Аффинити

      Увесистые роликовые коньки, плотно заваленные кучей убранных на долгое время хранения вещей, достались с высокой шкафной полки с большим трудом, и нечаянно задетая локтем позолоченная хрустальная ваза, покачнувшись и опрокинувшись, с пронзительным звоном разлетелась на мелкие осколки по светлому мраморному полу. Когда-то безумно ценная и любимая, сейчас она казалась никчемной массой выдутого стекла, и Лариса, глянув на пораненную отлетевшим осколком руку, спустилась с лестницы, чтобы обработать порез. Она отнесла ролики в прихожую и, бросив их у входной двери, двинулась в ванную за аптечкой. Последнее время у нее почти все валилось из рук, и она, обычно предельно собранная и педантичная, постепенно привыкала к новому образу тотальной неряхи и растеряши. Какая разница, сколько вещей она забыла, разбила, сломала и потеряла, если ни одна из них больше не представляла для нее никакой ценности, никакой красоты, никакого смысла? А вот физическая и энергетическая чистка пространства, хотя бы по тому же Фэн-шую, была весьма и весьма кстати.       Ведь в ее жизни и голове за эти годы собралось столько ненужного барахла.       Эрик должен был заехать к вечеру, чтобы забрать последний чемодан вещей и пару личных пакетов, и женщина, вовремя вспомнив о его давнем увлечении роликами, спохватилась достать их для возвращения бывшему мужу. Вполне возможно, долгими холостыми вечерами в новом съемном жилье на другом конце города он захочет надеть их и покататься, а у нее освободится немного места на антресоли.       Полученная от неаккуратного стеклопадения ранка ныла и кровоточила, и Лариса, присмотревшись, взяла пинцет, чтобы извлечь из ладони крошечный осколок. Ей очень хотелось верить, что мельчайшие частицы стекла не застряли в еще более глубоких слоях кожи, что могло вызвать воспаление, нарывы и, как следствие, вынудить ее обратиться к врачу. Она заклеила место пореза пластырем и вернулась в прихожую, чтобы убрать разбитую вазу с пола и подумать, что бы еще собрать с собой Эрику в дорогу. Все равно он приедет сюда на машине и чем больше вещей увезет, тем меньше вероятность, что ему потом придется возвращаться за их остатками.       Какая все-таки интересная штука – жизнь. Еще совсем недавно женщина страдала без мужа, стоило тому отлучиться хоть на пару минут, а теперь не могла дождаться мгновения, когда сможет навсегда распрощаться с ним.       Ее внимание привлек лежащий на деревянном столике в коридоре тюбик красной губной помады. Лариса помнила, что положила его туда после того, как Уэнсдей любезно вернула его ей, поскольку женщина забыла его во время первой их встречи в кафе «Дипломатико». Забыла по чистой случайности и в спешке. Чувствуя, как грудь болезненно сжимается от тяжких и вместе с тем счастливых воспоминаний, женщина коснулась кончиком указательного пальца блестящей металлической крышечки – единственного предмета, хранящего отпечатки пальцев самой Уэнсдей и факт того, что какое-то время этот простой, незамысловатый, но безгранично дорогой ей теперь предмет находился у нее.       Она понимала, что рассуждать так – это фанатичный бред, но просто не могла с собой ничего поделать. Мысли о хмурой худощавой бледнолицей девочке с двумя косичками преследовали ее повсюду, навязчивым призраком воплощаясь в окружающих ее предметах, явлениях и людях, и, сама того не желая, ввиду полного и конечного ее отсутствия, Лариса цеплялась за любую возможность напомнить себе о ней.       О том, что еще не так давно эта удивительная, неземная, непохожая ни на кого девушка была рядом – в ее телефоне, в ее глазах, в ее объятиях, в ее постели, в ее жизни…       Она вздохнула и заставила себя отвлечься от терзающих душу злобным фантомом мыслей. Не хватало еще, чтобы Эрик увидел ее в таком расхлябанном и убитом состоянии, не прочел по ее страдающим, не умеющим ничего скрывать глазам, как ей больно и плохо без нее. Хоть Ларисе и было плевать, сохранить перед бывшим мужем лицо гордо хотелось до последнего, равно как и не расклеиться окончательно до того, чтобы действительно заболеть и быть вынужденной брать на работе больничный.       Тряхнув головой, она собралась с духом, собираясь подняться наверх и осмотреть комнаты еще раз на предмет наличия вещей Эрика, когда звонок в дверь остановил ее на полпути. Муж приехал раньше, чем намеревался, но женщина была этому как нельзя рада. Чем скорее он все заберет, тем скорее отсюда уедет, освободив себе и ей вечер и предоставив возможность побыть наедине с собой и с бокалом любимого красного.       Двинувшись к выходу, она равнодушно скользнула взглядом по своему отражению в зеркале, машинально смахнув с лица выбившуюся в процессе уборки светлую прядь волос и почти рывком распахивая двери.       – Ты вовремя, я как раз…       Лариса в ошеломлении уронила руки и замолкла на полуслове, когда обнаружила на пороге своего дома не бывшего и еще недавно горячо любимого мужа Эрика Карпентера, а маленькую, худую, облаченную во все черное девичью фигурку. Огромные темно-карие глаза под длинной отросшей челкой безоружно метнулись снизу вверх на женщину и тут же упали обратно к обутым в черные запыленные кроссовки ногам, тонкие белые пальцы под вытянутыми просторными рукавами толстовки бессильно сжимались и разжимались в тщетных попытках сохранять спокойствие и помочь хозяйке вести себя непринужденно. Это не получалось, и потерянная, отстраненная, будто не сознающая, где она и что с ней, брюнетка с двумя косичками все с бóльшим трудом сдерживала растущие в глубине ноющей и саднящей груди всхлипы.       – Я… не могу, Лариса, – тише, чем шелест ночной травы, прошептали искусанные бледные бескровные губы, в застеленном беспробудной печалью и тоской взоре застыли слезы. – Не могу…       Женщина издала какой-то слабый горловой звук, подавившись собственным дыханием, и в приступе нестерпимой сердечной боли и паники уставилась на невысокую, дрожащую, как осиновый лист, выглядящую, как почивший на погост призрак, Уэнсдей Аддамс. Ввиду обессиленного, откровенно болезненного и измученного донельзя состояния девочки Лариса смутно заподозрила, не шла ли она прямиком до ее дома из Джерико пешком.       Господи.       – Родная моя… любимая девочка…       Она понимала, что может вспомнить и зачитать вслух хоть все латинские молитвы Отцу Небесному и Его Сыну, разбив себе лоб в дичайшем неистовом коленопреклонении об асфальт, но это ни на толику не поможет облегчить состояние морально погибающей по ее вине и непредусмотрительности девушки, что, по всей видимости, пришла сюда сказать ей последние свои слова, которых она безумно и до умопомрачения боялась все эти дни.       Слова о том, что она никогда, никогда, никогда не сможет ее простить и не захочет ее больше видеть. И женщина признавала, что вряд ли заслуживает после всего случившегося чего-то другого.       Даже ввиду жертвенно принятого ею решения о разводе.       – Я не могу… не могу без вас…       В порыве жизненно важной потребности и затапливающих каждую клеточку тела чувств Уэнсдей Аддамс подалась вперед, обхватывая Ларису обеими руками за талию и прижимаясь к ней всем своим телом, и женщина безвольно рухнула перед ней на колени, заключая девочку в ответные объятия и сжимая так крепко, как только сейчас могла… чтобы больше не предавать, чтобы больше не потерять, чтобы больше не дать страдать, чтобы больше не позволять ни одному, даже самому серьезному и клятвенному жизненному обстоятельству хоть на одну чертову, кажущейся непроходимой вечностью секунду отпустить ее от себя куда-то.       Потому что Уэнсдей Аддамс была всем, в чем нуждалась, о чем мечтала и чего единственно по-настоящему не хватало в этой жизни женщине по имени Лариса Уимс.       – Я люблю тебя… очень, очень люблю… – осыпая неловкими робкими поцелуями красивое благородное женское лицо, шептала девушка – упрямые слезы обильно заливали ее собственное: не спавшее, не отдыхавшее, не знающее улыбки и просвета на протяжении многих недель, но она их даже не замечала, – и что бы ни было… что бы ни происходило… я хочу… быть рядом с тобой.       Обхватив руками красное заплаканное девичье лицо, Лариса со всей твердостью и серьезностью развернула его к себе, заставляя девушку поднять тяжелые воспаленные веки и почти вплотную посмотреть на нее.       – Я тоже не могу без тебя, моя хорошая. И никакими словами и действиями не смогу показать тебе, насколько я счастлива, что ты пришла… никакими словами и действиями не смогу отблагодарить тебя за твое прощение и за твой шаг. Пожалуйста, прости меня… прости – за каждую слезинку, за каждую частичку боли, за каждую бессонную ночь, что ты не спала из-за меня. Обещаю, что теперь у нас все будет по-другому – все, Уэнсдей, слышишь? – и тебе больше не придется убегать от меня и самой себя, не придется убегать из этого дома… потому что отныне он – твой.       Уэнсдей кивнула, безусловно веря каждому слову женщины и очень стараясь успокоиться и хоть немного восстановить самообладание. Она не помнила себя более слабой, поверженной, недостойной, никчемной, пустой, не нужной даже самой себе, не помнила себя настолько сильно зависимой и нуждающейся в ком-либо. Ей всегда казалось, что любовь – это недостаток, изъян, проклятие, порок и слабость, но слабость в виде Ларисы Уимс девушка не была способна преодолеть никакими внешними и внутренними силами. Решение прийти к женщине и все же рассказать ей о взаимных, честных, не прошедших под давлением каких-либо факторов чувствах после их разговора в сквере было крайне непростым, опасным и противоречивым, и она до последнего не верила, что все-таки решится на это. Однако ради того, чтобы вновь оказаться с ней рядом, чтобы вновь оказаться в ее объятиях, ощутить хоть на миг ее необыкновенные мягкие губы, ее долгожданную, стоящую дороже любых богатств близость, ее обволакивающее, спасительное, животворящее и родное тепло, девочка понимала, что оно миллион раз того стоило…       Стоило слез, стоило нервов, стоило ожиданий, стоило десятков бессонных ночей и сотен часов одних и тех же вопросов без ответов по кругу, когда она не знала даже того, хватит ли у нее сил проснуться следующим утром.       …Что оно стоило того, чтобы еще тысячу раз пережить то, что она пережила. Потому что Лариса Уимс может заменить всех, но ее не заменит никто.       Девушка повернулась, в подтверждение всех сказанных женщиной в сквере слов обнаруживая стоящий у двери чемодан, пару набитых пластиковых пакетов и бесхозно лежащие среди них мужские роликовые коньки.       – Эрик заедет вечером за остатками вещей, – проследив за направлением ее взгляда, пояснила Лариса. – Когда ты позвонила, я подумала, это он.       – Мне очень жаль… что так получилось, – произношение этих нескольких простых слов далось с превеликим трудом, но девушка ни секунды не могла игнорировать очевидный факт того, что их брак распался именно из-за нее.       Хоть она и совсем к этому не стремилась.       – Не надо жалеть, солнышко. Зная Эрика, я уверена, что он не пропадет. А вот я без тебя – да.       Поднявшись на ноги, женщина ласково спрятала ладонь Уэнсдей в своей руке, а другой мягко погладила ее скулу.       – Как насчет того, чтобы подкрепиться и выпить чая? У меня ягодный чизкейк в холодильнике. Ты когда-нибудь пробовала его с мороженым?       С замиранием сердца получив согласную, искреннюю, благодарно осветившую бесконечно любимое лицо улыбку, Лариса закрыла входную дверь и двинулась вместе с Уэнсдей на кухню: в первый совместный день их новой совместной жизни, с восхитительным ягодным чизкейком за чашкой ароматного чая на столе, крепкими нерушимыми объятиями и однозначной, счастливой, взаимной, разделенной поровну на двоих вечностью впереди.