Аффинити

      Следующие три недели слились для погруженной в равнодушную, безрадостную, ранее контрастную черно-белую, а теперь единую грязную блекло-серую реальность Уэнсдей Аддамс в единое бесформенное пятно. Все вокруг казалось искусственным, выдуманным, мертвым, как если бы она ступила из нормального, естественного, шумящего вокруг буйной жизнью и красками мира в бесцветный, искаженный, фантасмагоричный, будто созданный злым двойником Льюиса Кэрролла, но куда более зловещий и потусторонний, умерщвляющий картонностью и безжизненностью образов, фальшивостью объемов и неспособностью никакими силами выбраться из него. Пустые напрасные дни, не отличающиеся друг от друга ни единой секундой, тянулись невыносимо медленно и однообразно: учеба-дом, дом-учеба, звонки родителей по вечерам, бесчисленные лекции и семинары в новом семестре, задания от преподавателей, какая-то глупая болтовня, сотни лиц и голосов вокруг и общая будничная суета, сквозь которую утопленная в личном горе и глубочайшем, почти скорбном отчаянии девушка брела, даже не замечая. Будучи без того не особо общительной и компанейской, теперь она закрылась в себе окончательно, напрочь перестав приближаться к кому-либо и с кем-либо разговаривать. Каждое слово и взгляд давались с неимоверным трудом, отдаваясь автоматической неприязнью, грубостью и слепым иррациональным страхом смотреть в чужие, резкие, безучастные черты, среди которых больше не было и не могло быть единственно важных, нужных и значимых для нее.       И если раньше подобная депрессивная атмосфера вечной тоски, уныния и апатии казалась ей более чем нормальной и привычной, то сейчас, после пережитых с Ларисой Уимс виртуальных и, конечно же, реальных мгновений, тяжесть одиночного бытия и никому ненужности ощущалась для разбитого и страдающего девичьего сердца в сто раз мучительнее и больнее.       Ведь, как известно, к одиночеству привыкаешь, но стоит нарушить его хоть на день, и к нему придется привыкать заново, с самого начала.       Уэнсдей никогда не думала, что привыкание к такому обыденному и простому для нее явлению дастся ей с таким неимоверным трудом, с вывернутой душой наизнанку, с разломанным на кусочки сознанием, с последними распятыми на кресте обмана частицами веры и напрочь отбитым желанием жить дальше.       Раз за разом она с трепетом вспоминала, как в поздний вечер знакомства писала Ларисе пламенные слова о том, что ради возможности побыть с ней была готова спуститься в недра самого Ада. Что же, сейчас эта фраза казалась ей самой что ни на есть пророческой, сбывающейся в самой ужасной, самой зловещей и самой фатальной из всех, что только могли быть, форме. Как и следовало ожидать, Лариса больше не давала о себе знать, подчеркивая свое роковое отсутствие беспрестанно молчащим, фактически умершим телефоном, и Уэнсдей не могла винить ее за это. Взрослая, деловая, состоятельная, состоявшаяся, в отличие от нее, во всех смыслах женщина была занята своей жизнью и проблемами, в число которых Уэнсдей Аддамс, естественно, не входила. Хотя это скорее радовало обреченную, преданную и безнадежно влюбленную в нее девушку, ведь ей меньше всего хотелось становиться для Ларисы обузой. Обузой, дилеммой и головной болью, которую той в суете без того занятых работой и делами дней пришлось бы так или иначе лечить. Несмотря на невыносимую боль и обиду, девочка находила себя благодарной за то, что женщина честно призналась ей в невозможности их отношений уже на следующее утро после их первой совместной ночи, когда по факту могла бы продлить себе удовольствие и еще какое-то время поиграть с ней, прежде чем расставить все точки над «i» и объявить сухое, заключительное, безапелляционное и будто бы без того непонятное ей «я замужем».       Впрочем, Уэнсдей сомневалась, что ввиду данного обстоятельства ее вконец убитое состояние могло бы стать еще хуже, а чувства – еще острее.       «Как бы там ни было, я хочу, чтобы ты знала, Уэнсдей. Я ничуть… ничуть не жалею о том, что ошиблась номером».       Интересно, могла бы Лариса повторить и вообще вспомнить эти слова сейчас?       Пасмурный мартовский понедельник принес три долгих лекции и две непредвиденных лабораторных по химии и наноэлектронике, и еще до обеда она почувствовала себя больной и выжатой, как лимон. Тяжелые бессонные ночи, недоедание, невроз и развившаяся на фоне этого хроническая усталость давали о себе знать, и Уэнсдей с содроганием думала о том, где найти силы дожить до единственного на неделе выходного. Минувшие после зимней сессии каникулы пролетели, как один день, а может, просто она, увлеченная общением с новой знакомой, не заметила этой легкой, свободной и беззаветной поры, которую наряду с другими студентами могла бы провести на гулянках с пивом или дома, плюя в потолок или читая новую книгу, но вместо этого предпочла увязнуть в болоте ложных отношений и детских наивных мечтах о том, что она наконец-таки стала кому-то по-настоящему интересной.       «Счастливые часов не наблюдают» – сказал однажды кто-то из великих, и сейчас Уэнсдей ненавидела эту глупую высокопарную фразу больше, чем когда-либо.       Выходя из ворот территории университета имени Джона фон Неймана, она повернула в противоположную от автобусной остановки сторону, чтобы не спеша пройтись до дома пешком, когда заметила стоящую у служебной учительской парковки высокую, стройную, облаченную в бежевое пальто фигуру. Ноющее, как открытая кровавая язва, сердце пропустило глухой болезненный удар, и Уэнсдей несколько раз моргнула, заподозрив у себя паранойю или галлюцинацию.       Не может быть…       Знакомая представительная светловолосая женщина с собранной высоко на затылке прической, которую невозможно было спутать ни с кем и которую она почувствовала бы даже с закрытыми глазами, действительно была там, и, судя по всему, находилась на стоянке уже какое-то время в ожидании нее. Заметив девушку, она медленно двинулась к ней навстречу, спустя считанные шаги пересекаясь с ее траекторией и всем своим видом давая понять, что просто так мимо нее Аддамс не пройдет.       Не в силах совладать с мгновенно охватившей все тело дрожью и безумным волнением, Уэнсдей остановилась. У нее не укладывалось в голове, каким образом Лариса смогла узнать, где она учится. Уэнсдей абсолютно точно помнила, что не говорила ей названия своего ВУЗа и никоим образом даже не намекала ей на него.       Хотя, наверное, с занимаемой этой женщиной должностью и имеющимися у нее связями узнать по одной лишь фамилии студента место его обучения не составило для нее никакого труда. Как говорится, было бы желание.       Впрочем, Аддамс сомневалась, что в истинном смысле и значении это было именно оно.       Что это вообще имело с желанием что-то общее.       Вопреки вполне логичному недоумению и сомнениям девушки, ясно и четко отразившихся на ее очаровательном юном лице, Лариса Уимс выяснила через коллег в Департаменте образования название ее института уже через пару дней после последней их встречи, намереваясь нанести девушке свой визит гораздо раньше, что, в целях окончательного улаживания личных неурядиц и решения дополнительно и не вовремя навалившихся на нее дел, пришлось отложить еще на целых две недели. Терзаемая чудовищным чувством вины, обмана, предательства и не понесенной в должной мере ответственности директриса академии Невермор едва сдержала себя, чтобы не броситься к ней и не заключить эту маленькую, одинокую, облаченную во все черное фигурку с рюкзаком в свои объятия, чтобы больше никогда, никогда ее из них не выпускать.       – Привет, Уэнсдей, – Лариса попыталась улыбнуться, заведомо зная, что не получит даже тени улыбки в ответ. – Мы можем… поговорить?       – О чем? – бесцветно осведомилась девушка, глядя себе под ноги и честно не понимая, о чем им можно было говорить и что обсуждать, когда сложившаяся ситуация сама за себя кричала громче каких бы то ни было слов и объяснений.       Неужели Лариса пришла попрощаться? Как если бы Аддамс без того не догадалась, что все кончено, так толком и не начавшись, еще в то злополучное воскресное утро, обещавшее стать началом новой жизни, а по факту с треском сломавшее предыдущую.       – Я не займу у тебя много времени – минут десять, не больше, и после этого просто исчезну… навсегда, если ты захочешь, – Лариса даже не пыталась скрыть, какую боль ей причиняют эти слова, равно как и уставшее, бледное, осунувшееся и явно нормально не спавшее уже долгое время лицо напротив. – Пожалуйста…       Уэнсдей неопределенно повела плечами, и женщина не смогла понять, показывала ли она тем самым свое равнодушие или все же давала ей невербальное согласие на то, чтобы продолжить этот трудный, опасный и мучительный для них обеих диалог. За минувшие три недели Лариса не находила себе места, изводясь, терзаясь, ненавидя и проклиная себя за то, что потеряла бдительность и довела поначалу такую вроде бы добрую, мирную, не предвещающую ничего дурного ситуацию до такой опасной, патологической, почти терминальной стадии. Что слишком увлеклась, заигралась, разнежилась и пустила, как глупый подросток, на самотек то, что обязана была наблюдать и отслеживать до того, как это фатально вышло из-под ее контроля.       Просто потому, что с самого начала всей этой сложной запутанной истории ее инициатором и ведущей была только она одна.       А теперь, будто бы в подтверждение всей своей подлости, хищности, ненадежности и цинизма, она посмела прийти сюда, чтобы еще чего-то просить и ждать от и так давшей ей самое дорогое, что у нее было, девушки.       Женщина сомневалась, что для обманутой, преданной, фактически использованной ею Аддамс может быть что-то хуже последней их встречи и все-таки не могла с концами взять и просто так исчезнуть из ее жизни, не сказав того, что столько времени собиралась.       Если, конечно, она ей это позволит.       – Здесь сквер недалеко… можем посидеть там, если хотите.       – Конечно.       Ощутившая слабый проблеск надежды Лариса безмолвно двинулась вслед за девушкой по узкой асфальтированной дорожке в направлении небольшой озелененной зоны, что располагалась рядом с основным корпусом учебного заведения. Уэнсдей шла медленно, сонно, в буквальном смысле еле волоча ноги, и женщина, даже не будучи медиком, понимала, что у нее хроническое переутомление вкупе с общим истощением и усталостью. Мысль о том, что она никак не может это исправить, рвала без того саднящее от постоянного самобичевания сердце на части, но вместе с тем Лариса очень надеялась, что сказанное ею хоть немного облегчит состояние Уэнсдей и даст ей понять, что в тот решающий судьбоносный январский день на полных сто восемьдесят градусов изменилась не только ее жизнь…       …но и жизнь незнакомой женщины по имени Лариса Уимс, имевшей неосторожность ошибочно наткнуться на ее номер.       Они присели на дальнюю скамейку под сенью старого клена. Несмотря на ограниченную площадь зеленой территории, деревьев в сквере было довольно много, что благополучно позволяло двум женщинам скрыться от чужих глаз и в полной мере сосредоточиться на непростом разговоре. Борясь с самой собой, Лариса сжала обе ладони в кулаки, пресекая сжигающее дотла желание коснуться девушки и ненароком замечая ее сосредоточенный взгляд на своих руках, сложенных на изящных женственных коленях под подолом юбки-карандаша. В любой другой ситуации это могло показаться странным и неуместным… но не сейчас.       Ведь Уэнсдей Аддамс почти сразу заметила, что Лариса Уимс была без обручального кольца.       – Где… ваше кольцо? – ей не хотелось озвучивать нескромный вопрос, который вырвался прежде, чем она успела его обдумать, и она тут же замолкла, понимая, что в текущей ситуации ей должно быть все равно, как никогда.       Как на факт отсутствующего кольца, так и на саму причину его отсутствия.       – Дома, – прозвучал логичный ответ.       Они помолчали, думая каждая о чем-то своем, и Лариса невольно в который раз заметила то, насколько чуткой и проницательной оказывалась эта хрупкая, загадочная, закрытая ото всех в своем маленьком, темном, но невероятно красивом мире девушка.       – Вы говорили, что не хотите обманывать своего мужа, – тихо напомнила ей Аддамс, безусловно, обнаруживая в своей собеседнице заметные перемены, но пока не сознавая, почему и насколько сильные.       В робком, высоком, едва различимом сквозь шелест листвы голосе мелькнула нотка заинтересованности и удивления, и женщина впервые за долгие тягостные дни влачимого без цели и смысла существования ощутила каплю уверенности в том, что она все делает правильно.       – Да, Уэнсдей. Не хочу. Именно поэтому я рассказала Эрику все, – в ответ на изумленный, неверящий, полный замешательства и даже испуга взгляд огромных темно-карих глаз женщина как можно спокойнее пояснила: – Все, Уэнсдей. Начиная с вечера, когда ошиблась номером… Я пришла и рассказала Эрику, как случайно познакомилась с тобой по смс и как организовала секс-переписку. Как потом позвонила тебе, а затем приняла решение встретиться с тобою в кафе. Как пригласила тебя к себе во время его командировки, а потом почти до утра занималась с тобой сексом. Как наутро сообщила, что не могу быть с тобой, потому что нахожусь замужем и вообще… все слишком сложно. Я рассказала ему о том, что заочно влюбилась в тебя, наверное, еще в тот момент, когда получила первое твое смс. Как не спала ночами после того, как впервые тебя увидела. О том, как сильно хотела побыть наедине с тобой, наплевав даже на наш с ним брак. О том, что после нашей с тобой ночи я больше не могу… не хочу… не в силах чувствовать на себе его касания, его поцелуи, его тепло, потому что я ежесекундно представляю вместо него тебя. Как брежу, схожу с ума, болею тобой и бесконечно ищу абсолютно в каждом лице на улице тебя. Я рассказала ему все это потому, что понимала, что если буду и дальше его обманывать, то никогда себе этого не прощу. А если не смогу вернуть тебя, то попросту не сумею жить дальше. Потому что на следующее же утро после того, как ты ушла, Уэнсдей, я поняла, что проснулась не с тем человеком… а единственный и любимый – мой – человек больше не находится со мной рядом… обманутый, преданный и выгнанный из моего дома мною же самой.       Наблюдая растущее, как на дрожжах ошеломление, потрясение и шок сидящей рядом на скамье брюнетки, Лариса сделала глубокий вдох и продолжила:       – Эрик назвал меня подлой сукой, – женщина невесело усмехнулась, вспоминая перекошенное от гнева и возмущения лицо мужа, сначала в немом бессильном остолбенении глядящего на нее, а потом начавшего до умопомрачения орать. – Я знаю, что он прав, и думаю, он был бы в меньшем ступоре, если бы, например, узнал, что я переспала с пятью мужчинами сразу. В тот же вечер он ушел спать в гостиную, а наутро… сказал, что больше не хочет меня видеть. Он сказал, что теперь ему от меня тошно. Я где-то читала, что мужчины воспринимают измену как таковую, только если женщины изменяют им с другими мужчинами. Так вот, это не так, и связь женщины с другой женщиной ввергает их в шок и воспринимается изменой ничуть не меньше. Но, если честно, мне на это плевать.       Повернувшись наконец к застывшей подобно каменному изваянию девушке, женщина чуть слышно добавила:       – Единственное, на что мне не плевать, Уэнсдей, – это ты. Факт моего отвратительного поступка по части тебя остается таковым и никуда не девается, но я хочу, чтобы ты знала: отныне с отношениями для меня покончено. Эти три недели вдали от тебя стали худшими в моей жизни после смерти первого мужа и наилучшим образом дали понять, что, если я не смогу быть с тобой… я не буду больше уже ни с кем.       Мимо с шумом и смехом промчались два детских велосипеда с привязанными к ним праздничными воздушными шарами, рассеивая напряженную атмосферу и разбавляя мрачное депрессивное настроение, колючей проволокой связавшее между собой двух женщин, нотками веселья и беззаботности, и женщина была рада, что успела рассказать Уэнсдей все.       По крайней мере, ей хоть немного стало теперь легче. Стало ли легче Уэнсдей, она вряд ли сможет сейчас узнать.       – Эрик забрал почти все свои вещи из моего дома, развод он оформил сам в одностороннем порядке. Официально мы все еще пока в браке, но… это дело времени, как и прочие мелкие формальности. И сегодня я пришла к тебе за тем, чтобы сказать все это и, главное, сказать… – Лариса сглотнула, – что я люблю тебя, Уэнсдей. Люблю, хочу быть с тобой и… – ненавистные слезы все же брызнули из выразительных, чистых, подведенных ровными линиями угольно-черной подводки глаз, и женщина спасительно запрокинула голову, не позволяя противным горячим каплям пролиться, – буду ждать тебя, несмотря ни на что.       Она несколько раз с силой моргнула, вынудив себя успокоиться и загнать жалкие слезы обратно туда, откуда они всегда так некстати и не вовремя появлялись, после чего подняла ворот пальто чуть выше и прошептала:       – Вот, собственно, и все, за чем я к тебе пришла. Я не прошу у тебя ничего… ничего, кроме раздумий, Уэнсдей. День, месяц, год… или никогда, если ты сочтешь нужным. Но двери моего дома всегда открыты… открыты только для тебя. Поэтому…       Лариса Уимс встала, так и не сумев закончить фразу, да и не зная, стоит ли, склоняясь над сокрушенно глядящей себе под ноги и не способной вымолвить ни слова девушкой и роняя кроткий любящий поцелуй ей в щеку, и Уэнсдей без лишних слов поняла, что он является одновременно ее финальным «Прости» и «Прощай» перед уходом. Несколько долгих напряженных секунд женщина с нежностью и тревогой всматривалась в юное бледное девичье лицо, спрятанное под длинной темной и прямой челкой – самое нужное, любимое и дорогое в огромном, пустом и бессмысленном без него мире, отныне могущее больше никогда на нее не посмотреть, – после чего развернулась и покинула пустынный весенний сквер, оставляя после себя несмолкаемое эхо звучащих в голове слов, душащие слезами и болью воспоминания и шлейф головокружительного, изысканного, звучащего так лишь на ней парфюма.