальцы, придержала края губ и несколько раз сократила мышцы, сжимая и разжимая вход.       — Нет, не хочу, — хрипло ответил Эрвин.       Как самый непреклонный судья она вынесла ему приговор:       — Лжец.       Она свела ноги, соскользнула со стола. Провела мокрыми пальцами по его губам, под носом, размазала пятерней смазку по всему его лицу.       — Леви, пожалуйста, — её пальцы скользнули в его приоткрытый рот. Он с явным удовольствием дочиста облизал их, покатал на языке.       — Как на вкус, Эрвин? — она вытащила пальцы и провела ими себе по губам. — Нравится сладкая щель дочки шлюхи?       — Леви, я сорвусь, — уже почти взмолился Эрвин.       — А куда делся твой хваленый контроль? Неужели отправился прямиком туда, — она приподняла голову, открывая шею, прочертила пальцами влажную дорожку по коже, скользнула между грудей, задевая ткань блузки, ниже, по животу. Пальцы вновь ненадолго легли на лобок. Эрвин следовал взглядом за каждым движением.       — Поднимайся. Расстегни брюки.       Он встал, но вместо брюк потянулся к куртке.       — Ты оглох? Я сказала: расстегни брюки. Спусти их до колен. Встань прямо, как на плацу.       В его взгляде читалось обещание публично казнить её на том самом плацу, но он подчинился. Резкими движениями расстегнул ремни, ширинку, спустил брюки вместе с бельём вниз. С вызовом посмотрел на неё, показав себя во всей своей внушительной мужской красоте готовой к бою.       Леви, поигрывая плетью, медленно обошла его сзади. Он напряг и поджал ягодицы, когда она провела по ним рукоятью плети.       — Десять ударов, командор, — она прижалась к нему, бесстыдно трогая за зад, как трактирную девку. — Прими их все и чтобы ни звука.       С первым ударом он дернулся и шумно втянул ноздрями воздух. Она прервалась и встала перед ним.       — Ни звука, Эрвин. Иначе я навсегда исчезну из твоей жизни. Ты больше никогда меня не увидишь, — она посмотрела на него со всей серьёзностью и решимостью так, будто они были в полях за стенам, где Эрвин отдавал приказы. Только теперь приказывала она.       Он подчинился. Смотрел прямо перед собой и молча приготовился к новому удару.       Перед тем как продолжить, Леви внутренне отхлестала ту самую похотливую тварь, что пускала слюни на Петера. Тварь завидела добычу покрупнее, с которой можно было поиграть куда более изощренно, даже жестоко, но она усмирила хищницу.       Рассчитала силу последующих ударов. Она не хотела порвать в клочья красивую командорскую шкуру — только добавить немного ярких алых отметин.       — Уже немного смягчился? — поинтересовалась она после седьмого удара. Она полюбовалась длинными горящими отпечатками на его крепких ягодицах, прикоснулась к ним, погладила, а затем потрогала его каменный ствол. Эрекция у него ничуть не ослабла. — Отсчитай последние три.       — Один, — произнёс её гордый несгибаемый командор. Леви подняла плеть.       — Два, — его стоячий член покачивался, когда плетенный ремень ложился на кожу, но сам оставался неподвижен.       — Три.       Красивая командорская задница горела, как осенний закат. Перекрестные кровоподтёки позже превратятся в синяки.       — Чудесный вид, — она полюбовалась им сзади. Обошла и схватила за галстук-боло, потянув на себя, пока он согнулся, а затем уже сам встал обратно на колени и покорно опустил голову. — Но так намного лучше.       Рукоятью плети она приподняла его подбородок. С досадой отметила, что десяти ударов было мало: в его взгляде не было настоящей покорности, но что взять с главного упрямца и лжеца всей разведки.       Так даже интереснее.       — А теперь скажи, чего ты хочешь?       — Тебя, Леви. Хочу тебя. Очень хочу.       От низкого глубокого голоса она увлажнилась ещё сильнее, но этого было недостаточно.       — Такое мне может сказать любой юнец, к которому бравый командор разведки приревновал свою рабочую лошадку. Матёрый ветеран позавидовал, что у пацана яйца позвонче и песок из задницы не сыплется. Верно?       Она небрежно дернула рукоять плети вверх, отчего его голова дернулась.       — Я помогу тебе выразить желания. Ты ведь предложил оседлать себя? Прекрасно. Я прикажу принести сюда удила и седло из конюшни. Если будешь хорошим мальчиком и не станешь брыкаться — получишь морковку. Для начала только в рот.       Его лицо исказилось едва сдерживаемым гневом.       — Хочу выебать тебя до мокрых брызг. Чтобы ты хрипела и скулила, выпрашивая мой член. Хочу брать тебя по-собачьи. Хочу растянуть твою щель и спустить туда. Вот как я хочу тебя, Леви!       Он обхватил её за ноги и повалил на пол. Полуголые они корчились на полу, боролись в попытке одержать верх. Эрвин зажал её в крепких объятьях, прижав руки к бокам, подавляя сопротивление. Леви зарычала ему в лицо, изворачиваясь, но объятья стали только крепче.       Когда он попытался поцеловать её, она извернулась и боднула его макушкой в челюсть. На долю секунды он ослабил хватку и этого хватило, чтобы вырваться. Она перекатилась вбок. Дотянулась до плети, как тянулась когда-то до отброшенного в сторону лезвия, чтобы одолеть титана, заставшего её врасплох.       Едва пальцы сжались на рукоятке, как Эрвин схватил её я за щиколотку и потянул к себе. Она лягнула его пяткой в глаз и вскочила на ноги.       — Грязное животное! Я не разрешала меня трогать!       Эрвин вжал голову в плечи и прикрывал её руками, пока Леви беспорядочно хлестала его по спине и заднице.       — Перевернись, — она пнула его в плечо, чтобы он лёг на спину и села ему на лицо, крепко зажав его голову. Он начал краснеть, задыхаясь, и попытаться стянуть её с себя. Она сжала бедра так крепко, что ещё немного и его череп бы затрещал, а потом резко отпустила и слегка отодвинулась, давая отдышаться.       Возвышаясь над ним, заглянула в глаза. Запустила пальцы в его волосы, и он сам покорно открыл рот.       Несколько минут его кротости оказались лишь уловкой. Лукавый язык искусно обвёл края, обласкал клитор, а затем ему на смену пришли зубы. Он прикусил раздражённый маленький бугорок, отчего Леви мелко затрясло. Пока она кончала, он нащупал пальцем сжавшееся колечко ануса и просунул внутрь палец. Она вскрикнула, а затем застонала.       Зубы разомкнулись, язык вновь принялся ублажать клитор, ставший до боли чувствительным. Она кончила во второй раз.       — Я прощён, моя госпожа?       Она распознала оттенок иронии в его возбужденном голосе и решила не подыгрывать.       — Нет, ты никогда не будешь прощён. Поднимайся, я с тобой не закончила.       Она приказала ему полностью раздеться, подгоняя плетью, когда он наклонился, чтобы избавиться от сапог и штанов.       — Давай, поработай надо мной, — велела она, ложась на стол и раздвигая ноги.       Он вошёл в неё одним быстрым толчком. Придерживая её ноги под коленями, энергично задвигался в монотонном ритме, вспахивая её влажное горячее отверстие, заполняя и растягивая.       — Не смей кончать раньше меня, сукин ты сын, — прошипела она, обнимая ногами его торс.       — Только если ты простишь меня, — он наклонился чуть вперёд, почти полностью лёг на неё и его атака стала яростнее и интенсивней. Тяжелые яйца шлепали по её ягодицам.       — Нет, — непреклонно заявила она сквозь стоны. Толстый жилистый хуй заполнил её, растянул стенки до неприличия и протискивался дальше. Она знала, что он не порвёт её, хотя её щель казалась такой маленькой и узкой, не способной принять его внушительные габариты.       Он перестал безжалостно таранить её, замедлил скольжение.       — Убери морду, животное, — она грубо пресекла попытку поцеловать её. — Твоё дело трахать меня.       — Леви, зачем ты так? — он застыл и встревоженно посмотрел на неё. — Всё должно быть по-другому.       — По-другому — это так, как хочется тебе? Нет, так больше не будет.       — Леви, — он распахнул её порванную в драке блузку, сжал грудь, — дай мне шанс. Я скучал по тебе.       Он стал тянуть соски, кусать, тискать, но она не ощутила ничего, кроме раздражения. Можно зажать, но не грызть и щипать. Всё не так, не туда, неправильно.       — Лжец.       — Прошу, Леви.       — Остановись, — она зажала ему рот ладонью, — Можешь так наглаживать пышногрудых дев на своих сраных балах или митровских куртизанок. Ты имел меня семь дней подряд без перерыва, но так и не запомнил, что мне нравится.       — Тогда прикажи мне, — он поцеловал её руку, мягко убрал запястье, а потом, наконец, сделал всё правильно: лизнул влажную от пота кожу шеи, дотянул линию до уха, шепнул: — Я ведь твой раб, моя госпожа.       — Надо же, как сладко запел, — зло усмехнулась Леви. — Давай, жеребец, скачи дальше.       Она обняла его, вжала пятки ему в ягодицы и скачка продолжилась.       Как же она скучала по нему. По его страсти, по его запаху и вкусу, тому, как он двигается в ней, пока не наступает момент, когда она перестаёт различать разницу между своим телом и его — так крепко они переплетаются между собой.       Даже под пытками она ни за что не признается ему в этом.       — Спусти внутрь, — потребовала она. Он был готов кончить, но только не внутрь. Чувствуя, что он хочет ускользнуть, она резко сжала мышцы. Он практически рухнул на неё, что стало сложно дышать.       — Леви… — он приподнялся, глянул в место, где соединялись их тела. Медленно вытащил. Она ещё раз сократила мышцы, выталкивая его семя наружу.       — Не беспокойся. Я только боевая, жерёбой не стану.       — Сейчас найду платок. Ты любишь, когда там чисто, я это помню, — вкрадчиво сказал он.       — Сделай это сам.       Она приподнялась на локтях, чтобы увидеть выражение его лица.       Она ожидала, что он скривится и откажется, залепечет что-то про стыд, своё достоинство, про их отношения, долг и прочее дерьмо, за которым можно закрыться от ставшей нежеланной, самой обыкновенной, возможно, даже неприятной женщины, в которую недавно вонзался с дикой страстью.       Вот она голая на его столе с раскинутыми ногами и растраханной щелью, дала себя поиметь, выдоила его досуха. Больше нет необходимости нежничать с ней, потакать странным капризам испорченной стервы. Можно будет снова плюнуть ему в лицо «лжец», получить в ответ извинения и долгую речь, что им нужно контролировать себя. Можно согласится, расчертить границы между ними и больше никогда их не пересекать. Так будет правильно.       Как обычно, он сделал всё не так.       Он опустился вниз, пристроил её ноги на свои скользкие от пота широкие плечи.       С громким хлюпом влажные губы всосали озерцо спермы из глубоких складок. Язык проскользнул везде, где собрались их смешанные выделения, собрал каждую белесую струйку и каплю. Затем последовали широкие мазки, неровные круги, новое погружение в горячую, расслабленную глубину.       — Теперь ты веришь мне?       Одна её ступня скатилась с его плеча, затем вторая. Спина оторвалась от столешницы. Она соскользнула к нему вниз.       — Немного.       Её ладони обхватили его мокрое лицо, губы легли на губы, языки запорхали, потонули в слюне и терпкой смеси запахов.       — Но я не простила тебя, — глядя ему в глаза сказала Леви, когда их губы разъединились.       — Тогда я вновь буду молить о твоей милости, пока не охрипну.       Они помолчали, глядя друг другу в глаза, а потом одновременно медленно повернули головы. В паре метров от них валялась забытая плеть. Их взгляды опять встретились. Мгновение затишья перед бурей и новая схватка.       Они дрались на равных до хриплых стонов.       До исполосованной кожи на спине.       До брызг из щели, пока толстые пальцы двигались внутри, выжимая стоны и влагу.       До пены из слюней, покрывшей член и яйца.       До победы правды над обманом.       В конце, обессиленные после многочасового боя, они лежали на полу и тяжело дышали. Неистовая ярость внутри затухала, всё возвращалось в нормальное состояние. Сперма на теле высохла, стянув кожу. На полу блестела лужа, валялись клочки белой ткани — остатки левиной блузки, вся мебель, включая стол, перевернута, а бумаги безнадежно испорчены.       Эрвин, морщась, сел на полу, но сразу повернулся набок — Леви крепко надрала ему зад.       — Я знал, что обиженная женщина страшна в гневе, но и подумать не мог, что ты выкинешь что-то подобное, — он коснулся припухлости под глазом и снова поморщился. — Черт возьми, мне завтра ехать в Стохес.       — Либо так, либо мешок лошадиного навоза у тебя под порогом, — одними губами произнесла Леви.       — Что ты сказала?       — Говорю, скажи, что упал с лошади и она чуть не затоптала тебя.       Она разжала кулак — в руке остался клок светлых волос Эрвина.       По ощущениям в паху, через неё будто прошёл пьяный гарнизонский полк под руководством старого сластолюбца Пиксиса, что в прошлом столетии успел перетрахать всех женщин в армии и точно знал толк в любовных баталиях.       Но когда ноги наконец сошлись вместе, она резко села и вспомнила, с чего всё началось и зачем она пришла сюда: Петер, её славный мальчик, её рыжий жеребенок заперт в темном сыром карцере, пока она грязно трахалась с этим… с этим злодеем Эрвином!       — Эрвин, освободи Петера, — сурово потребовала она. — Я сама его накажу. Остальных тоже отпусти.       — Он подрался, а я не могу спустить всё на тормоза. Остальные тоже хороши. Выйдут через пару дней, ничего страшного не случится, — он внимательно посмотрел на неё. — Значит, слухи про вас с Петером правдивы?       Леви решила не уподобляться командору и не врать.       — С ним у меня примерно так же, как с тобой. Иногда трахаемся и не лезем друг другу в душу.       — Правда ли? — он с сомнением глянул на неё. — Он так яростно отстаивал твою честь.       — Он славный парень. Только уж очень добрый, но, думаю, это пройдёт. Станет таким же циничным засранцем, как мы.       Эрвин помрачнел и даже синяк под его глазом будто стал темнее. Он тревожно всмотрелся в её лицо.       — Леви, всё, что ты говорила, это всерьёз?       Леви сообразила, что сплоховала и сболтнула лишнего. В мыслях она обругала себя на чём свет стоит, но было поздно.       — Иди ко мне.       Он подполз к ней и под вялые протесты сгрёб в объятья.       — Прости меня, я повёл себя неправильно.       — Ты повёл себя как свинья, — буркнула она, упираясь лбом ему в грудь.       — Я видел, что ты обижена на меня. Думал, что нам надо сделать перерыв и всё будет в порядке, но не было ни дня, чтобы я не думал о тебе, — он, стиснул её сильнее в кольце крепких рук. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить столько боли. Мне жаль, что из-за меня тебе тоже пришлось страдать, но я никогда не желал тебе зла. Ты заслуживаешь счастья и любви, Леви.       Измятые и опустошенные, они крепко прижались друг к другу. Это было хорошо и правильно.       Мир после войны.       Близость.       — Я ещё так много хочу сказать тебе, Леви, но как только ты рядом, все мысли путаются, чувствую себя косноязыким дураком. Я написал для тебя письмо. Хочу, чтобы ты прочла его, если я вдруг погибну.       Леви отняла голову от его груди и уставилась на него во все глаза.       — Уж не в любви ли ты мне собрался признаться?       — Ну… — начал он с лукавой ноткой, заулыбался и хотел ещё что-то сказать, но тут Леви впервые за целую вечность рассмеялась. От недоумения Эрвин разомкнул объятья.       — Мужики… глупее, чем кони, — сквозь глухой смех сказала она.       — Это немного обидно. Я вообще-то серьёзно говорю, — пробурчал Эрвин.       Леви отсмеялась, посмотрела на его слегка обиженное лицо и увидела симпатичного голубоглазого мальчишку, что заигрался в важного серьёзного командора. Мальчик оброс мышцами, вытянулся почти под два метра, начитался умных книжек, научился толкать вдохновенные речи и убежал так далеко от дома, что мама точно не докричится.       — С бритой рожей ты гораздо красивее, — она с нежностью погладила его по гладкой щеке.       Он легко улыбнулся, отвёл её ладонь от лица, тепло расцеловал костяшки. Леви залюбовалась его изящным жестом.       Вот и нашлось у неё с дворянками Сины кое-что общее: любовь к красивым холёным мальчишкам с крепкой задницей.       — Мы с тобой вместе? — спросил он.       Леви задумалась, но лишь чтобы подобрать верные слова. Она наконец знала чего хочет.       — Я всегда буду рядом, чтобы прикрыть твою задницу, в которую ты можешь поглубже запихать своё любовное письмо, но более никаких клятв я тебе не дам, Эрвин.       — Ты права, — произнёс он после задумчивой паузы. — Я не имею права требовать от тебя того, чего не могу дать сам. Но ведь между нами не только похоть, верно?       Он крепче сжал её ладонь.       — Да, — она сжала его руку в ответ. — Больше не игнорируй меня и не трогай мой отряд, не смей их распускать. И выпусти Петера из камеры.       — Это все условия? — он насмешливо приподнял густую бровь.       — И рожу брить не забывай. У меня было раздражение, когда ты в прошлый раз отлизывал мне.       — Как прикажете, моя госпожа, — покорно отозвался Эрвин, улыбаясь, а потом легко нахмурился. — Постой, я не собирался распускать твой отряд. Я наказал их за драку, но не более. С чего ты решила, что я сделаю подобное?       — Ханджи мне сказала, — едва Леви произнесла имя подруги, как раздался стук, но только не в дверь, а в окно.       Ханджи висела за окном на тросах УПМ. Когда они её увидели, она радостно помахала и снова забарабанила по стеклу. Эрвин и Леви оглядели друг друга — оба голые, поспешно зашарили на полу в поисках одежды. Эрвин накинул Леви на плечи свою рубашку, а сам быстро натянул штаны.       — Эрвин! Леви! Я так рада, что вы не убили друг друга! А вот Гельгер расстроится, он проспорил мне выпивку, — оповестила Ханджи, перелезая через подоконник. Она с ехидной ухмылкой оглядела разгромленный кабинет и присвистнула. — Гляжу вы помирились. Это здорово, потому как мы все уже заебались.       Эрвин с Леви уставились на неё.       — Солдаты почти ни черта не делают, потому что офицерам не до них. Гельгер сошёлся с Рене, Майк с Нанабой успели три раза поссориться и пять раз помириться, остальные разъехались в отпуска. Мы с Моблитом единственные, кто работал, пока вы, — она обвиняюще указала на Эрвина и Леви, — самоустранились от выполнения обязанностей.       Командор разведки и сильнейшая воительница переглянулись и промолчали.       — Единственный раз, когда солдаты всем составом упорно трудились за последний месяц — это когда сгорела кухня в северном крыле.       — В замке был пожар? — вопросил Эрвин.       — А ты что, не почуял запах? — спросила Леви. — И вся еда воняла гарью ещё неделю.       — Нет, ничего такого, — Эрвин нахмурился. — И что теперь с кухней?       — Всё в порядке, — успокоила Ханджи. — Солдаты всё починили, покрасили и проветрили. Как раз к проверке из главного штаба.       — У нас была проверка? — вновь вопросил Эрвин. — Нет, такое бы я не пропустил. Я просматривал всю почту, никаких сообщений не было.       — А проверка была внеплановая, без уведомлений, но ты не переживай. Мы сами встретили ревизора. Правда, теперь на складе нет ни грамма мяса и ни капли спирта, а Гельгер жалуется, что у него болит печень, но зато в ближайшие полгода нас никто не потревожит.       — Понятно, — мрачно сказал Эрвин. — Что-то ещё?       — Да в общем-то ничего такого. Разве что в замке бардак и завелись крысы.       — Крысы? — пришла очередь Леви удивляться и возмущаться.       — Ага, мы с Моблитом сварили отраву для них, но это не помогло. Кажется, их стало только больше и сами они стали больше, — Ханджи задумчиво почесала затылок. — Их особенно много на гауптвахте и в бараках.       — Почему ты ничего не сказала мне? — спросила Леви.       — Я говорила, но ты всё время витала где-то в облаках. Ты бы и сама заметила, если бы обходила территорию как раньше, а не сбегала на конюшню при любом удобном случае. Кстати, Несс интересовался, чем обязан такому вниманию от тебя к своей работе. Конюшни и так всегда были прибраны, лошади сытые и здоровые, ещё и приплод дали.       — Ну хоть где-то полный порядок, — со вздохом прокомментировал Эрвин. — Ханджи, зачем ты сказала Леви, что я расформирую её отряд?       — Очевидно, чтобы она надрала тебе зад. Ты ведь заперся, как принцесса в башне, — нагло заявила Ханджи. — Ну и чтобы ты ей тоже вправил мозги через задницу. Вы ребята порой такие упрямые.       — Слышь, очкастая, у тебя есть фора в несколько минут, пока я ищу свои штаны, а потом я надеру зад уже тебе, — предупредила Леви, делая шаг в её сторону.       — Да, пожалуйста, только забери обратно свои «пиздатые» отчёты, — Ханджи хоть и улыбалась, но на всякий случай попятилась и запрыгнула обратно на подоконник. — Больше не ссорьтесь, иначе в следующий раз от замка камня на камне не останется.       — Вали уже.       Ханджи подмигнула Леви и эффектно спрыгнула с подоконника спиной вперёд.       — Эрвин, выпусти Петера из камеры, — вновь потребовала Леви. — Если его покусают крысы, я засуну одну из этих серых тварей тебе в задницу.       — Сначала письмо, теперь крысу, — проворчал Эрвин, оглядывая гору испорченных смятых бумаг в поисках нужного бланка. — Моя задница не столь вместительна.       — Пока не попробуешь — не узнаешь.       Он странно посмотрел на неё и отвернулся. Леви успела заметить, как он улыбнулся краешком рта.       — Только не крысу, Леви.       

***

      Оказывается, если долго реветь, слезы кончатся.       Мои руки разбиты в кровь. В пальцах занозы, они очень болят. Я сижу на полу в самом дальнем углу, спрятав лицо в колени. Я совсем одна в этой темной запертой комнате. Я всё ещё хочу к маме, но, наверное, она больше не придёт. Почему я ещё жива?       Вдруг исцарапанная дверь срывается с петель и с грохотом падает на пол. Я вскакиваю на ноги, прикрываю глаза, щурясь от яркого света.       На пороге стоит солдат. Сначала он осматривается, а потом заходит внутрь. Идёт прямо ко мне.       Пока он приближается, я рассматриваю его снизу вверх. Носки грубых коричневых сапог в пыли. Он такой сильный, что одним ударом выбил дверь? В кейсах его УПМ полно острых лезвий. Солдаты, что приходят к маме, лезвий в кейсах не носят и на нашивках у них единорог, а у этого вышиты крылья. Я таких раньше не видела.       Он встал прямо передо мной, присел на корточки. Наши взгляды встретились.       Этот солдат не мужчина, а женщина. Она смотрит на меня очень серьёзно, не улыбается, но мне не страшно. Она очень похожа на мою маму, только волосы короткие.       — Нам пора уходить, — говорит незнакомка и протягивает мне открытую ладонь.       — А куда мы пойдём? А где мама? А кто ты? — спрашиваю я.       — Мы пойдём туда, где тебя больше никто не обидит, — она делает паузу, поджимает губы и вновь говорит: — Мамы больше нет, мне жаль, но есть я. Я буду тебя защищать.       Я выглядываю из-за её плеча, смотрю на пустой проём, где раньше была дверь. Я не вижу что там дальше, свет слишком яркий. Снова смотрю на незнакомку. Осторожно касаюсь её ладони.       Я чувствую, что ей очень грустно. Когда мне было грустно, мама всегда меня обнимала.       Бросаюсь к ней на шею. Обнимаю крепко-крепко. Ощущаю её тепло, ровное биение сердца. Когда она обнимает меня в ответ, я закрываю глаза. Я ничего не вижу, но знаю, что, пока мы вместе, всё будет хорошо.              Леви проснулась ещё до рассвета, умылась и стала собираться. По привычке рука потянулась к шейному платку. Уже затягивая узел, она остановилась, развязала обратно. Расстегнула пару верхних пуговок на рубашке, рассмотрела в зеркале светлую нежную кожу шеи без единого изъяна. Вздохнула полной грудью и оставила платок на тумбочке перед зеркалом.        Подхватила плащ и дорожную сумку, в которую собрала ещё с вечера, аккуратно упаковав гостинцы для родителей Петера. Он сказал, что сам обо всём позаботиться, но на его жалование по-настоящему хороший чай в больших количествах не купишь.       Они с Петером договорились встретиться в конюшне. Эрвин разрешил взять казенных лошадей для поездки в Хлорбу.       Придя в конюшню, Леви поздоровалась с Нессом и конюхами, навестила Бегунью. Жеребенок Бегуньи получил имя Раскат, и через пару месяцев его начнут тренировать, чтобы он стал быстрым и бесстрашным боевым конем Разведкорпуса.       Леви не стала разлучать Бегунью с сыном ради небольшой поездки, а взяла себе другого гнедого жеребца Красавчика. Она успела запрячь Красавчика и вывести во двор, но Петера всё ещё не было. Она вернулась внутрь. Мороз стоял в своём деннике уже запряженный, но нигде не было видно его хозяина.       В недоумении она обошла конюшни ещё раз, спросила у конюха, видел ли он Петера, конюх ответил, что видел, но, где он сейчас, не знает.       Она опять вышла во двор, оглядела территорию, а потом увидела приоткрытые ворота амбара для хранения сена.       Петер сидел на тюке сена и гладил за ушами серого кота, устроившегося на его коленях. Леви хотела сердито возмутиться, что обыскалась Петера, но потом увидела его задумчивое печальное выражение.        Она подошла к нему, присела рядом. Он не смотрел на неё, а она ждала, когда он заговорит первым.       — Ты сказала, что, когда мы наедине, можем разговаривать о чём угодно. Хочу спросить тебя, — он прервал тишину, нарушаемую лишь довольным кошачьим мурчанием, но Леви уже заранее знала, что он спросит.       — Ты и командор Смит вместе?       — И да, и нет.       — Ты любишь его?       — Пожалуй, да.       — А он тебя?       — Вроде бы. Он написал мне прощальное послание на случай гибели, прям как ты.       — А о нас он знает?       — Да.       — У него тоже кто-то есть, кроме тебя?       — Наверное.       Он опять замолк. Кот спрыгнул с его колен в тот же момент, когда Петер прекратил ласки. Леви покосилась на него.       — Это ведь неправильно, — он нахмурился, глядя перед собой. — Люди не должны делить любимых с кем-то ещё.       — Конечно. Нормальные люди, которые не живут одним днём и точно знают, что будет завтра так и делают.       Она коснулась его плеча.       — Если тебе нестерпимо больно, всегда можно прекратить. Сперва покажется, что боль никогда не отпустит, но потом всё проходит. Поверь мне. Я когда-то тоже была нормальной и всё помню.       — Больно, — признался Петер. — Но это очень странная боль, мне от неё даже хорошо. Не знаю, как лучше описать. Я, должно быть, тоже ненормальный. Это всё из-за тебя, — он произнёс это без обвинения, но очень серьёзно. Он посмотрел на неё в упор. — Если прикажешь умереть за тебя, я сделаю это без раздумий.       — Вот это точно перебор, — Леви изогнула бровь.       — Знаю, но точнее не могу выразить. С того первого раза с тобой во мне завелось что-то извращенное. Пасторы бы сказали, что я одержим злым духом и меня надо спасать. Вот только никакие молитвы не помогут и я не желаю спасения. Я чувствую себя таким живым и целым, если могу сделать тебя довольной. Хочу служить тебе и не только как солдат.       Она смотрела в его светло-карие глаза и теперь явно видела, что добрый мальчик Петер и впрямь одержим.       — А ты уверен, что этот твой злой дух не разрушит тебя изнутри? — спросила Леви, чувствуя, как ей самой сложно не выдать хищного восторга от осознания, какие возможности откроются ей, если она согласится зайти дальше в своих и без того странных и неправильных отношениях с подчиненным. — Опасно отдавать себя в абсолютную власть другого человека.       — Я ведь предлагаю свою жизнь ни кому попало, а только тебе. Ты ведь тоже укрощаешь своих демонов, и я смогу ради тебя, — он сполз с тюка и встал на колени перед ней. — Для тебя.       Леви задумалась, что, быть может, похотливые твари, что жили в них, сблизились гораздо раньше, чем их носители впервые сняли друг с друга одежду. Стоило поразмышлять об этом глубже, как и над тем, какие правила и запреты стоит обсудить с Петером.       — Тебе следовало рассказать мне об этом раньше. А ты меня обманывал, грязный мальчишка.       — Я не специально.       — Знаю, но за ложь положено наказание. Ты получишь его позже.       — Я готов ко всему.       Хищные твари ластились и переплетали хвосты, а люди смотрели друг на друга и понимали всё без слов.       Быть может, в её жизни ничего подобного не случилось, будь всё изначально хорошо и правильно. В мире, где не была растоптана её невинность, растрачена юность на воровство и убийства, в мире, где была жива мама, она могла быть совершенно обычной девушкой. Могла сама стать матерью и обменяться клятвами с любимым мужчиной.       Но всё это не для неё. Её мир гораздо сложнее и мрачнее, лишь изредка в её жизни появляется что-то прекрасное.       — Леви? — Петер наклонил голову, перехватывая её задумчивый взгляд.        Она подняла руку, чтобы снисходительно потрепать своего жеребенка по рыжей голове, но осеклась. Вместо этого погладила его по щеке — так ведь касаются женщины дорогого сердцу мужчины.       — Левана, — она нащупала в недрах своей темной души кое-что, чем можно наградить своего верного мужчину в благодарность за его боль, откровенность и любовь. — Моё настоящее имя Левана. Только это тайна. Не рассказывай никому.