Моё море

      Море обнимет тебя и волнами

Смоет усталость и слезы с грехами

Ветрами солёными вылечит души

Тех, кто когда-то кому-то был нужен

      Лошадь молодого Господина находят только к весне. Снега сходят нехотя, проваливаются пустоты и вымывают грунт ручьи. Между тонких стволов ещё спящего пролеска находят полусгнивший скелет кобылы, привязанный к одному из деревьев.       Один из новобранцев городского гарнизона выбирает из снега уцелевшие подковы, металлические бляшки с ремней и, к своей удаче не иначе, кожаный кошелек с гербом дома охотников, а в нём не меньше ста золотых монет. Никто ведь не будет искать его деньги, все ищут тело — так что солдат лишь пересыпает монеты в карман сюртука, а кошель прикапывает за несколько миль от трупа лошади. И только после этого докладывает старшему офицеру гарнизона о своих находках.       Начинается мелкий снег, быстро переходящий в дождь. Песок под ногами как хрустящая каша из льда, воды и камней. Они осматривают побережье несколько раз, словно спустя короткую зиму и начавшееся таяние можно найти хоть какие-то следы.       — Что скажем семье? — спрашивает он старшину, когда тот прекращает бродить по пляжу и останавливается в двух шагах от спокойных свинцовых волн.       — Что ничего не нашли.

*

      Хонджуну кажется, что в городе он остался один. Люди исчезли, осыпались песком или обернулись солеными ветрами, остался только он и это сердце в сундуке, отбивающее монотонным ритмом — виновен. виновен. виновен. На каждый его нетвердый шаг пульсирует от самых стиснутых рук до затылка. И он, потерянная душа, что не знает, куда податься теперь, когда ничего не осталось. Так и стоит под палящим солнцем со своей ношей, которую некому забрать или разделить.       — Ты вообще человек?       — Я не знаю, — хочется ответить, но кому? Кто будет его слушать? Люди приходят и уходят из его жизни, никто не остаётся рядом навечно, как бы он ни старался. Может в этом и было дело — старался не так? Мало? Всегда делал недостаточно, как отец и говорил.       — Достаточно ли оно искалечено для этого?       — Ещё нет.       — Но будет?       — Будет.       — Тогда заберите его, когда меня не станет.       Возможно, люди все же видели в нём нечто большее, чем он сам мог распознать. Нечто более худшее, чем готов был признать.       Хонджун сцепляет зубы, собирает себя по кусочкам — не в первый, и даже не в десятый раз. Время проходит, всё забывается, и эта жалящая боль тоже пройдет. Боль — всего лишь побочный эффект от жизни, который нужно прожить, как и всё остальное.       Иногда Хонджуну казалось, что тот шторм, который знаменовал собой его встречу с Уёном, так и не утих. Что тот дождь, разметавший сады его родного дома, до сих пор был здесь — спрятался под кожу. Хлестал оборванными листьями по уставшему сердцу, омывал ледяными каплями бледные щеки. Что тучи, черные и тяжелые, закручивались прямо над его головой. Что каждый, кто был рядом, разорван этим штормом в клочья.       Но штормы имеют особенность заканчиваться, а всё забываться: люди, чувства, ошибки. Все уходит, остаются только последствия, которые нужно решать, и надгробия на очередных могилах. Как всегда.       Выбитый из колеи словами Уёна, он, тем не менее, вынужден взять себя в руки хотя бы внешне. Пара вдохов и город снова жив, накатывает шум и суета, солнце обжигает чувствительные глаза. Он щурится от палящих лучей, прикрывает рукой взмокший лоб. Кажется, он забыл свою шляпу на том столе. Но возвращение — это привилегия, которая доступна не всем. Ещё сегодня рано утром, оставив сирену в темном углу своей каюты, он вышагивал по палубе, стремительно пустеющей. И за то краткое время, что шёл мимо выстроенной шеренги уволенных на берег с позором, он действительно устал от их жалких просьб понять и простить, дать ещё один шанс. Забавно, что Хонджуну вторые шансы никогда не давались.       И Гоын всё продолжал и продолжал ходить под рукой, настырно выспрашивая, когда приедут гвардейцы сопроводить товар императору. Хонджун так устаёт от его навязчивого внимания, от собственной неопределённости, что просто суёт в загребущие руки приказы об увольнениях, и рявкает что-то отдаленно похожее на «не твоё собачье дело».       — Неужели ты решил оставить его себе? — проницательные глаза сверлят жесткий профиль Хонджуна, — не лучше ли найти девку на берегу, капитан? Можем задержаться здесь на пару дней.       Пара дней в тесном городе с Чон Уёном, который наверняка попробует пробраться на корабль, с каждодневными толпами зевак, глазеющими на капитана и его корабль, как на заморских чудовищ. Он ещё не настолько потерял рассудок. Так что просто делает широкий шаг на трап, даже не оборачиваясь, когда слышит следующее предложение: привести несколько девочек на судно, в качестве исключения. Шлюх Хонджун ненавидел, пожалуй, даже больше, чем Гоына, хотя ему и было отчасти брезгливо жаль их.       — Дайте знать, капитан, когда наиграетесь. Найдется парочка смельчаков, что будет не прочь попробовать экзотики.       Хонджун поджимает высохшие губы от таких прекрасных новостей, каждый раз как эта мысль всплывает в голове. Дурной пример императора определенно был заразителен. Не прочь трахнуть сирену, как же, ещё вчера они по углам жались от одного вида на бессознательное тело. А сегодня пытались сунуть любопытные носы в охраняемую каюту, и даже мертвец на страже уже не был так страшен. Стоило преподать им урок.       Хонджун шагает по устланной камнем улице, поднимая желтую пыль из-под каблуков сапог, и вспоминает пятна солнца на чужих бледных скулах — острые треугольники зубов между распахнутых губ. Он мог бы разодрать глотку любого играючи. Чистая стихия в плену бренной плоти — океаны в глазах, волны, ставшие мышцами. Подойди ближе и утонешь — Хонджун так себя и чувствовал: словно захлебывался, глотал соленую воду, вытягивал руки над поверхностью воды, но уходил на дно. А сверху только штормовые тучи, крутят спираль высоко в небесах.       А там на дне его уже ждут — все те, кого он убил. Среди них и та сирена, так похожая на Сонхва. Её изрубленные руки тянут на дно сильнее прочих.       Пение сирен похоже на китовые песни — глубокие, гулкие звуки, рожденные где-то в хрупком на вид горле. Он бы хотел послушать теперь — когда действительно мог просто слушать. Он мог бы.       Так что он врывается в свою каюту немного на взводе от всех этих мыслей, от шторма внутри груди, который лишь набирает силу, от вида Сонхва, сидящего в темном углу. От остроты его белых плеч, от уложенных набок, словно русалочий хвост, ног, от его сложенных рук — раны вместо ногтей болезненно алые, самое яркое пятно в этой погруженной в полумрак каюте. Черные-черные бездонные глаза смотрят на Хонджун выжидающе. И это ожидание подавляет, ведь оно неправильное — это Хонджун пришел требовать, это его право. Но сирена смотрит так, словно ждёт его исповеди.       Вместо этого Хонджун грохает сундуком о рабочий стол, заваленный свитками, и широкими шагами идёт к занавешенному окну. Один рывок и яркое солнце врывается в каюту ослепляющей волной, смывает мрачные тени неистовым потоком. Вспыхивают пятна витражей на потолочных перекрытиях. Хонджун успевает обернуться и увидеть, как много удивления проскальзывает на лице сирены, когда он видит эти вспыхивающие радужные узоры. Но также быстро эмоции уходят, миг и Сонхва отводит глаза от цветных пятен и снова смотрит на свои руки в железных кандалах. Кожа на запястьях покраснела, он трет её кончиком пальца — неловко и ломко. Очередной взгляд украдкой падает на сапоги Хонджуна.       Выхватив первую попавшуюся бутылку из шкафа с алкоголем Хонджун, не глядя вытаскивает тугую пробку зубами и делает поспешный глоток. Терпкое вино обжигает язык. Сонхва смотрит на него. И Хонджун не отводит глаз. С противным скрипом сдвигает тяжелый стул ближе к сирене, ставит прямо перед окном, в самое пятно света и садится. Ноги все ещё тянет от долгой ходьбы по камням, так что он лениво расставляет бедра, пьёт ещё и ещё, пока кислота вина не смоет горечь чужих слов.       — Что он, — голос немного хриплый, Хонджун никак не может привыкнуть, — сказал?       Сонхва тянет ноги к животу, тонкое покрывало на коленях его единственная одежда. И он с сомнением, почти детской неуверенностью в том, как было бы правильно, поправляет складки. Прикрывает бедра. Звенит тяжелая цепь, как отпевающий колокол.       — Что я чудовище, которое пытает и убивает, — хмыкает Хонджун с закостенелым безразличием и снова пьёт, — правду сказал.       Но на пленника смотрит жадно, ловит каждое движение — трепет густых ресниц, то, как дергается горло на сухом глотке. Всё в нём — ужасно, неестественно и потому так маняще. Вот такую сирену сумасшедшие могли бы возжелать.       — Пой.       Сонхва едва ли вздрагивает в плечах. Но потом короткая, острая улыбка рассекает пухлые губы. Но в устремленных в пол глазах, покрасневших, только боль.       — А потом…если спою? — он склоняет голову в бок, смотрит из-под ресниц тусклым взглядом на капитана — всегда в его глаза, — что будет?       Хонджун ставит бутылку на колено, задумчиво рассматривая витражное окно — там ведь море. Много-много воды. Его дом, в который так трудно вернуться. Хонджуну тоже. Насмешка ли. Ни один из них домой не вернётся.       — В море, — медленно, почти по слогам произносит капитан, — хочешь?       Насмешка ли?       Длинные брови заламываются от прошившей всё тело неистовой, с таким трудом сдерживаемой боли, кривятся дрожащие губы, а на глаза слишком быстро набегают слёзы. Он хочет, так сильно хочет уплыть отсюда. Хочет вернуться в спасительную глубину океана, плыть дальше и дальше, пока ничто человеческое не сможет его коснуться. Он хочет домой. К Сану и Уёну.       Сонхва отворачивается, криво остриженные волосы скрывают от капитана всю его боль, но этого мало. Руки в кандалах тяжело закрывают обезображенное горем лицо, прижимаются плотно. Сонхва раскачивается тяжело: вперед — ещё немного и кандалы перевесят, и он упадёт, назад — пока лопатки не бьются о стену. Снова и снова, как разбитый скорбью у стен разрушенного храма — ни веры, ни помощи, ни надежды.       А потом Хонджун слышит его голос, тихий, надорванный от рыданий, глубокий голос, поющий простую мелодию. Заглушенное ломкими ладонями пение так сильно, наотмашь ударившее по лицу — печаль всех убитых, замученных душ, обличенная в дрожащие ноты.       Хонджун опускает голову.       Сонхва поет реквием по ним обоим.

*

      Держать его за руку казалось неправильным. Смотреть на него было больно. Даже дышать рядом казалось предательством, но он дышал — назло самому себе и накатывающей апатии. Сан казался чужим. Родным таким, что хоть на смерть за него, но таким чужим, что хотелось бежать прочь. Бросить весла и в огонь. Но Уён оставался — на крошечной палубе, ходил и маялся.       В черных глазах Сана видел те же чувства, что донимали самого же изнутри, понимал их без слов, но легче от этого не становилось. Он не мог сказать вслух — тебе так же страшно, как мне? Тебе также тошно и сыро, будто внутри проклят и разлагаешь в гниль и гной?       Сан плыл рядом, легко рассекал гладь темной воды острыми плавниками, иногда делая неспешные круги вокруг небольшой рыбацкой лодки на одну каюту, поднимал из воды острое лицо и смотрел. Пусто и темно — и из его черных зрачков на Уёна смотрели мрак пещеры, тлеющие угли и бледное тело в крови.       Они убили.       Уёну некогда переживать это горе, но оно не спрашивает. Грызет его, грызет все те красные нити, что связывали их с Саном, и они лопаются в руках Уёна, словно порванные струны ранят ладони в кровь. И он кричит, ловит обрывки больными руками, пытаясь удержать. И держит, горит и ломается, но держит, отказываясь так просто сдаваться. Не в этом.       Чувствовал ли Сан тоже самое? Что было в его разуме, так похожем на мрачный тихий океан? Что было в глубине его глаз? Сомневался ли он в том, что совершенное было необходимым? Теперь, когда Хонджун ушёл и Сонхва с собой забрал? Сомневался ли он в Уёне? В своей любви к нему? Во всем, что их связывало теперь был ли смысл? Они разделили на двоих кровь, плоть, любовь и убийство. Можно ли было быть ещё ближе?       Солнце выходит из-за серого горизонта, все вокруг — сплошной туман или дым сгоревшего мира. Уён бы не удивился сгори всё дотла, но убийства в их мире не подлежали наказанию ничем, кроме мук совести.       Уён морщится от словно реального запаха дыма в носу и правит паруса на лодке дрожащими от боли руками: пузыри мозолей вспухли на сгибах пальцев. И пока привычными движениями крепит снасти, до крика не желает вспоминать Утопию, но не может. Как наяву из тумана проглядывают её черные, исполинские борта, нанизываются облака на высокие мачты, завывают голосами убитых сирен темные углы и ниши — и проклятый капитан, наверняка там у штурвала, стоит и смотрит своими безразличными глазами на его маленькое судно. И Сонхва — кричащий от боли, измученный и сломленный, вывешенный, как трофей.       — Будь проклят тот день, когда Ким Хонджун вернулся в мою жизнь, — шепчет Уён, затягивая канаты словно петлю на шее всех тех, кого теперь так яро ненавидел, — будь проклят.       Ветер поднимается на один короткий порыв, словно проснулся только чтобы подхватить тихое проклятие и унести в океан. Уён оборачивается ему вслед, вдыхая полной грудью — боль мучительно наполняет правое подреберье.       И как бы тошно ни было, мир никогда не замедляется, время идет своим чередом, не взирая на всех тех, кто просит — подожди. Солнце неумолимо сменяет рассветы и закаты, чередует зениты и спады, ветер попутный и ласковый, яростный и сопротивляющийся — нежно сдирает с Уёна кожу вместе с плотью. А он сцепляет зубы и ставит паруса — снова и снова. Ест переваренный рис, прилипающий к небу, рвёт зубами вяленое мясо. Глотает лекарства, как воду.       Убийца. Убийца. Убийца — говорит океан.       Убийца, убийца, убийца — вторит за ним ветер и солнце.       Он знает, что это расплата, но отказывается принимать её так просто. Он ещё не все успел. Ещё было рано сдаваться. И даже если надежды на счастливый финал было мало, он, на зло себе же, лелеял её, даже такую крохотную.       Смотреть на Сана нет сил, но он смотрит. Внутри — шторм и грозы, вот только волны странно спокойные, а с наступлением заката приходит угнетающий штиль.       Солнце быстро падает к горизонту, разливаясь розовыми лучами по краю темно-синей глади. Лодка медленно замирает. Уён в глухом раздражении бросает штурвал. Он бы хотел уйти в каюту и попытаться уснуть, но Сан хватается за край борта, и легко подтягивается вверх. Уён покачивается на нетвердых ногах, прижимаясь к другому краю бедрами, хватается за веревки, чтобы не свалиться за борт.       Сан тяжело садится на дно лодки, упирается спиной в хлипкую деревянную стенку каюты, отрезая все пути для побега. Мокрые пряди длинных волос струятся по его груди, вздымающейся на неглубоких, осторожных вдохах — Уён поджимает губы. Дыхание на суше — это всегда боль. Сану приходится свесить большую часть черного, блестящего от воды хвоста за борт, но даже так он совсем не оставляет Уёну пространства, кроме как рядом с собой. И Уён не может этого выносить. Он отворачивается, смотрит на потонувший в тишине закат в открытом море, такой же как тот последний на Утопии, когда все ещё было хорошо. Злые слёзы подкатывают к его глазам, но он держится из последних остатков сил, крепче сжимает руки.       — Больно? — Сан проводит рукой по лицу стирая воду, убирает мокрые волосы со лба назад усталым жестом. Закатное медное солнце блестит на чешуе словно пламя, то же, что сейчас разгоралось в его глазах.       Уён кривит губы, больно не верное слово, но кивает резко.       На щеках то ли соль, то ли кровь.       — Пройдёт, — он знает по себе, давно знал.       Уён бросает раненый взгляд на Сана, столь скупого на слова, и тут же без дальнейших раздумий срывается, бросается в расставленные руки. Плевать на боль и кровь. Он обхватывает холодные скулы шершавыми ладонями, тянет к себе, пока губы не встречаются с отчаянием, будто бы кто-то из них мог оттолкнуть другого.       Между ними убийство. И они оба чувствуют кровь в поцелуе.       Руки Сана жестко впиваются в спину, не боясь поранить — кожаная куртка не даст ему дойти до крови. Но его губы словно смертельная ловушка, и Уён счастлив умереть вот так. Укусы, легкая боль — словно дают утонувшему разуму Уёна передышку: не смотри на кровь под нашими телами, чувствуй только ту боль, что я причиняю. И он так счастлив чувствовать её, так жаден до каждого прикосновения, но их слишком мало.       Он сдергивает куртку сам, стремясь быстрее остаться полностью обнаженным, честным. Пусть Сан посмотрит на его жалкое худое тело, принесшее столько горя всем вокруг. Словно чувствуя его самоубийственный настрой, Сан контрастно нежно стягивает с него рубашку. Обжигающе холодные губы касаются шрама на горле, широкие ладони ведут по исполосованной спине вниз, на грани того, чтобы разрезать тонкую кожу когтями. Уёну плевать, если Сан разденет его до скелета, он своё сердце преподнесёт на блюдечке, если тот попросит.       Но Сан требует поцелуев — глубоких и мучительных, он толкает на спину и Уён падает, раскинув руки. Смотрит в синее небо измученным взглядом — Сан целует его дрожащий от накатывающих эмоций живот, и он обессилено смыкает веки. Он мог бы разорвать его зубами и сожрать внутренности с настоящим наслаждением — Уён только был бы счастлив быть вместе, пусть и так. Только не это мерзкое, глубокое отчуждение.       — Боль пройдет, — говорит Сан в его кожу, сцепляет их пальцы в замок — там невидимые красные нити рвутся и срастаются снова, — всё пройдет, забудется, как страшный сон. Я останусь. Навсегда с тобой.       Уён обхватывает его мокрые бока ногами. Потребность в тепле чужого тела почти убивает, он стонет от боли и бессилия — и смотрит на склоненное над ним лицо в обрамлении длинных черных волос, закрывающих солнце, весь мир погребающих. Вглядывается в темные глаза, в которых только яростное желание и любовь. Он хочет остаться так навечно.       — Сломленный, в болезни, в горе, в отчаянии — ты моё все. На самом дне — мы будем вместе. Чтобы ни случилось.       — Вот бы, — задыхаясь говорит Уён, чувствуя, как сбегают по вискам крупные слёзы, — не случилось ничего.

*

      Минги смотрит в спину удаляющемуся Гоыну пристальным, весомым взглядом. Им не обязательно уходить в море, он легко мог бы отследить, куда именно пошёл развлекаться боцман, особо и не скрывающийся. Пройти по парочке узких улиц, найти этот публичный дом с кучей визгливых женщин в ярких юбках, но голой грудью. Пара окон на втором этаже закрыты, а вот и третье — уже полураздетый его враг в объятиях увядающей красотки. Пробраться на второй этаж с улицы не проблема, его даже будет некому заметить в этом уходящем в тупик дворе — он мог бы убить его сейчас. Шлюха поднимет крик, но пары монет хватит, чтобы она понятливо заткнулась — свернуть ублюдскую шею сил хватит. Сделать вид, что старик просто не рассчитал алкоголь и прыткость шлюхи — и того проще. Хонджун, конечно, не будет рад такой легкой кончине.       Юнхо кладет руку на напряженное, а от того почти каменное плечо.       — Не сейчас, — говорит с легким нажимом, тянет за собой в сторону постоялых дворов.       — Так проще, — бубнит Минги, просто для вида. Этот день он бы тоже хотел провести не в крови врага, а в объятиях своего любимого. В нормальной постели — без качки, без вечно требующих его внимания проблем, без постоянного топота над головой. Без ощущения грязи и соли на коже, без постоянной нужды быть начеку.       Минги едва ли контролировал себя в руках на корабле, каждый миг стараясь держать Юнхо в поле своего зрения, чтобы исключить любую, даже малейшую вероятность повторения. Юнхо был сильным, намного сильнее, чем сам Минги или любой на том дрянном корабле, но страх не хотел убраться. Страх диктовал ему — запри, спрячь, убереги. Но это никогда не было вопросом только его выбора.       Юнхо держит его руку мягко, но уверено. Тянет за собой через толпы народа, любопытно стекающихся к порту. И пока чудовищный корабль будет завлекать зевак, у них будет так много времени наедине. А после они вернутся, и как бы ни хлопал дверьми, Юнхо никогда не смог бы бросить капитана на произвол безжалостной судьбы.       Сигарета в руках медленно сгорает, совершенно напрасно. Он сделал всего одну затяжку, прежде чем восходящее солнце над пушистыми макушками вишневых деревьев поглотило всё его внимание. Пепел падает на идеально выметенную, выложенную камнем дорожку. Слуги наверняка не помянут его добрым словом, когда придут выметать учиненный им беспорядок, но это меньшее, что волнует его сейчас.       Было бы по-настоящему наивно полагать, что хороший секс и удобная постель станут достаточной причиной для крепкого сна, без очередных кошмаров. Но Минги не мог не надеется на эту ночь, впервые за последние месяцы чувствуя себя почти хорошо.       Он слышит приглушенный шум утренней рутины большого поместья. Готовился завтрак, накрывался по всем правилам дворянского этикета стол в главной столовой, где и гостям и хозяину надлежало быть в одно время, но обычно их там так и оставалось двое.       Минги стряхивает пепел вниз, когда ступени рядом с ним тихо поскрипывают от веса ещё одного мужчины. Тонкие пальцы отбирают почти истлевшую сигарету без предупреждения. Ароматный дым уходит в утреннюю прохладу, присоединяясь к серым облакам, лениво лежащим на близких вершинах.       — Не ложился? — спрашивает Сон, бросая короткий взгляд на тяжелые, опухшие веки над удивительно ясными глазами.       — Сейчас пойду, — хрипло отвечает Хонджун, выкуривая сигарету до конца одной затяжкой. По его плечам, белеющим из-под закатанных рукавов рубашки, ползут колючие мурашки.       — Ночи здесь длинные, — продолжает Минги, складывая мелко трясущиеся руки в замок, — и кошмары длиннее.       — Что тебе снится? — Хонджун пустым взглядом смотрит на окурок между пальцев. Чтобы он не видел в картинке просыпанного пепла и обгоревшей бумаги, там не было ничего хорошего.       — Огонь. Тела, — Минги тяжело проводит широко расставленными пальцами по взъерошенным волосам, — иногда Юнхо. Снился бы чаще.       Молчание повисает тяжелое, такое что хоть руками бери или ножами режь. Солнце сияет ярче, поднимается над розовыми цветами вишни.       — Разве тебе не одиноко? — Минги бросает осторожный косой взгляд на друга, — засыпать и просыпаться в одиночестве.       Хонджун улыбается криво, бросает окурок на дорожку и поднимается на ноги. Минги остаётся сидеть.       — Не знаю, — медленно говорит Хонджун и вдруг смотрит прямо на Минги почти смеющимся взглядом, — если всю жизнь знать только одиночество, как понять, что это оно?       Минги часто думало о том, что было бы хуже — никогда не иметь и потерять или хоть на миг получить всё и лишиться навсегда?       Сейчас, сидя в крошечной комнате постоялого двора в начале осени, здесь похожей на позднее жаркое лето, у распахнутого окна, окутанный любовью и спокойствием, он думал, что второе.       После того, как видел Юнхо на горизонте, вне досягаемости и в смертельной опасности, с уверенностью — второе.       В мутном зеркале кривое изображение обожженного лица и угрюмых глаз, и бледные ладони, срезающие отросшие волосы надо лбом. Юнхо выглядит счастливым, мокрым, любимым. Пленительно живым, каким возможно никогда не будет, если они продолжат начатое.       — Может… — голос опускается до рокота, — останемся здесь?       Потому что ни одна месть не стоила жизни Юнхо.

*

      Первую остановку они делают на необитаемом острове, который нашли несколько лет назад. Место их первой неловкой любви и горячих признаний между распахнутых губ.       Уён часто вспоминал те несколько дней, когда весь мир вдруг стал таким огромным и таким неважным. Все три дня шли дожди — теплые, безветренные. Океан был серым и подвижным, как расплавленный металл, но мутно-прозрачным. Тяжелые капли дождя стекали по острому лицу Сана — спокойному, бледному, до каждой крошечной черточки любимому. Дождь окроплял их тела словно на венчании святой водой. И Уён думал, что здесь — посреди океана под моросящим дождем — было больше святого, чем во всех церквях на земле. Он гладил кончиками пальцев слипшиеся ресницы на веках Сана и целовал, и целовал его холодные губы, обещая им обоим — вместе навсегда. Делал глубокий вдох и там, под водой, распахнув широко глаза, он видел настоящий океан. Он был в той силе, с которой вода обнимала их целиком, в том тусклом свете, что путался в длинных черных волосах Сана, танцующих от подводных ветров-течений. В том, как капли воды, там наверху, срывались и разбивались о мерно качающуюся поверхность. Океан дрожал и мерцал на той тонкой границе, что отделяла его от воздуха. Океаном были глаза Сана. Он сам и был океаном.       Дожди прошли.       Солнце обожгло его щеки до румянца и слезающей тонкой кожи на носу. Уён выглядит почти мечтательно, пока висит на краю низкого борта локтями, оставляя Сану всю тяжелую работу по преодолению прибрежных бирюзовых волн.       — Остров Сана, — смеется Уён хриплым, лающим смехом перемежающимся кашлем, — хотя на нём и нет гор.       Сан тянет лодку за канаты, тащит сцепив зубы до боли — там был тайник. Там были лекарства и там был огонь, о котором Уён бредил последние две ночи. Два шага в лево и два шага вправо — все о тепле и доме.       Уён читает звезды долгими бессонными ночами, выискивает путь зачем-то, хотя Сан в этом гораздо лучше. Упрямо проводит кончиками пальцев по далеким небесам — убийца пишут бессердечные созвездия.       Уёну кажется, что жить он не умеет. Каждый шаг — ошибка. Каждый выдох в неоплатный долг. Хорошо, что Сан всё же большую часть времени проводит в воде, и не видит, как тяжело Уёну бороться на самом деле. Иногда он правда забирается в лодку, пока ветер тянет их за паруса вперёд — туда, где мир изменится раз и навсегда. Уён любит спать в его руках, укрытый двумя шерстяными пледами., блаженно не зная, как чутко прислушивается Сан к всё более очевидным хрипам в худой груди.       — Моя любовь, — говорит Сан, легко целуя синяки под его запавшими глазами.       Его тело, человеческое всё ещё, скучает по горячему ужину, хотя бы кипятку в чашке с чаем. Скучает по теплу костра, а не крошечному пламени заканчивающихся спичек.       Ночью Уён сидит в своей маленькой каюте один, грея руки над краткосрочным пламенем.       Вспышка огня от трения серы, легкий дымок.       Они с Хонджуном жгли костры в лесу, по глупости, но им везло. Ни одни их костры не закончились пожарищами. Они терпко пахли сосновой смолой, ветки трещали и выбрасывали снопы искр в вечереющее небо между темными макушками сосен. Их одежда пропахнет дымом, они успеют скрыть такие важные улики и будут наказаны матушками, но это будет потом.       — Уже готова? — маленький Уён лезет под руку Хонджуна, помешивающего угли.       — Нет ещё, я только положил, — Хонджун фыркает, пихая его локтем в бок, — куда ты всегда так торопишься?       Затухающее пламя обжигает кончики пальцев и гаснет. Сгоревшая сера соленая на вкус.       Сонхва долго не мог привыкнуть к огню, всегда держался подальше — в идеале окунув хвост в прибой, и смотрел на играющее во мраке летних вечеров пламя издалека. Сан тоже выглядел зачарованным пока смотрел в огонь, правда с гораздо более близкого расстояния.       — Мои мокрые котики, — смеется Уён, рассматривая с любовью эти большие черные глаза, так искренне восхищенные, — ваш мир куда удивительнее.       Очередная спичка в пальцах гаснет.       Сан выталкивает лодку к берегу, мышцы плеч горят от натуги. Уён же с сумасшедшим смехом прыгает в воду совсем рядом, поднимая брызги и песок со дна.       — Брось её, — плещется рядом, вытянув шею и хлебая ртом воду соленую до явной горечи, — держи меня.       Уён хорошо плавал, не смотря на две тонкие ноги, но лодку Сан беспрекословно бросает.       На острове ими был вырыт небольшой погребок, куда они сложили припасы для давно планируемого побега. Но время и вода безжалостны — точат с одинаковым безразличием, в песок стирают даже горы. Большая часть запасов все-таки отсырела и поросла плесенью и грибами, но Сан ловит немного рыбы, а Уён приносит уцелевшую каким-то чудом картошку. А Сонхва её не любил. Когда Уён принес им пирожки с картофельной начинкой, лишь из нежелания обидеть, Сонхва съел один.       — Плюй, — тихо сказал тогда Сан, пока Уён, счастливый до горделивой улыбки, вытаскивал ещё какие-то редкие угощения в сумке, повернувшись спиной.       — Я справлюсь, — сказал, а щеки становились все бледнее.       — Уходи, — были его последние слова, обращенные к Сану. Иногда сомнения приходили, крались во мраке ночи, пока Уён спал в своей крошечной лодке, и Сан не мог видеть его глаз. Потому что там была плоть и кровь, и крики, и плоть — против отчаянного «он жив» из уст Уёна. Против всего мира — только его голос.       Счастливый, нарочито беспечный Уён варит себе горячий суп на нормальном, большом костре, который пришлось долго и упорно жечь. И Сан не ленится подкидывать в него ещё сухих веток, когда Уён, хорошо поев, укладывается вздремнуть. Если бы у них все получилось, они могли бы снова вернуться сюда — уже втроем. Сонхва мог бы научиться плавать даже с ногами, как бы странно это ни звучало: Сонхва и ноги. Он мог бы гулять с Уёном по этому чистому пляжу, греться у костра, найти что-то хорошее и достойное продолжения жизни, даже такой? Они оба собирались остановить Сонхва, переубедить во что бы то ни стало. Сан, если нужно, мог бы просто утащить их двоих без разрешения, и им бы не хватило сил помешать даже вдвоем.       Сон Уёна полон тревог. Он ворочается под тонким одеялом, загребает худыми ногами песок, кашляет то и дело, но не просыпается, продолжая бормотать что-то неясное.       Сан прислушивается к его тихому голосу сквозь шум близкого прибоя и треск костра, не понимая почему так немеет в груди. Гладит прохладный лоб осторожно, целует и целует острые скулы короткими поцелуями. Люди странно болели, ещё страннее они выздоравливали. И он чувствовал себя слепым глупцом, пробирающимся между колонией жалящих медуз. Бессильным маленьким планктоном, плывущим по течению на одной лишь вере.       — Это жалкая простуда, но ты прав, нужно немного отдохнуть. Но только немного, — спокойно, мягко говорит Уён на его тревожные взгляды. Трет заспанные веки, ловит угасающий закат темными глазами: — не слишком долго, иначе опоздаем.       Они проводят на острове четыре долгих, солнечных дня, но Уён так и не может побороть словно в кости въевшуюся качку. Ходит покачиваясь, моется сидя в прибое, и Сану страшно смотреть на его выступающие ребра и острые колени.       — Когда отплываем? — наигранно весело спрашивает Уён в третий же день, натирая локти песком. Мозоли от веревок на его руках лопнули и должны сильно болеть от соленой воды, но он лишь немного морщится. Ломкие и сухие от морской воды волосы топорщатся во все стороны, только нижние пряди намокли и прилипли к тонкой шее. Сан хочет обнять его крепко-крепко и держать до последнего своего вздоха, не отпуская и на секунду.       Так что он подплывает ближе, обнимает так, как и хотелось. Уён и секунды не думает, прежде чем обхватить руками и ногами в ответ, такой горячий на ощупь, сильно загоревший на открытом солнце.       — Давай останемся здесь ещё, — Сан целует его горло, прикрыв веки.       — Ну, нет, — тихо говорит Уён, мягко вычерчивая круги тонкими пальцами по его спине, гладит острые шипы плавника, — нам пора. Действительно пора.       Он кладет заострившийся подбородок на сильное плечо и думает о том, как хорошо, что Сан не видит его лица или глаз прямо сейчас. Были вещи, которые он не мог признать.       Ему кажется, что он совсем не умеет врать, когда очередным утром, проснувшись в одиночестве, видит жемчужинку, присыпанную песком. Наверное, в темноте глубокой ночи Сан её не нашёл. Так что Уён закусывает дрожащие губы и одним движением руки хоронит её под слоем горячего песка.       — Так, что на завтрак? — весело спрашивает, когда Сан приносит ему гору крабов и мидий, — настоящий пир, Сан-а.

*

      Быть слабым в их глазах не сложно. Они достаточно постарались, чтобы снаружи так и было. Внутри же у него, раздавленного, потерявшего всякую надежду, появилось кое-что ещё. То, что нельзя так просто вырвать, выросшее на обломках его разрушенной души. Тяжкое чувство, пробившее его суть со дна, ставшее черным окостенелым фундаментом, на котором он камешек за камешком строил себя заново. Как речную гальку перебирал мутные воспоминания, зацикливался в разуме на брошенных людьми словах, перебирал, выискивая те, что имели ценность, и клал на алтарь.       Уён и Сан — дальше их будет только двое. Он только надеется, что они смогут держаться подальше. Сан должен был понять его послание, возможно не был с ним согласен, но выхода другого не было.       Когда они были маленькими несмышлёными мечтателями, Уён часто говорил, что хотел бы себе тоже хвост. Если бы он мог превращаться в русалку, они бы зажили счастливо далеко от этих берегов. Сонхва вот превратился в человека, «счастливо» извратилось до «невозможно».       Отчаяние медленно плещется внутри него тихим глубоким омутом, куда Сонхва сбрасывает одно за одним мешающие чувства — боль в теле (он может её игнорировать теперь, когда она стала терпимее), страх будущего (он напоминает себе, что его нет), ту версию себя, что хотела плакать и прятаться, топит с особым усердием. Он не будет просто ждать смерти, больше нет — он не будет снова ползать и умолять, он не будет, как все те до него — отданные на милость охотников, утонувшие в страхе и отчаянии, оцепенелые и сдавшиеся.       И он лелеял эти обломки, такие же уродливо слепленные, как и он сам теперь, грел в сердце осторожно, пряча весомо за слезами, которые охотники так любят.       Уён как-то сказал, что самый опасный зверь — это загнанный в угол.       Углов в этом месте было предостаточно, причин проливать слезы ещё больше.       Ким Хонджун. Ким Хонджун — Сонхва смотрел в его полумертвые глаза, как в зеркало. А потому было так больно, так невыносимо тошно, но отвести взгляда не получалось. Сущность в омуте его заглушенных чувств кричала и рвалась к этому взгляду навстречу, как к родной душе стремилась. Потому что там, внутри этого человека, омут был пострашнее.       Человека, который сказал сирене петь. Он и Уён точно были братья, теперь Сонхва видел.       Охотники оставляют ему голос и зубы, а больше и не надо. Сонхва был глупой сиреной, но кое-чему он всё же научился — в оцепенении ждать нужного момента, даже если крик, который он слышит, его собственный.       А потом Ким Хонджун просит остановиться.       — Хватит.       И Сонхва замолкает.       — Капитан, — кто-то стучит в двери, зовет приглушенным, ровным тоном. Сонхва головы не поднимает.       Хонджун темнеет лицом, но оставляет бутылку на полу и уходит, бросив один короткий, ничего не выражающий взгляд на рассыпанные по полу жемчужины.

*

      Кто-то подумал бы, что устраивать встречи в борделе моветон, но Гоын считал, что это отличное прикрытие. Все моряки шляются по борделям, в этом нет ничего удивительного.       — Господин, — хорошенькая девушка в полупрозрачном платье подхватывает Гоына под руку, едва он перешагивает порог увеселительного заведения. В душном воздухе сладко пахнет табаком и маслами. Густой дум плывет между бархатных штор, завешивающих отдельные комнаты отдыха от любопытных глаз, но не от звуков секса или смеха.       — Вас уже ждут, мы подобрали самых умелых девочек, — щебечет пташка, и на каждом её движении легкая ткань взлетает, открывая все больше обнаженного тела.       Девочки в просторной комнате (в которой в отличие от прочих комнат для бедняков были двери) и правда уже ожидали, но не только они. На низких диванчиках уже собралась большая часть доверенных ему людей. Раскуривали трубки, пили вино, хотя он просил подождать хотя бы с час, пока не решатся основные вопросы. Но девочки действительно были умелые, раз уже развели кого-то на быстрый секс здесь же.       — Как я и предполагал, — фыркает Ким, усаживаясь на пропахшие табаком подушки и обнимая за мягкое плечо тут же подсевшую к нему шлюху, — сирена остаётся.       Сонджун морщит лицо, затягиваясь сигарой, и выдыхает дым вместе со словами.       — Он действительно сошёл с ума, — смеется невесело, — сначала режет, потом жрёт, теперь трахает? Сумасшедший ублюдок.       Гоын криво улыбается на резкие слова.       — Пусть развлекается, — фыркает в ответ Мину, мрачным взглядом осматривая узкий круг доверенных лиц, — запрем в трюме и пусть резвятся сколько хотят. Я бы посмотрел, — он разражается громким смехом, который подхватывает ещё парочка охотников.       — Что один братец, что второй сирен потрахивают. Их предки, наверное, кровью блюют на небесах от такого зрелища, — гогот стоит оглушающий. Но Гоын их веселья совсем не разделяет. Чон Уён его и правда удивил, разочаровал — столько надежд впустую. А ситуация с Хонджуном вообще была из другой серии, но грамотно пущенные слухи сильнее пожара разгорались.       — Что будем делать с некромантом? — более напряженно спрашивает Сонджун, сверля темными глазами Гоына, который на его слова только жмёт плечами.       — А что некромант? — он делает большой глоток вина из кубка, задумчиво нахмурив брови, — ему нужны сердца и только, а кто их ему добудет так ли важно? Уж мне-то есть, что ему предложить.       Как жаль. Ким Хонджун ломался пусть и медленно, но неотвратимо. Вся команда видела его пьянство, о его сумасшедших галлюцинациях — с легкой руки и пары капель отвара над свежеприготовленной едой — наслышаны тоже все. Сходящий с ума капитан не может вести судно, но может тихо посидеть за решеткой, тиская так желаемую им сирену. И уж Гоын постарается, чтобы он её возжелал.       — Фу, что это?! Что это за дрянь?       Гоын морщится на дикие вопли, но приподнимается, чтобы увидеть, как голая шлюха срывает с колен охотника.       — Что за дерьмо? — Мину сморщившись смотрит на россыпь темно-синих пятнышек на своём животе и паху.       — Синяков не видела, дура? — насмешливо хмыкает Сонджун, лениво склонившись над его плечом, — работай давай, а не ори, а то денег не получишь.

*

      На Утопию они возвращаются к вечеру, когда солнце ещё не полностью село. По пути заходят на постепенно пустеющий к ночи рынок, где Юнхо придирчиво выбирает одежду для Сонхва, как бы Минги за спиной ни вздыхал о бесполезности трат. Юнхо прекрасно понимал, что сирены к одежде не привычны, но Сонхва выглядел как человек, и в конце концов тоже мог чувствовать холод.       — Может, пока мы миловались, он его уже императору отправил и бантиком перевязал, — низко говорит Минги, сложив руки на мощной груди.       — Мы оба знаем, что нет, — даже не оборачиваясь отвечает Юнхо, и расплачивается за две пары брюк и три просторные рубашки из собственного жалования. Нет. Кое-что о Хонджуне Юнхо понимал и с полувзгляда, а с учетом кем именно был Сонхва… Нет. Хонджун его не отпустит. Хотя это и не закрывало вопрос того, как именно он будет к нему относиться. И как именно Сонхва будет вести себя дальше. Не смотря на беспокойство, Юнхо чувствовал прилив любопытства: сирена, ставшая человеком. Мало того, никто из охотников не считал их разумными существами, но Сонхва мог говорить, стоило только вспомнить, как мурашки бежали по рукам. Сирены могли любить так сильно.       — Когда увижу Уёна, оторву его лохматую башку. От него одни проблемы, насобирал братьев по двум мирам и все на нашем попечении.       Юнхо смеется заливисто, прикрывая рот ладонью, будто это была самая смешная шутка в его жизни. Минги коротко улыбается в ответ — счастливый Юнхо, самый лучший вид в этом мире, на который он мог бы смотреть вечно.       — Разве тебе не интересно? — Юнхо крепко держит покупки, и кивает на небольшую табачную лавку. Простая деревянная палатка, украшенная красными бумажными фонарями и подвесками с из раковин моллюсков. Закатное солнце блестит золотом на тонком слое перламутра.       — Мы здесь разобраться не можем, чтобы ещё о них беспокоиться, — Минги придирчиво осматривает сушеные листья и уже готовые сигары. В следующий раз на суше они окажутся только через полгода, не хотелось бы остаться ещё и без хорошего табака.       — Я бы подружился с ним, если бы, — Юнхо замолкает, уголки его глаз слегка краснеют, когда он вспоминает и вспоминает то, что всплывало в памяти каждый раз, когда он видел волны. Когда он видел Хонджуна. Смотрел на его вымученную улыбку и мертвые глаза, а видел того мальчика на лестнице. Ребенка с щеками в саже и копоти, в руках которого была миска с мясом.       — Ему это не нужно, — Минги легко кладет руку на его спину, — и тебе тоже. Ты не знаешь, как долго он ещё будет…здесь. Мы купили ему одежду, давай остановимся на этом.       Юнхо поджимает дрогнувшие губы, но кивает еле заметно. Возможно, если все они вернутся сюда живыми, он попробует попросить прощения, даже если это будет бесполезно.       На Утопию пробраться получается с трудом: кажется, любопытных стало ещё больше, хотя уже скоро станет слишком темно для прогулок. В толпе Минги замечает прибывших солдат городской стражи, неловко толпящихся в стороне. Он едва хмурит брови, но продвигается через толпу первым — синий китель охотника только помогает в этот раз. Толпа расступается нехотя, поглядывая на двух высоких офицеров с откровенным восхищением.       — Господин охотник! — мальчишки, стоящие в первых рядах, буквально у самого трапа, звонко вскрикивают, — а это правда, что у вас там живая сирена?       А глаза сияют словно речь про диковинную собаку. И если детям Минги был готов простить подобную глупость, то уж точно не их родителям, сияющим не меньше.       — Только некромант. Кыш отсюда! — он использует свой низкий командный голос, но что-то подсказывает, что эффект помела возымела только первая часть его фразы. Пацанов как ветром сдувает, но не далеко — за спины родителей.       — И какая пьяная скотина успела растрепать всему городу? — Юнхо тихо скрипит зубами. Одним из приказов Хонджуна было держать рот закрытым под страхом смерти по поводу того, что сирена была на борту. Минги кивает на его слова и идёт к одному из стражников, околачивающихся поблизости.       — Уберите толпу, — после короткого обмена приветствиями с солдатами, Минги кивает на зевак с нехорошим прищуром.       — Не беспокойтесь, господин, — четко рапортует старший, а после склонившись ближе, тихим заговорщицким шепотом спрашивает, — так, есть сирена?       Минги и бровью не ведет, так же тихо отвечая:       — Думаешь с тварью на борту мы бы зашли в людный порт?       — Никак нет, — поспешно мотает головой мужчина, выглядя, впрочем, расстроенным.       Минги поднимается на борт следом за Юнхо и велит караульным поднять трап.       — Некромант ушёл в город, — как бы невзначай докладывает один из них, покрепче перехватывая ремень ружья на плече, — один.       — Вот и опустишь, когда он вернется, — кивает Минги, легко похлопав подчиненного по плечу в знак благодарности.       — Чуть не забыл, — бормочет Юнхо и достаёт часы на цепочке. Посмотрев долгим взглядом на городскую башню в сгущающихся плотнее сумерках, он аккуратно подкручивает маленькие стрелки.       К каюте капитана они подходят в более напряженном настроении, чем уходили утром. Юнхо коротко кивает стоящему на страже отрешенному Чонхо, а после уверенно заходит внутрь. Он ждал чего угодно — что Хонджун напился, что напился и уснул, но не этого. Сонхва, освобожденный от цепей, сидел на краю капитанской постели, с поднятыми вверх руками, пока Хонджун пытался одеть на него свою рубашку.       — Не туда — тихо говорит Ким, ворочая рубашку на чужой шее, — сюда, да.       — Куда-то собираетесь? — Юнхо придает голосу как можно больше расслабленности и, когда Хонджун оборачивается, протягивает конверт с покупками, — это подойдет ему больше.       — Вы вовремя, — говорит Хонджун, принимая вещи двумя руками, — пойдем купаться.       Всё-таки успел напиться — думает Юнхо с досадой, и коротко улыбается настороженной сирене. Сонхва, видимо узнав его, едва дергает подбородком.       — Ты не шутишь? — Минги падает на скрипучий стул и прикладывается к уже открытой бутылке вина, — фу, кислое какое.       — Нет, — Хонджун на Юнхо почти не смотрит, развязывая бечевку на свертке, — сойдем как сядет солнце.       Минги бросает говорящий взгляд на Юнхо, слегка приподнимая брови. Чтобы ни случилось, это было странно, даже для Хонджуна.       — Куда пошел некромант? — Юнхо не решается помочь с переодевание, хотя и видит, с каким сложным лицом Хонджун смотрит на голые бедра сирены, своей наготой совсем не смущенной.       — К императору. И, раз вы решили вернуться, Чонхо, должно быть, ушёл тоже, — безэмоционально говорит Хонджун, выбирая тонкую голубую рубашку на завязках, — руки.       Минги давится вином. Юнхо выглядит так, словно его снова в океан швырнули не меньше. Его взгляд падает на безучастного Сонхва, которому Хонджун теперь быстро натягивает на щиколотки новые брюки. Может ли он говорить свободно?       Минги, кашляющий и утирающий рот для верности выглядывает в коридор, но там и правда не остаётся никого. Резко захлопнув дверь, он сверлит капитана таким взглядом, что впору прятаться или каяться. Но Хонджун только ровным тоном велит Сонхва держаться за его плечи крепче и приподняться. Сонхва пытается, но приподнявшись едва ли на пару сантиметров, падает обратно.       — Это блядь проблема, — рявкает старший помощник в спину капитана, — Хонджун!       Сонхва смотрит на Минги с тусклым любопытством, но вынужден отвести глаза, когда руки капитана толкают его в грудь, заставляя лечь. Быстро надевают штаны и затягивают пояс слишком туго.       Хонджун заканчивает с одеждой и только потом решительно поднимается, упрямо складывая руки на груди. Морщит нос, но взгляд его остаётся твердым.       — Я знаю, что это «блядь проблема», Минги. Но знаешь, что ещё проблема? Личная гвардия его величества, которую ублюдок Гоын уже великодушно пригласил сюда. Ким Гоын должен умереть, и чем быстрее, тем лучше.       — Но когда, — Юнхо хмурит брови, — слежка за ним постоянная, все его письма проходят через меня.       — Видимо не все, — обрубает Хонджун раздраженно, — Ёсан угомонит императора. Сделать из сирены человека не получится, пусть поплачет об этом наложницам.       Сонхва смотрит на капитана огромными глазами, приоткрывает губы, но тут же смыкает снова. Неловко поднимается с мягкой поверхности ложа.       — Но что… - Минги замолкает, вот уж о цене в присутствии сирены он спрашивать не будет.       — Я отправил Уёну письмо, — более мирным тоном продолжает Хонджун, морща острый нос, и не замечая неловких движений за своей спиной, — надеюсь, он хотя бы прочитал его, прежде чем сжечь. Так что хоть один вечер мы можем просто пойти и поплавать, черт возьми? Потому что потом я собираюсь перебить половину команды, ясно?       Он и правда убьёт их. Всех, кто решит вступиться за жалкую душонку Ким Гоына, утопить и на откуп сиренам. Он просто надеется, что все, кто в этой комнате останутся живы. Что Уён и правда прочитает его запоздалое письмо о том, что стоит его сердцу остановиться, и Сонхва умрёт мучительной смертью. Но последнее чего Хонджун желал — это умирая знать, что дорогой Уёну человек разлагается заживо на его глазах.       Осталось одно дело, последнее дело, которое действительно пресытит его кровью, и если им будет суждено вернуться — обоим, то пусть так и будет. Пусть Уён простит его, хотя бы за это.       — Как тебе рубашка, Сонхва? — вдруг говорит Юнхо, не удачно скрывая напряжение в тоне. О том, что им придётся иметь дело один на один с Гоыном без столь сильной поддержки, как некромант и мертвец, он предпочитает подумать позже.       — Спасибо, — скупо говорит сирена, бросая странный взгляд из-под ресниц на навигатора, — Юнхо.       — Надо же, запомнил, — фыркает Сон.       И его веселье длится ровно столько мгновений, сколько нужно Хонджуну, чтобы сообщить, что сирену понесет Минги лично.       — Должен ли я говорить, что это отвратительная идея? — глухо спрашивает старпом.

*

      Ночной ветер теплый, приносит запах дыма — Сонхва к людским поселениям никогда близко не подплывал, но сегодня, когда они пересекали человеческий город, он едва ли мог унять страх и неуместное любопытство к тому, что так внезапно предстало его глазам. Ким Хонджун шагал рядом и тускло улыбался, словно знал каждую его мысль наперёд, хотя глаза его все ещё были черны, как безлунная ночь. Спросил, страшно ли Сонхва быть здесь, среди такого количества людей? Сонхва был в ужасе.       — Почему дядя не идёт сам? — какой-то человеческий детеныш бежит за ними следом, дергая Сонхва за штанину брюк. Он мог бы оскалить зубы, но это был просто ребенок, ещё и напоминающий Уёна почему-то. Маленький и глупый, совсем не способный отличить сирену от человека. И Хонджун обещал засунуть ему в рот какую-то железную круглую штуку, если он рискнёт издать хоть звук, так что Сонхва выбрал молчание.       — У дяди больные ноги, — Хонджун бросает ребенку монетку, и на этом его любопытство заканчивается. Похоже даже такие маленькие люди любили золото. Сонхва же смотрит в след крошечной спине, пораженный видом на человеческий город: сияющий огнями, их так много, что рябит в глазах, шумно до боли в голове, воздух густой и вязкий, грязный, насыщенный тысячами запахов — тяжелыми и мерзкими. Люди перекрикивают друг друга, поют и смеются. И они пялятся на Хонджуна одетого в неприметную одежду, смотрят на Сонхва с очевидным любопытством, но быстро теряют интерес. Будь у него хвост, его бы на куски рвали эти же выглядящие добродушными прохожие.       Сонхва действительно немеет и вцепляется в Минги всеми руками, когда видит странных существ, покрытых темными короткими волосами, с огромными внимательными глазами — лошади, так называл их Уён, показывая картинки. Он видел издалека одну, когда однажды Уён приехал на ней верхом, но близко не подпустил. А теперь она была прямо перед его лицом — живая, сильная и высокая, переступающая странными ногами по каменной дороге. Чон Юнхо легко садится на неё верхом, и Сонхва, удивленно рассматривающего тонкие косички из её длинных волос, почти зашвыривают туда же. Он неловко упирается руками в вытянутую шею, теплу на ощупь и тут же отдергивает руки. Лошадь ведет головой и всхрапывает. Сонхва врезается твердым плечом в грудь навигатора так, что тот едва не валится из седла.       — Держись здесь, — говорит Юнхо, помогая Сонхва вцепится куда нужно холодными пальцами, — или за меня.       Всю дорогу через порт к пляжу Сонхва проводит с закрытыми глазами и отбивающим ребра сердцем на каждом неровном шагу животного. Его трясет и качает, руки болят от того с какой силой он держится за седло впереди себя. К концу пути Сонхва чувствует себя таким усталым и измотанным, что, когда они выезжают на пляж за пределами города, погруженный в привычный, тихий мрак, он с большим облегчением падает в подставленные руки капитана.       Ким Хонджун помогает ему спуститься вниз, но Сонхва все ещё не может удержать себя вертикально дольше пары секунд. Его спина и бедра болят и трясутся от такой сильной нагрузки, и он совершенно не понимает, как должен держаться на этих слабых, ничтожны ногах. С тщательно скрытым нежеланием он вцепляется в плечи Кима мертвой хваткой, но сползает на песок коленями.       — Мы разожжем костер, — Юнхо легко соскакивает с лошади, смеряя Сонхва обеспокоенным взглядом, — ты в порядке?       Хонджун вздыхает тяжело, согнутый в три погибели.       — Ещё бы, — выдыхает капитан и подхватывает сирену под колени, — иди сюда.       Поднять Сонхва на руки, каким бы худым он ни выглядел, та ещё задачка, но капитан справляется. Подкидывает его немного, перехватывая удобнее.       — Готов? — со смешком спрашивает, зная, что ответа всё равно не требуется.       Сонхва крепче хватается за его шею, облегченно вдыхая свежий морской бриз, которой уносит резкий запах лошадей. Вид на океан заставляет его сердце трепетать, но вовсе не от радости.       Всё это так знакомо, что в душе болит от воспоминаний. Далекий отсвет костра во мраке ночи, и две темные фигуры у его пламени — он мог бы представить их так легко, если бы не слышал совсем не похожие голоса. Вот только теперь Сонхва не был третьим лишним, как всегда говорил со смешком Уён.       Капитан, тот самый Ким Хонджун, несёт его в воду, в отнятый дом, а может быть на свою верную погибель. Шагает тяжело, пока Сонхва огромными глазами смотрит на поднимающуюся воду. Сонхва борется со своим взволнованным омутом, изо всех сил, но темный океан, в котором разлит лунный свет и мерцают на глубине яркие звезды, размывает его контроль почти играючи. Волны накрывают его ноги, и стон не получается сдержать.       Жабры под мокрой рубашкой трепещут — Сонхва нестерпимо хочет снять мешающую одежду, вырваться из оков чужих рук и нырнуть. Но ощущение воды до боли странное, хотя и теплое, и обволакивающее. Вся кожа ощущается по-другому. Сонхва отчего-то думает, что для океана она больше совсем не годится, что она сморщится, как кожа Уёна, когда он слишком долго резвился в воде.       Он чувствует болезненную тоску по себе прежнему, умершему на том корабле, а с новым собой — таким жалким и способным только на ненависть, он не знает, что делать. Если капитан хотел наказать его за пение, показать, что от жизни Сонхва не осталось ничего, то он не ошибся в средствах.       Сонхва сдерживает слёзы ненависти в глазах и смотрит в лицо человека, который сделал это с ним. Сонхва мог бы убить его или умереть пытаясь, прямо сейчас. И те двое на далеком берегу не успеют помочь. Но Сонхва не может решиться.       — У меня тоже есть брат! — обиженно вопит Уён, когда Сан угрожает ему, что если он не перестанет заставлять его плакать (только в целях ознакомления с застыванием слез), то позовёт старшего брата, — Самый лучший, храбрый и честный. Самый сильный! Да он твоего брата быстро победит!       Что ж. Уён был прав.       Поэтому Сонхва смотрит на яркую луну и звезды, на родную гладь воды, куда хочет нырнуть с головой навсегда. Переводит взгляд на острый профиль Ким Хонджуна, у которого ровный нос и пухлые губы, сейчас сжатые в линию. Хонджун отводит глаза от звездного неба и смотрит на Сонхва с насмешливым прищуром.       — Я собираюсь тебя убить, — зачем-то говорит Сонхва сжатым от слёз голосом. Луна высвечивает острое лицо человека до мертвенной белизны, а тени углубляются до резких штрихов.       — Знаю, — Хонджун не удивлен, но не делает и попытки соврать, что это для него новость. Он бы разочаровался, если бы Сонхва не попытался.       Он ставит Сонхва на ноги, точнее пытается поставить. Сонхва не боится утонуть, это просто смешно, но его тело знает, что тонет — и он быстрее, чем осознает это страх, хватается за плечи человека, чтобы удержаться на поверхности. Пальцы ног скользят по песчаному дну, не способные поддержать. Капитан не высмеивает его неловкие барахтающиеся движения — руки с твердыми перстнями, обхватывают за ребра, и Сонхва охает.       — Я забыл про жабры, — шепчет капитан словно бы извиняясь, перемещая ладони на талию, держит легко, но надежно. Чернильные волны вокруг спокойные, ласково огибают их близко прижатые друг другу тела. Луна светит ярко — Сонхва может видеть капитана так четко, что это пугает.       Он ждёт дальнейших слов или действий, но Хонджун только смотрит долгим взглядом, бегающим от приоткрытых на выдохах губ до омраченных мукой глаз. Тьма их омутов машет друг другу из глубин настороженных душ. Хонджун не может видеть в нём сирену, и не может видеть человека, когда под его руками приоткрыты жабры, и он чувствует ток воды к ним.       — Всё имеет цену, — наконец, глухо говорит Хонджун, стоя твердо на ногах, но одновременно утопая в чужих глазах, — твои ноги тоже. И цена им — моя жизнь. Хонджун поднимает левую ладонь в размокших бинтах над водой: — сними.       Сонхва медленно отнимает немеющие ладони от чужих плеч, слабые ноги тут же обхватывают колено Хонджуна. И он с трудом сдерживает улыбку, в которой не веселье, но почти истерика от их положения прямо сейчас — палач и жертва в обнимку. Хонджуну приходится притянуть Сонхва почти вплотную одной рукой, переступая на плотном песке и сдвигаясь ближе к мелководью. Вода бьется в грудь теплыми волнами-ударами. Хонджун быстро и легко запускает ладонь под расплывающиеся под водой узлы завязок на спине и распускает. Полы рубашки расплываются в глубине, обнажая открытые жабры. Сонхва, кажется, не придаёт этому значения, всё его внимание на повязке, которую он снимает быстро и беспечно оставляет волнам. Лунный свет разливается по глубокому порезу, зашитому черными нитями, когда Хонджун поднимает руку выше.       — Мы связаны смертью. Рана заживёт, когда ты умрешь, но…- шепчет Хонджун, и его выдох теплом касается скулы Сонхва, их взгляды встречаются снова, — когда умру я — проклятье падёт, хвост не вернешь, ты просто…       Сонхва понимает, что именно «просто», ещё до того, как Хонджун подберет слова. Воспоминания яркие, мучительные кричат из его омута так, что он глохнет сразу же. Ему кажется, что черная кровь льётся из разорванных изнутри ушных раковин реками, и он в страхе зажимает их ладонями — остановить, остановить это. Зажмуривает веки, но видит: солнце над головой — горячее, терзающая кости — агония, его плоть — на лопаты и в море, Ким Хонджун — окровавленная рука, удерживающая раскалывающую от боли голову, его тело — закрывающее от солнца.       Сонхва стонет мучительно, сгибается в ломающейся спине так, что касается лбом чужой мокрой груди, где часто и сильно бьётся сердце. Черная вода заливает его лицо, плещет в нос и рот, горькая.       Такая же горькая, как когда снаряды под водой почему-то стали взрываться, нагревая океан, перебивая слух и способность видеть.       Сильные руки обнимают за спину, тянут к горячему телу человека. Волны сносят их неустойчивые тела в сторону берега, но Сонхва плевать. Некромант. Он помнит его белые глаза, его ледяные руки, выдирающие плавники из спины, он помнит кричащего, сходящего с ума Уёна, рвущегося к нему.       — Можешь попробовать убить меня, но ты и сам погибнешь, — тихо говорит Хонджун в чужую мокрую ладонь, сжимающую короткие волосы на виске, сильно сомневаясь, что его услышат. Но он продолжает гладить остриженные волосы на чужом затылке, снова и снова.       — Я и не хочу, — Сонхва с трудом поднимает лицо, чтобы встретить тяжелый взгляд капитана, — не хочу жить.       Хонджун хмурит мокрые брови, поджимает губы, собираясь с мыслями.       — Но ты бы мог, — просто говорит он, и руки Сонхва на его плечах мелко дрожат, — Уён ждёт тебя, не он один.       Мысли о Сане незаживающая рана, которая кровит лишь сильнее, если о ней говорить.       — Ты сказал, что я приманка, — губы плохо слушаются, но Сонхва смотрит и смотрит в черные глаза, так похожие на зеркала.       — Я соврал, — хмыкает капитан тихо, его веки слегка дрожат, когда он мучительно признаётся, — ты ему дорог. Уёну. Больше, чем я, и это бесило меня так сильно, что я…говорил столько лжи из злости.       — Не понимаю, — честно признаётся Сонхва, его голова раскалывается от боли и воспоминаний, от попыток найти хаотичные обрывки смысла — во всём этом же должен был быть смысл?       — И я. Ничего уже не понимаю, — сокрушенно вздыхает Хонджун, опуская глаза вниз, — но у тебя есть шанс.       — Это не моя жизнь. Не моё тело. Ты сделал это с нами обоими, и говоришь, — Сонхва хватает его порезанную руку с такой силой, что Хонджун вздрагивает от вспыхнувшей боли, но не отпускает его, — говоришь мне… — он замолкает, вспоминая разбегающиеся слова человеческой речи, — уняться? подчиниться?       — Смириться, — подсказывает Хонджун, косо рассматривая как кровь сочится между их сцепленных ладоней.       — Я отрежу твои руки и ноги, — хрипло, жестко говорит Сонхва, каждый звук продавливая, — и ты смиришься?       Хонджун правда забывает кто именно перед ним, но, когда Сонхва внезапно смаргивает воду вторыми веками, легко вспоминает.       — И хвост пришить не забудь с жабрами, тогда я бы подумал, — припоминает Хонджун в слабой попытке оправдаться.       Сонхва смеется, горько и громко, так что дыхания не хватает.       — Зачем? — в глазах Сонхва нарастает безумие, омут разливается, топит с головой, — что тебе обещали?       Хонджун не знает. Ничего ему не обещали, кроме денег. Золото. Некроманты меняли жизнь на золото. Вот ради чего были все эти жертвы — вот из-за чего сирена перед ним рыдала, срывая горло от крика. Вот почему Уён проклинал его.       — Ничего, — хрипло говорит Хонджун, опуская глаза, — ничего. Это было любопытство.       Получится ли? Возможно ли? Тщеславие ли? Привычка? Как угодно назови, не было ни одной достойной причины.       — А теперь? — смеется в слезах сирена, вглядываясь в его глаза полные лунного света, — посмотри на меня, капитан.       Хонджун смотрит, сцепив зубы, в полные слез и ненависти глаза, на страдающее существо перед собой, намного более достойное жизни, чем он сам.       — А теперь?

*

      Юнхо греет немного вина на костре, краем глаза отслеживая беспокойные перемещения Минги туда-сюда по пляжу. Песок из-под его сапог летит в ноги Юнхо, и на завернутую в промасленную бумагу еду. Они взяли по пути немного картофеля, рыбы и креветок, чтобы хотя бы сейчас Хонджун мог поесть спокойно. Минги, разглядывающий рыбу у прилавка, бросил на оцепеневшего в седле Сонхва любопытный, насмешливый взгляд: — знаешь, что такое каннибализм? Сонхва его слов не оценил, даже не посмотрел, а вот Хонджун очень даже, но не смехом.       — Что они вообще делают? — недовольно спрашивает Минги, бросая на Юнхо короткий взгляд, призывающий посмотреть на эту парочку в ночном океане, — обнимаются?       — Это Хонджун, — возражает Юнхо, но когда смотрит вперед на слившиеся в лунном свете фигуры, то прикусывает язык, — эм, Сонхва не умеет плавать с ногами, — приводит хорошую причину, и снимает закипающий напиток с огня, — оставь их.       — Он сирена. Зубастая и поющая, — напоминает Минги, протягивая руку за своей порцией вина с травами.       — А он — Хонджун, — тон в тон отзывает Юнхо, похлопывая по нагретому песку рядом с собой. Минги выгибает бровь выразительно, но садится вплотную.       — Значит, остаёмся, — это не вопрос. Минги переплетает их вытянутые к огню ноги, и делает короткий обжигающий глоток терпкого вина.       — Остаёмся, — Юнхо мягко кладет голову на его плечо. Он не говорит, что всё будет хорошо, или что они справятся. В море никогда не угадаешь, но они будут вместе.       — Гоын воспользуется этим, — говорит Минги, отставляя металлическую кружку на песок и подтягивает к себе поджаренные креветки, что погреть над пламенем, — помешенный на сирене капитан, его влияние рухнет.       — Это не то помешательство, — Юнхо не отрицает озвученной вероятности, находя глазами Хонджуна, — твою мать!       Минги срывается с места.

*

      — Теперь… — голос хрипит и ломается, — мне нужно сделать одно дело, а после можешь убить меня, даже сопротивляться не буду, — звучит откровенно жалко, но Хонджуну больше нечего предложить в обмен.       — Но кто тебе поверит, капитан, — Сонхва отпускает его ладонь и застывает от вида черной в лунном свете крови на своих пальцах.       — Забавно, да? — тихо спрашивает Хонджун, повторяя его взгляд и переворачивая ладонь так, чтобы кровь капала в океан, — твоя чернеет на солнце, а моя при луне.       Сонхва изумленно смотрит в его искаженное лицо.       — Это тебе моя клятва на крови, — произносит Хонджун весомо. Сонхва приоткрывает губы — неужели он тоже совсем не хотел жить? Что же, в этом они были похожи намного больше.       Сжатые в кулаки руки бьют в грудь так, что Хонджун оступается и они оба оказываются под водой, как брошенные с высоты камни. И если Хонджун тут же теряет способность что-либо видеть и дышать, то Сонхва распахивает глаза и кричит. Знает, что бесполезно, что никто не услышит, что Ким Хонджун не сойдет с ума, но он кричит и он правда, правда хочет разорвать эту глотку, но…руки капитана все ещё держат его, он даже не пытается защититься, притягивает ближе в абсолютной слепоте.       А потом кто-то с чудовищной силой дергает Сонхва за воротник проклятой рубашки, тянет рывком наверх, на отвратительный воздух: и когда Сонхва закричит наяву, то наверняка убьет этого глупца. Но и этого не происходит — чья-то рука молниеносно сдавливает его горло, перекрывает звук и дыхание с немереной силой. Сонхва всхрипывает от боли, дергаясь в мучительной хватке и поднимая тучи брызг. Его пальцы безуспешно скребут по сильным предплечьям, глаза закатываются.       — Отпусти! — рявкает Хонджун, как только умудряется подняться из воды, ставшей вдруг слишком тяжелой и липкой, и закашливается, — Минги!       Сонхва хрипит от удушья ещё секунду, теряя сознание быстрее, чем его обмякшее тело швыряют обратно в океан. Минги загнанно дышит, смотрит набычившись, как капитан поспешно вытаскивает сирену из волн и тут же прикладывает дрожащую руку к горлу.       — Да жив он, — морщится Сон, тяжело дыша. Он едва ли успел.       — Твою мать, я велел не вмешиваться! — продолжает шипеть Хонджун. На секунду ему показалось, что он слышал хруст шеи Сонхва, но в кончики пальцев все ещё бьется его слабый пульс, а грудь вздымается на коротких вдохах. Он перехватывает его тяжелое тело удобнее, укладывая голову на свое плечо.       — Он убить тебя собирался, — бросает Минги, отмахиваясь от пытающегося угомонить его Юнхо, который тоже забежал в воду, — если ты не заметил.       — И что? — Хонджун морщится, подхватывая сирену на руки, и решительно шагает к берегу, увязая в песке и бьющих под колени волнах.       — И что? — передразнивает Минги, — спасибо не хочешь сказать, или уже закончим все здесь и сейчас?       Сонхва повисает в руках капитана тяжкой ношей, и тот сцепляет зубы.       — Надень на него намордник, капитан, — бросает обиженно Минги в его молчаливую спину, а после, раздраженно цыкнув, нагоняет и подхватывает сирену под ноги, — давай помогу.       — Помог уже.       Хонджун обессилено кладет Сонхва на расстеленный плащ у костра и падает рядом, тяжело дыша. Швы на ладони разошлись, но ему уже как-то совершенно плевать.       Минги выглядит обиженным, пока смотрит на него через пламя костра.       — Так не терпится помереть? — продолжает старпом, подхватывая ветку из песка и яростно помешивая прогорающие ветки. Рядом валяется оброненная им в спешке порция сегодняшнего ужина, вся в песке. Сплошное разочарование, а не вечер.       — Он бы не смог, — просто говорит Хонджун, смаргивая стекающую с волос воду, — твою мать.       Юнхо морщится от его тона, но не вмешивается. Аккуратно поворачивает голову Сонхва, чтобы лучше разглядеть синяки, проступающие на горле.       — Ты мог убить его, — осуждающе цедит Юнхо, прикладывая пальцы к пульсу.       — Я знаю, как НЕ убить, и он, как видишь, жив.       — Что ты сказал? — Юнхо вздыхает, но отодвигается от бессознательного Сонхва, и берется за свою кружку с вином, но передаёт её мокрому Хонджуну, — пей, быстрее согреешься.       — Правду, — Хонджун делает большой глоток, прикрыв глаза, — что умрет, если я умру.       — Прекрасно. Как видишь, его это не остановило, — Минги пинает испорченную картошку подальше, — у нас есть дела поважнее, чтобы теперь ещё следить, чтобы он тебя не прикончил или себя.       — Запрём его в трюме, надо так прикуем по рукам и ногам. Поставим охрану, — Хонджун перечисляет варианты, хотя ни один из них ему не нравится. Но и умереть раньше Ким Гоына он категорически не собирается.       Сонхва под его боком мелко вздрагивает, и Минги тут же подскакивает на ноги, но Хонджун выставляет руку, призывая к спокойствию.       Сирена медленно приоткрывает веки, распахивает губы и тяжко и хрипло стонет от боли. Слабые ладони пытаются коснуться шеи, но Хонджун предусмотрительно сжимает его запястья, не давая дергаться лишний раз.       — Тихо-тихо, — говорит Хонджун, поймав мутный взгляд, — без резких движений.       — Пошел ты, Ким Хонджун, — хрипит Сонхва и сожалеет о каждом слове, что словно добивает его горло до состояния мяса, — отпусти.       Минги цепко отслеживает, как медленно Хонджун убирает руки с чужих запястий, заметно повеселев от брошенных в лицо оскорблений. К счастью, думает Сон, у сирены больше не было когтей, иначе им обоим пришлось бы не сладко.       Медленно Сонхва приподнимается на руках, стараясь лишний раз не тревожить шею. Тяжелый взгляд из-под упавших на лицо мокрых волос падает на Минги.       — Не доделал, — хрипит Сонхва, и его дрожащие губы ползут в оскал, что с его зубами выглядит вполне впечатляюще. Их обоюдно неприязненные взгляды встречаются над пламенем.       — И не собирался, — Минги фыркает снисходительно. Возможно, Хонджун был прав — Сонхва и не собирался его убивать, раз сразу не разорвал горло этими акульими клыками, а барахтался так долго, что Минги добежать успел.       Хонджун испуганным не выглядит, когда подхватывает сирену под руку и помогает сесть ровнее. Синяки на его шее выглядят поистине пугающе, но не в пример легче, чем те, что сейчас желтели на спине после ударов железными палками.       — Сможешь есть? — вопрос настолько неуместен, что похож на какую-то глупую шутку, но Хонджун смотрит спокойно.       — Я говорил, что нужно закончить одно дело, потом сведем личные счёты, — поясняет снова в ответ на мрачный взгляд, — не будешь есть — не сможешь прикончить меня.       Сонхва, мокрый с головы до ног, осторожно берет протянутую ему странную еду в бумажном листе и принюхивается к запаху масла. И это что была картошка?       — Родню узнал? — лезет под руку Минги, и Хонджун от души закатывает глаза, — да это шутка-шутка.       — Твою, — хрипло и сорвано говорит Сонхва, подцепляя слабыми пальцами кусок жаренной в масле, возможно, картошки и аккуратно кладёт в рот. Проходит секунда, и Юнхо смеется так, что кажется слышно на всю засыпающую округу. Хонджун только поджимает губы, чтобы не смеяться так же явно.       — Сразу видно, что с Уёном общался, — навигатор со смехом легко похлопывает Сонхва по спине, игнорируя недовольный взгляд Минги, не одобряющий такое близко нахождение рядом с хищником.       Сонхва буквально чувствует его пристальный взгляд на свои зубы, когда открывает рот, чтобы выплюнуть отвратное мягкое нечто на песок под ногами капитана.       — Ты издеваешься? — Хонджун брезгливо смотрит на пожеванный комок под своими ногами, а потом на Сонхва.       — Это картошка? — Сонхва проклинает каждую секунду этого вынужденного, нелепого разговора. Почему бы этому отвратительному человеку просто не убить его прямо сейчас?       — Да.       — Ненавижу картошку.       — Сирены ведь хищники, да? — Юнхо любопытно склоняется в сторону Сонхва, чтобы тому не пришлось двигать шеей. Но Сонхва понятия не имеет, что такое хищники. Молча, он берет жареный кусок рыбы без головы и молча откусывает.       — С костями ест, ты посмотри, — хмыкает Минги, сверля пленника мрачным взглядом.       — Хищники, — кивает Юнхо, принимаясь за оставшуюся половину своего ужина, одними глазами намекая Минги заняться своей едой тоже.       Как Сонхва и думал, кожа на пальцах его рук и ног побелела и сморщилась. Теперь ещё и шею едва не сломали, и каждая попытка проглотить хоть кусочек становится настоящей пыткой. Он вяло жует, понимая, что просто обессилен этим днём так, что не уверен, что сможет усидеть на лошади. Жареное мясо встаёт поперек горла, и он с трудом сдерживает кашель, откладывая остатки ужина на песок.       Хонджун молча протягивает ему кружку с чем-то терпко пахнущим.       — Пей.       Сонхва смотрит в его глаза ничего не выражающим взглядом, но кружку берет. На вкус ужасно, но он делает пару крошечных глотков. От боли выступают слезы в уголках глаз, но он быстро смаргивает их. Люди сверлят его любопытными взглядами. Мерзкие и липкие они будто оставляют следы на его коже поверх уже имеющихся. Он для них лишь любопытное зрелище — его зубы, веки, всё для них забавно.       — Не насмотрелись пока разделывали? — в хриплом голосе не остаётся эмоций. И вот теперь взгляды с него исчезают.       — Давайте возвращаться, — Хонджун бросает свою еду в огонь.       Сон Минги несёт его к лошади, и в этот раз в седле сидит уже Ким Хонджун. Сонхва бледнеет, когда думает о том, как сильно сейчас будет болеть его горло и голова — лошади двигались так неровно и грубо.       — Положи голову мне на плечо, — нехотя говорит Хонджун, когда Сонхва садят боком к нему вплотную и он вздрагивает от того, что одежда капитана все ещё мокрая, — Минги, помоги его привязать.       Сонхва думал, что свяжут ему руки, но привязывают только его тело к телу Хонджуна плащом, от которого сразу же становится теплее. С приходом темноты становится намного прохладнее, а на ветру откровенно холодно.       — Поезжайте вперёд.       Кан Ёсан смотрит на него спокойно, но каждое слово, как камень, брошенный в, казалось бы, крепкое основание, но сделанное из стекла. Хонджун чувствует, как оно скрежещет под его ногами, грозясь сломаться.       Гвардейцы значит.       Хонджун давно устал поражаться изворотливости этого человека, а потому лишь прикладывает забинтованную руку ко лбу, раздумывая. Стоило ли теперь гадать, когда именно Гоын успел передать вести о сирене на берег?       — Я отправлюсь, — некромант легко улыбается на удивленный взгляд Хонджуна, — Цитадель взялась за этот заказ лишь потому, что вековая скука могла бы развеяться. Но вы и так достаточно меня повеселили, капитан Ким. Императора я возьму на себя, а вы позаботьтесь об остальном. И берегите своё сердце.       Холодная рука легко касается груди Хонджуна.       — Что взамен? — Хонджун смотрит на эту бледную кисть, задержавшуюся на его теле на короткий миг, и снова в мерцающие глаза.       — Тридцать шесть сердец сирен и тридцать шесть человеческих, — роняет некромант, как всегда предоставляя выбор, — или предпочтете, чтобы Сонхва пошёл со мной?       — Нет, — он даже не думает, — бунту быть, так что… Это не проблема.       — Конечно, проблема — выжить, — Ёсан смотрит на закрытую дверь за его спиной, где осталась сирена, — вы сожалеете?       Хонджун перехватывает поводья одной рукой, второй обхватывая Сонхва за талию. Сожалел ли он? О многом. Сожалел ли он о том, что выбрал это существо, попытавшееся его убить? Ни капли.       Сонхва смотрит тяжелым взглядом на его такое близкое горло, на выступающий острый кадык, дернувшийся, когда тот отдает команду лошади двигаться. Сонхва сжимается в ожидании рывка, но животное идёт медленно, слегка покачиваясь. Мерные движения похожи на волны, и Сонхва прикрывает глаза, на секунду. Одну короткую.       — Не спи, — громко и четко говорит капитан, и Сонхва тут же распахивает веки — вокруг лишь заросли деревьев и кустарников, где-то вдали затих топот копыт лошадей Юнхо и Минги, ускакавших вперед. Луну заволакивает облака, и света становится совсем мало — так привычно. Темнота и легкая, волнами накатывающая прохлада. Только пахнет непривычно — прелыми листьями и наступающей осенью. А ещё пахнет Ким Хонджуном — теплом и дымом костра от его кожи. Издалека ветер приносит приглушенный звук океана. Сонхва поджимает дрогнувшие губы. Его дом. Его семья. Слёзы душат его горло с новой силой, но они хотя бы смывают сонливость. Когда-нибудь он смирится, потеря перестанет быть такой острой — смерть заберёт у него это.       — Мои слёзы, — шепчет Сонхва в теплое плечо, и рука человека на его боку едва заметно вздрагивает, — тоже продали?       Хонджун опускает глаза вниз, но с такого ракурса видит лишь край мокрой груди в голубой рубашке.       — Нет.

*

      — Сан-а… Сан-а! — Уён распахивает глаза, просыпаясь резко, так словно что-то с огромной силой подбросило его из смятой постели. Пошатываясь от качки и головокружения, он вываливается на черную палубу — ни луны, ни звёзд, только кромешная тьма, в которой он всего лишь глупый слепец, одинокий отчаянный голос, вспомнивший ужас.       — Уён? — доносится приглушенный ответный зов Сана из мрака.       — Я вспомнил! — Уён хватается мокрыми от пота руками за ближайшую невидимую опору, — я уже видел этот символ! Раньше, ещё до того, как они поймали Сонхва! Господи, я видел!       Там на дне гроба Чонхо был он же, вырезанный по дереву и лакированный. На ручке двери капитанской каюты, которую кто-то подпалил, но все ещё было видно, как он думал раньше, герб семьи. Он был там, на палубе — когти Сонхва разодрали его линии в момент самой сильной боли.       — Он был там! Везде, он же…был везде…

*

      — Не выйдет, — он лишь кости, обтянутые плотью. Усохшие белки глаз на дне рыхлого черепа. Долгие века безразличия в балахоне мудреца. Ёсан смотрит в лицо наставника и не сожалеет. Рука гладит крышку гроба Чонхо, куда он заставил его лечь. Вынудил, но не сожалел.       — Откуда тебе знать. Никто из вас не пытался, — возражает Ёсан, заставляя Чонхо погрузиться в подобие сна. Ему не стоит слышать, хотя вряд ли кто-то из них будет кричать. Они давно забыли, что такое боль. Ёсан вот вспомнил, и всё никак не мог её изжить.       — Цена непомерна, — продолжает некромант. Наверняка уже всё понял, но продолжал стоять здесь, возможно просто давно став частью этого темного библиотечного зала. Врос в вековые плиты, закостенел в своём подобии существования, но Ёсан таким не был.       — Для тебя.       — Смотри, чтобы огонь сожалений не сжёг всё, что тебе ценно, дотла.