Жеребёнок

      Эрвин не мог отвести взгляда от своей госпожи.       В долгой поездке он любовался её расслабленным отстранённым лицом, боролся с желанием уткнуться в отросшие до плеч чёрные волосы (как выяснилось, вьющиеся и тяжёлые), втянуть запах, поцеловать открытую шею. Хотел с бесконечной нежностью погладить ключицу под белой шелковой блузой, обнять за талию, стянутую корсетом, притянуть ближе к себе. Опустить руку ниже, ощутить жар через узкие брюки, надавить на пах сильнее, вызывая приглушенный поцелуем стон, но Леви не разрешала себя касаться. Гладить, тискать, целовать, тереться — всё под запретом, пока они не доберутся до места.       Дорога мягко ложилась под колёса кареты. За окном мелькали поля, пастухи перегоняли скот, а спустя четверть часа поля сменились лесом — охотничьими угодьями дворянской семьи Гайсер. Иногда в этом лесу устраивали охоту не только на зайцев и лис, но и на людей, с той разницей, что пойманных никогда не убивали, а пороли целым арсеналом орудий.       Карета выехала из леса и вскоре остановилась у кованых ворот большого поместья.       Их с поклоном встретили лакеи в чёрных полумасках и камзолах, проводили в гостевую комнату, где можно поправить одежду и, в случае Эрвина, полностью раздеться.       Сложив одежду, он опустился на колени. Пробежали мурашки, когда Леви завязывала тесёмки полумаски у него на затылке. Сверху она закрепила недоуздок. Щелкнул карабин, натянулся поводок.       Обученные слуги учтиво проводили их по коридору до широких дубовых дверей, за которыми начинался странный мир господства и подчинения.       В большом зале уже собралось несколько десятков гостей в причудливых нарядах и масках. Повсюду бархат, свечи, мрамор. Нагота, цепи, ошейники. Веревки, кляпы, кнуты.       Леви на поводке подвела Эрвина к мягкому креслу, свободно уселась, закинув ногу на ногу. Сам Эрвин устроился на полу, поближе к её ногам.       Слуги предложили вино и закуски. Леви взяла с подноса бокал и дольку яблока. На открытой ладони протянула яблоко Эрвину. Без рук, губами, он подобрал угощение, со смачным хрустом пережевал. Хозяйская рука нежно взъерошила волосы.       Когда все гости собрались в зале, Мастер Боли, облачённый в длинную шелковую мантию, представил публике новых гостей, пожелавших стать частью сообщества и пройти посвящение. Гости отвлеклись от бесед и игр с рабами и питомцами, чтобы созерцать представление, посвященное истории любви Паука и Бабочки.       Под пронзительную скрипичную партию Паук оплетал Бабочку верёвками. Причудливо завязанные узлы стягивали тело трепещущей жертвы. Обнаженная и беззащитная, она корчилась на полу. Руки связаны, лодыжки привязаны к бедрам, голая промежность открыта чужим взорам.       Полностью обездвижив Бабочку, Паук гладил её напряжённое тело. Прощупал влажный вход, захватил пальцами влагу и провёл по губам девушки, словно раскрашивал их помадой.       В это время слуги закрепляли под расписным потолком крюки. Натянулись верёвки. Подвешенная Бабочка задрожала в паутине.       Пальцы, как паучьи лапки, порхали и дразнили, размягчали напряжённое тело. В слаженном дуэте скрипач водил смычком по струнам, а Паук провёл языком по клитору. Высокая нота наложилась на протяжный стон — гармоничная мелодия не оставила равнодушным никого из зрителей.       Наблюдая за сюжетом, что не увидишь ни на одной сцене в митровских филармониях, Эрвин потёрся о ноги Леви. Она села прямее, уложила его голову себе на колени, поглаживая и почесывая затылок.       Они тоже в свой первый визит в дом Гайсеров показывали себя притихшей публике, переполненной восторгом и вожделением.       В тот особенный вечер просторная гостиная стала ареной, где встретились одичавший жеребец и укротительница лошадей.

___

             Свечи в зале притушили так, чтобы свет остался только в центре. В благоговейной тишине зазвучал голос рассказчика.              Каждая тварь, живущая за стенами, враждебна к человеку. Титаны не трогают и не едят никого, кроме людей, поэтому густые леса полны диких зверей, в кустах и оврагах кишат гадюки, а на равнинах пасутся дикие лошади. Когда-то эти лошади служили разведчикам, но, оставшись без седоков, сбились в табуны и дали потомство. Поймать одичавших лошадей — нелёгкое дело, но находятся смельчаки, что желают испытать себя и вернуть человечеству частичку утраченных богатств.              Раздетый по пояс, со связанными сзади руками, он напряг мышцы и сделал обманный выпад вперёд.       Её глаза сверкнули сталью в прорезях полумаски. Рукой в тонкой перчатке она крепко сжала длинный хлыст и взмахнула им. Он увернулся, уйдя в сторону.       Они стали обходить друг друга по кругу. Конец хлыста скользил по полу вслед за укротительницей, выжидающей момента, чтобы обойти жеребца сзади и запрыгнуть на его широкую спину. Новый взмах. Промах.       Он остановился и упрямо топнул ногой.              Дикие лошади научились уводить преследователей прямо к титанам. Не все люди знали о такой хитрости, полагая, что лошади глупые животные, о чём горько сожалели перед смертью. В одном из походов группу загонщиков раздавили и съели. Всех, кроме одной наездницы. Не желая сдаваться, она гналась за вожаком табуна, до смерти загнав собственного коня. Она вылетела из седла и упала на землю.              Бросившись вперёд, он замер, как зачарованный, перед её выставленной открытой ладонью. Она подняла хлыст над головой для замаха, но вместо удара медленно разжала пальцы. С глухим звуком хлыст упал на пол.       Верёвки, связывающие руки, ослабли, без усилий он освободился, чтобы подхватить её под бёдра. Она крепко сжала его ногами, скрестила сзади лодыжки. Их лица оказались на одном уровне.       Её губы соблазнительно приоткрылись, он был готов накрыть их своими, но она прикрыла ему рот, неглубоко протолкнув внутрь пару пальцев. Ощутив землистый привкус кожи перчатки, прикусив, он стянул её зубами и откинул прочь.       От тёплого, слегка влажного прикосновения её ладони к щеке сердце забилось чаще.       Они смотрели друг на друга с невысказанным томлением, и с таким же возбуждённым ожиданием на них смотрели другие зрители.       Из глубины зала раздался гул барабана.              Ещё лежа на земле, она услышала громкое ржание. Крупный неправдоподобно красивый белый жеребец медленно шёл к ней. От его взмокшего крупа исходил пар, с морды стекала пена. Не теряя времени, наездница поднялась на ноги и побежала к ослабевшему животному.       «Ты будешь мой!» — закричала она, запрыгнула на спину и вцепилась в его гриву. Конь с ржанием встал на дыбы, пытаясь сбросить её с себя.              Он опустил её на ноги, позволяя безликим слугам раздеть их, оставив только маски.       Чужие жадные взгляды скользили по её гибкому телу, судили и оценивали, как антиквариат, каждый изгиб, мышцу и шрам на бледной коже. Ревность кольнула под рёбрами, но её сразу потеснила приятная злость: никто, кроме него, не сможет прикоснуться к этой обнажённой жёсткой красоте и ощутить, как её внутренний жар крепко облегает плоть.       Они сделали шаг навстречу друг другу и опустились на пол.                     Жеребец подпрыгивал и боролся за свободу. Его горячие мышцы дрожали под её ногами. Она ударила его пятками по бокам, и они помчались вперёд. Постепенно страх и сомнения перестали терзать два сердца. На смену страху пришёл пьянящий восторг. Она дала ему цель, он ей — скорость и мощь. Никто из них больше не роптал на судьбу. Жеребец и его наездница стали одним целым. Их связь нерушима, обагрена кровью и священна.              Он смотрел на её плавные чувственные движения, подрагивающие губы, блестящие от страсти глаза. Глубокие толчки, влажный осязаемый жар — ничего важнее этого больше не было. Не надо никакой свободы, никаких мыслей и забот. Всё естество захватило чистое животное желание.       Сердце билось в унисон барабану. Он стал задыхаться от вожделения, не хотел оттягивать момент оргазма, но его желания подчинены её воле. Он ждал её приказа, а дождавшись не мешкал: подняв таз, гневно вколачивался в мокрое лоно, пробивая брешь в баррикаде её внешнего спокойствия. Его усердие окупились: с её губ сорвался короткий крик, перешедший в протяжный стон.       Не выходя из неё, он сел, придерживая руками её бедра и спину. Она притянула его за затылок и наградила долгожданным поцелуем, в секундном перерыве шепнула в губы новый приказ.       Она отклонилась назад, почти ложась спиной на его ладонь, вздрогнула, когда густой залп семени оросил внутренности и вновь вернулась к нему, обняла, накрепко спаивая их тела и губы.       Омытая волной чувственного экстаза, публика отмерла и рукоплескала им под барабанную дробь.

___

             Крики и стоны Бабочки заглушили минорные аккорды. Публика зааплодировала, награждая новых членов сообщества целым шквалом аплодисментов.       Леви тоже сдержанно похлопала, но Эрвин знал, что она равнодушна к большей части людей, вещей и событий, что происходят в этом доме, а ко многому и вовсе испытывает отвращение. Она оказалась здесь только из-за него.       Он мягко боднул её головой, привлекая внимание. Она нежно почесала ему шею.       — Хороший мальчик, Сахарок.              Сахарок.              Он отреагировал, как по щелчку.       Рассудок командора Разведкорпуса полковника Эрвина Смита отключился, вместо него на четвереньках у ног Леви стоял жеребец Сахарок.       Ужасный человек Эрвин Смит забрал с собой все перепутанные мысли, неприятные и сложные чувства, гадкие воспоминания и ощущения.       Сахарок не имел ничего общего с тем отвратительным человеком, кроме желания быть рядом с прекрасной госпожой, что нежно гладит его. Она поймала и приручила его, у них особая связь и настоящая любовь. Она позволяла ему ластиться к ней и заигрывать. Скучный командор разведки никогда бы не позволил себе ничего подобного.       Худший из всех людей — Эрвин Смит совсем не достоин любви и ласки лучшей женщины человечества, но до безумия её желал, а потому коварный Эрвин всё же нашёл способ, как получить желаемое. Леви очень любит лошадей, а людей лишь терпит, особенно мужчин, значит нужно притвориться жеребцом — пожалуй, самая лёгкая и приятная роль, которую ему доводилось играть.       — Какой чудесный мальчик, — донеслось до слуха, словно в подтверждение его веры в удачный исход лучшего из когда-либо придуманных им планов.       Пока он радовался вниманию хозяйки, смутно знакомая госпожа в кружевной маске и глухом изумрудном платье вместе со своей собакой приблизилась к ним и уселась на кушетке напротив.       — Госпожа сделала тебе комплимент, поблагодари её, — велела Леви своему любимцу.       Сахарок на четвереньках подполз к госпоже и поцеловал её ступню. Отползая обратно, он бегло посмотрел на собаку: гарнизонская сука в течке, но совсем не ласковая, судя по ревнивому взгляду, наморднику и строгому ошейнику.       — Выносливый? — поинтересовалась госпожа, глядя на Сахарка.       — Вполне, — отозвалась Леви и, к внутреннему удовольствию и радости Сахарка, спросила: — Умеете ездить без седла?       Леви похлопала Сахарка по боку, он вновь подполз к госпоже, опускаясь ниже, чтобы ей было удобно оседлать его.       Госпожа приказала своей собаке ждать её, подобрала юбки и уселась ему на спину, опираясь ладонью на загривок. Как ярмарочный пони, он отправился катать её по залу.       Обстановка вокруг была жаркая и липкая: люди ласкали друг друга и сношались почти в каждом свободном углу. Раздавались смех, крики радости и боли. Запах спермы смешивался с запахом пота, сигарет, духов и горячего воска. Покачивающаяся на верёвках Бабочка была предложена для забав всем желающим, а её возлюбленный Паук обхаживал другую пару жертв, привязывая их друг к другу.       На этом диком празднике похоти жеребец Сахарок с телом командора разведки выглядел почти обыденно, хотя и привлекал внимание отдельных гостей. Пока он делал круг по залу, его несколько раз со смехом подогнали плетью, потрепали по голове и дали кусочек кислого яблока.       Возвращаясь к исходной точке, последние пару метров он «прогарцевал», потряс гривой и громко заржал, вызвав смех у его временной наездницы.       — Ах, баловник!       Леви спокойно наблюдала за их «приездом» и даже приготовила яблоко для своего хорошего мальчика, но её отвлекли.       — Прошу вас, госпожа Укротительница, окажите мне милость, — взмолился закованный в железный пояс верности раб с исполосованной плетьми спиной. Он попытался поцеловать ей сапоги, но она отпихнула его, скомандовала встать на колени и открыть рот. Наградив смачным харчком, прогнала раба прочь:       — Больше не докучай мне, свинья.       Сахарок занял место у ног хозяйки и, жуя яблоко, прислушивался к разговору.       — Госпожа Укротительница, вы бы не хотели на время поменяться питомцами?       — Я равнодушна к собакам.       — Тогда, может, я могла бы заплатить вам?       — На какой срок вы хотите его взять?       — На неделю.       — Слишком долго. Да и сомневаюсь, что вам это по карману, — ладонь Леви повелительно легла ему на макушку.       — Не притворяйтесь, что не узнали меня, госпожа Укротительница. С недавнего времени, я могу позволить себе почти всё.       — Ну так и вы наверняка знаете, кто я и кто он, — спокойный голос Леви стал жёстче. Сахарок, напрягшись, ждал развязки. — Сделайте достойное предложение.       Собеседница Леви задумалась, а затем с улыбкой произнесла:       — Неделя с вашим питомцем в обмен на пятьдесят лошадиных голов. Для блага человечества, разумеется.       — Семьдесят голов. По десять за каждый день.       — За семьдесят голов я спущу с него шкуру и украшу ею спальню.       — Поверьте, он будет лучше смотреться в вашей спальне в родной шкуре, но, — Леви сделала выразительную паузу, переместила ладонь на затылок Сахарка, — мы обсудим все условия.       — Конечно. Составим договор.       Сахарок, он же Эрвин Смит, мог бы заметить, что шкура у разведчиков толстая и ради блага человечества и ещё тридцати лошадиных голов он готов катать эту госпожу хоть все десять дней.       Но Сахарок не хотел ничего решать и говорить. Он хотел яблоко, поиграть с собакой, покатать хозяйку на спине и чтобы его почесали.       В зале раздался звон колокольчика.       Мастер Боли потребовал внимания присутствующих. Пара слуг занесли в зал конструкцию, накрытую плотной тёмной тканью и установили в центре. Мастер Боли сорвал покров с таинственного объекта:       — Я рад продемонстрировать вам своё великое произведение искусства!       На первый взгляд, «великое произведение» выглядело как обычное мягкое кресло с высокой спинкой и резными изогнутыми ножками, но разница была — у спинки и подлокотников имелись крепления для рук и ног. На сидении лежала большая металлическая воронка с прорезиненным кончиком и длинная труба-кишка.       Мастер Боли взял воронку и поднял над головой как призовой кубок.       — Я вынашивал эту идею больше десяти лет, но мало кто способен оценить мой шедевр по достоинству. Но мы с вами другие, дорогие господа и дамы, мы — настоящие ценители прекрасного. Есть ли в зале желающие испытать пределы верности своих подопечных?       Зал притих. Мастер Боли окинул собравшихся внимательным взглядом. Его глаза в прорезях рогатой дьявольской маски недобро сверкали, пока он рассматривал каждого из потенциальных жертв. От его взгляда Сахарку захотелось забиться под кресло, но вот кто-то назвал его второе имя.       — Эрвин.       Это хозяйка его зовёт? Она хочет отдать его в руки этого жуткого человека? Нет, она не может так поступить с ним. Он ведь хороший мальчик, он так её любит, но неужели она больше не верит ему и так в нём разочарована?       Нет, нет, нет.       Пожалуйста, нет.       Не надо.       Стоп!              Эрвин моргнул, прогоняя дикую красочную фантазию.       Вместе с командованием он сидел в комнате для курения, слушал речи генерала Закклая об испытании нового орудия для пыток на заключённых, приговорённых к смерти.       — Эрвин, — вновь шепнул Док на ухо. — Я больше не могу это слушать. Пойдём выйдем.       Он кивнул и поднялся с кожаного дивана.       — Дариус, да ты что же совсем из ума вышел?! — пренебрегая всеми правилами приличий и субординацей, возмутился Пиксис. — Я бы ещё понял, если бы ты посадил на этот жуткий стул убийцу или насильника, но Грос был нашим товарищем.       — Казнокрад, взяточник и предатель нам не товарищ, — непререкаемо заявил генерал.       — Мы были у него на ужинах, я помню, как качал его маленького сына на коленке, так ведь нельзя… — с печалью говорил Пиксис. Эрвин и Найл не дослушав вышли из прокуренной комнаты в общий зал.       — Так как, говоришь, с тобой это случилось? — спросил Найл, когда они нашли свободное пространство рядом с фуршетным столом.       — Что именно?       Найл указал на его подбитый глаз:       — Это.       — Упал с лошади. Она взбрыкнула и сбросила меня с седла.       — Надо же, — покачал головой Найл и ухмыльнулся. — Хотя чего удивляться, помню, и в кадетке на тренировках по верховой езде ты тоже частенько падал. Похоже, лошади тебя не особо жалуют.       — Как и женщины, — невпопад отозвался Эрвин, но Найл расценил его реплику по-своему.       — Не скромничай. Ты же всё-таки стал разведчиком, в походы ездишь. Может, и с женщинами сладится. Вокруг столько подходящих партий. Может, найдётся среди них та, ради которой ты бы бросил наконец своих титанов.       — Не найдётся, — голос Эрвина прозвучал недружелюбно и холодно.       Найл, прищурившись, внимательно посмотрел на него. Эрвин с раздражением подумал, что нужно заканчивать беседу, которая из-за его неосторожной фразы может закончиться ссорой. Их разговоры с Найлом и так редко обходились без шпилек, а темы женщин лучше вообще избегать.       — Ладно, оставлю тебя в одиночестве, — Найл, видимо, тоже решил не усугублять возникшее напряжение. — Пойду, пожму руки ещё парочке вельмож и хватит с меня. Поеду домой.       — Передавай привет Мари, — из вежливости и с абсолютным равнодушием Эрвин произнёс имя женщины, в которую когда-то был влюблён.       — Конечно, — Найл неприязненно мазнул по нему взглядом и отошёл вглубь зала.       Эрвин остался в одиночестве посреди щебечущей толпы гостей на очередном опостылевшем светском рауте.       Вокруг кружилось множество избалованных разодетых женщин, украшенных драгоценностями, умащённых дорогими маслами, вспоенных редкими винами и вскормленных деликатесами, но ни одна из них не влекла, не тревожила его ум и сердце.       Глядя на всех этих женщин, Эрвин остро ощущал, что с ним случилась беда: он влюбился.       Огромное, чистое, тревожное, давно позабытое чувство пробилось из самой глубины души. Не интрижка, а глубокое, подпитанное страстью и безумными развратными играми влечение, от которого ему никак не отмахнуться, хотя он пытался.       Он надеялся, что, оттолкнув Леви, сможет совладать с собой, что надо просто переждать и тогда вернутся его привычные командорские будни, одинокие вечера и долгие размышления о судьбе человечества.       Лжец.       Что тогда подумала про него Леви? Что он один из тех негодяев как те, что были в её мрачном прошлом? Или бабник с сотней зарубок на ремне? Если так, она заблуждалась, но её реакция была довольно эффектной.       С возбуждённым внутренним трепетом он вспоминал, как накануне они с Леви корчились на полу в его кабинете, борясь за право быть ведущим в похотливом животном танце. Удар за удар, царапина за царапину, кровь за кровь — в их постели всё как в жизни. Вот только догадалась ли Леви, что он боролся скорее не с ней, а с собой?       Но у него не было ни шанса выстоять в той схватке: слишком сильно он желал её — гибкую и яростную воительницу, острую и живую, как дикий цветок, проросший к свету сквозь мощённую мостовую, и такую же одинокую, как он.       А ведь он мог жениться на ней, бросить службу, вернуться в родную деревню, устроиться учителем в сельскую школу и зажить спокойной жизнью вместе со сварливой, но очень любимой женой. Он бы сделал её счастливой. А если бы вдруг нахлынули болезненные воспоминания, заболели старые шрамы, то каждую ночь он был в её распоряжении, готовый исполнить любые фантазии, проснувшейся в ней дьяволицы.       Они могли счастливо жить так, как жили его родители, пока он… впрочем неважно.       Или мог пойти в приемники к Закклаю, добраться до самых верхов и взять с собой Леви. Она стала бы не только самой сильной, но и самой влиятельной женщиной человечества. В их распоряжении был бы не скромный командорский кабинет, а целый главный военный штаб с потайными комнатами, подвалами и пыточными. Все вокруг бы их уважали и боялись, шептались и завидовали, об их страсти сочиняли эротические новеллы и распространяли из-под полы.       Любой из этих сценариев он мог воплотить, но… не хотел.       Исполнение детской мечты, поиск правды о подлинной истории мира — этого он хотел гораздо сильнее, чем любви, пусть даже и любви Леви, но и отказываться от неё он не готов.       Она нужна ему, но куда больше нужна человечеству. Ведь это она по-настоящему интересуется идеями о свободе, пытается проникнуться его насквозь лживым альтруизмом, верит его словам, что все людские жертвы будут оправданы.       Лжец.       Леви заслуживает, чтобы её любили бескорыстно и преданно, а не как он: как-то криво, на половину, совсем не по-людски. Он не заслужил её прощения. Он не…       — Командор Смит.       Временно он отвлекся от тягостных размышлений, чтобы со всей обходительностью поздороваться с хозяйкой дома.       Взгляд лениво скользнул по изумрудному платью госпожи, её губам, изогнутым в преувеличенной улыбке, кокетливому прищуру.       Он склонился в поклоне, легко целуя протянутую руку, не забыв тепло и недвусмысленно сжать перед тем, как отпустить. Этой рукой госпожа подписывала бесконечные приглашения на приёмы, щедро сыпала золотом, хлопала по крупам холёных жеребцов и сжимала поводья, проверяя дела в самом крупном конезаводе в Сине, и, если верить слухам, подсыпала яд в суп своего покойного супруга, от которого унаследовала огромное состояние.       — Вы приехали один, командор? А где же ваша спутница?       Леви заявила, что ноги её больше не будет ни на одном блядском приёме и пусть он выкручивается как хочет.       — Капитану Леви нездоровится.       — Надеюсь, ничего серьёзного, — в голосе госпожи формальная вежливость, а в глазах — чрезвычайный интерес к его персоне.       Они обменялись ещё несколькими словесными реверансами, и госпожа сама затронула интересующую обоих тему разведения лошадей. Их беседа продолжилась бы дольше, но радушной хозяйке поместья нужно было уделить внимание остальным гостям.       Он не сомневался, что вскоре получит от госпожи новое приглашение посетить конезавод или отужинать в её доме, где после трапезы обязательно найдётся повод остаться на ночь.       В зале сменили музыку, пары закружились в вальсе. Эрвин отвернулся к фуршетному столу. Игнорируя закуски из дичи и рыбы, потянулся к блюду с фруктами. Он очень любил яблоки.