Моё море

      — Если бы ты мог выбрать только один из миров, — полушепотом говорит Уён, печальным взглядом рассматривая мириады холодных звезд над головой, — ты бы остался со мной на суше или ушёл в океан?       Они летят вниз, сгорая слишком быстро. Их следы тают в небе, теряются между светом таких же звезд, пока ещё сияющих. Матушка говорила, что звезды — это души погибших людей. И когда одна из них срывается с неба, значит нашла свое место на земле и скоро родится снова.       Если бы Уён вдруг погиб, он бы сидел на небе до тех пор, пока на всей необъятной земле, в самых глубинах океана не нашел Сана, и только тогда сорвался бы вниз. И его полет был бы в сто крат стремительнее. Если бы Уён мог отрастить себе жабры и плавники, они могли бы быть вместе. Навечно. Танцевать во мраке океана — было его несбыточный мечтой.       — Ни один из миров без тебя мне не нужен, — Уён открывает глаза все ещё чувствуя тот призрачный поцелуй на виске.       Это всегда было странно: то, как два мира соединялись через их тела. Через их почти книжную, необъятную любовь. Это казалось нереальным: то, что, оставаясь на краю земли, он мог видеть, как Сан целует его колени под тонкой пленкой воды. В любой миг, даже не закрывая глаз, он ощущал его присутствие.       Вот только Сан был далеко. Его нельзя было позвать, увидеть в дверях комнаты, едва зов стихнет. Он не мог бы стоять здесь, рядом, обнимать со спины, пока Уён играл бы ему на фортепьяно. Он даже не знал, что такое фортепьяно. Они не могли пройтись по саду вместе, наслаждаясь утренним туманом и росой на раскрывающихся бутонах цветов.       Уён не мог нырнуть на глубину, увидеть мир, увидеть настоящий дом Сана. И так ценны были те короткие минуты, когда Уён держал воздух внутри грудной клетки и терпел жжение соли в глазах, только чтобы увидеть Сана — настоящего. Его короткую улыбку на бледных губах, как трепещут жабры под кристальной водой. Как омывают все его сильное тело течения, играя с длинными волосами. Он видел волны под водой. Он видел настоящее солнце разлитое по плотной поверхности, похожей на кристаллы. Не было ничего прекраснее сирены в океане, прекраснее Сана, кружащего вокруг него в танце. Уён бы всё отдал, только чтобы хоть раз услышать его настоящее пение не искаженное воздухом.       Но всё это было лишь бессмысленными мечтами, теперь, когда Сонхва не было. Из-за Уёна.       Сан говорил — я прощаю тебя — будто Уён мог это заслужить. Будто прощение было само собой разумеющимся после слезливого прости. После всего, что они сделали.       Но Уён улыбался. Слугам, врачам, посыльным. Каждому, кто спрашивал его, он дарил улыбку. И только внутри не мог дышать от беспощадной вины, заменившей кровь и слезы. Она сидела на его склоненной голове, и тянула и тянула его рот в эту глупую, фальшивую улыбку.       — Я обещаю, — говорил Сан, и где-то в глубине души Уён ему не верил.       Поэтому, когда слуга, тихонько подкравшись со спины, шепчет, что господин Ким ожидает его в оранжереи, он всё никак не может унять дрожи в руках. Ким Хонджун пришел один. Уён не был удивлен, но мог только улыбаться своему разбитому отражению в зеркале, видеть в его слезящихся глазах — так чего ты ожидал, глупец?       Когда он выйдет за порог этой комнаты, чтобы встретить капитана лицом к лицу, они уже не будут братьями. И Уён с обжигающей как неистовое пламя болью видит, как теряет каждое из своих теплых воспоминаний о нём. Он берег их так долго, каждое — о тех детских ладошках, громком смехе и той безусловной любви, что когда-то была. Его брат был маленьким мальчиком, которого сожрала жизнь. Ничего не осталось, кроме его повзрослевшего тела и кровавой сущности охотника.       Уён прячет дрожащую руку в карман домашних брюк. В другой трость. Слуга понятливо берет сундучок и следует за своим хозяином.       Уён старается держать голову прямо, идет не таясь, но каждый следующий шаг в сотню раз тяжелее предыдущего. Мягкие ковры скрадывают его приближение, а может в ногах просто уже не было никакой силы. Словно солдат, идущий на поле боя, он все никак не может отделаться от чувства дежавю — запах цветов, отсвет солнца на стеклах оранжереи, кровь на руках ещё теплая — об уже свершившейся битве.       У распахнутых дверей оранжереи Уён останавливается, с трудом проглатывая ком в горле — он должен звучать уверено.       Ким Хонджун сидит за столиком в центре сада — единственное черное пятно, чужеродное. Подавляющий мрак среди буйства цветущей зелени, словно сорная трава в райском саду. Сидит спиной и даже не поворачивается, продолжая смотреть куда-то вглубь. Волосы строго убраны в хвост, шляпа лежит на столе, хотя темный кожаный плащ снимать не стал. Уён в домашней рубашке выглядит почти небрежно.       Эта картина слишком сильно похожа на их общее прошлое — цветущие сады поместья Хонджуна, где они собирались всей семьей. Их матери попивали цветочный чай в тонких чашках из фарфора, отцы небрежно обсуждали дела, куря ароматные сигары. И они двое бегали между кустами роз, беззаботные и юные. Уёну нужно всё его мужество, чтобы сделать последний шаг.       — Мне сказали, ты один, — голос словно чужой: громкий ровно настолько чтобы быть услышанным, ровный и безэмоциональный, отрезавший все страхи одним резким звуком.       Уён садится напротив, игнорируя острый взгляд Хонджуна на трость, что он прислоняет к спинке стула. Кладет одну руку небрежно на стол и смотрит прямо в хмурое, серое лицо незнакомца перед собой с откровенным равнодушием. Ничего в нём больше не болит, ничего не отзывается воспоминанием или призрачной тоской. Человек перед ним чужак, враг. Капитан Утопии, который говорит «вешай», говорит «уходи» и дает этой свободе кровавую цену.       Но к своему слабому удивлению, тщательно похороненному внутри, Уён замечает не те эмоции на лице Кима. Тот бегает пристальным, хмурым взглядом по лицу и телу Уёна, словно бы с беспокойством или может быть неприятным удивлением. Уёну почти смешно, что Хонджун мог бы испытывать к нему хоть каплю добрых чувств или беспокойства.       — Ты ранен? — голос удивительно мягкий, такой что мог бы сломить Уёна, если бы этого сундука за спиной уже не было.       Уён приподнимает руку, веля бледному от благоговейного страха слуге поставить сундук на стол. На резной крышке лежит свиток из белоснежной бумаги, брусок красного сургуча и шелковый мешочек с именной печатью.       — Что это, — это даже не вопрос, уже по одному сундуку капитан охотников наверняка понял, что именно в нём лежало. Он такие сундуки на берег отправляет сотнями, а у Уёна сердце мертво только от одного. Он оставляет без внимания все эти бессмысленные, пустые вопросы и разворачивает свиток, веля слуге принести огонь.       — Капитан Ким, — только боги могли бы понять сколько сил ему стоит произнести свой вопрос ровным голосом, и лишь отчуждение в нем не пришлось играть, — где Сонхва?       Висел ли он под палящим солнцем Камала, пошла ли трещинами его кожа — хоть кто-нибудь, хоть у кого-то дрогнуло сердце?       А Хонджун фыркает так, словно у него спросили полную нелепицу. Он качает головой будто не верит, что это всё, что Уён додумался у него спросить. Он ведь всегда таким был? С той самой встречи в малой бальной. Он был точно таким — сидел на тех шелковых подушках — грязь и кровь.       — На корабле. Жив, почти здоров, — Хонджун откидывается на резную спинку стула. Его показная фривольность унижает каждую рану на душе Уёна, унижает ценность жизни Сонхва. И то, как он обводит сундук пустым взглядом, обесценивает каждую каплю пролитой крови. Уён ненавидит его так сильно, что это похоже на боль.       Вопросы, вопросы, вопросы — их так много, что Хонджуну сложно начать с какого-то одного. Чье это сердце? Глупость, он, итак, знает. Кто? Уж точно не лично Уён или… Он смотрит ещё раз: бледное, исхудавшее лицо, будто состоящее из одних костей, трость на спинке стула, спрятанная рука — ранен?       Уён говорит о договоре. О цене свободы Сонхва с шокирующим безразличием, совсем ему не свойственным. Хонджун берет грамотно составленный документ и читает вскользь. На строчке о количестве сердец пустое место. Сколько же жизней стоил всего один Сонхва? Рука, держащая договор все ещё кровоточит, медленно, почти незаметно, но притупленная боль всегда напоминает Хонджуну, что одна жизнь Сонхва стоит всего одну жизнь Хонджуна.       Он откладывает договор и ставит локти на стол. Смотрит на истощенного Уёна долгим, внимательным взглядом. А тот под ним не теряется, тоже склоняется вперёд, повторяя его позу и укладывая заострившийся подбородок на сцепленные кисти исхудавших рук. И нет в его взгляде ничего знакомого.       — Кто? — наконец произносят обветренные губы капитана.       — Разве есть разница? Оно взято по всем правилам.       И Уён сдвигает сундук вперёд, легко проведя кончиками пальцев по резной крышке. Когда он открывал её в прошлый раз его руки были по локоть в крови, даже если он часами мыл их в щелочной воде. И он задыхался от кашля и слез, бил и бил кулаками по своей окровавленной одежде, по своей стенающей груди, но боли не было достаточно.       Сирена, мертвая, лежала у входа в пещеру. Смотрела на Уёна огромными пустыми глазами, белыми как молоко. На мокром лице было не разобрать пряди ли это черных волос прилипли к синеющим щекам, или это чернеющая кровь стекала изо рта и носа.       Сан притащил её ещё живой, оглушенной, но живой. Уён так и сидел в оцепенении на коленях, забыв, что хотел подложить немного веток в костер, что вода в котелке булькала и с шипением проливалась на раскаленные угли. Потому что на первый короткий взгляд сирена была так похожа на Сонхва, что кровь в теле застыла. Её грудь хаотично вздымалась, неестественно проваливались ребра с правой стороны.       — Я сломал их, — сказал Сан глухо, поймав больной взгляд Уёна. Его руки были исцарапаны до крови, будь он человеком, были бы нужны швы. Она боролась, и следы её желания жить были по всему телу Сана — синяки, глубокие царапины от когтей или может от ударов хвоста с острыми плавниками. Но все же именно она лежала здесь, бледная на чернеющих камнях.       Сан тяжело дышал, нависший над принесенной жертвой окровавленным палачом, и смотрел прямо Уёну в глаза. И в его взгляде не было сомнений, в нем не было даже вины, только страшная решимость. Сухие ветки выпали из рук Уёна, просыпались на его колени, а одна в огонь. Уён чувствовал, как поднимался пульс в его горле, как накатывало ужасающее осознание. Сан сделал выбор, тот страшный, мучительный выбор, который Уён ему навязал, малодушно скинул на его плечи. Они молча смотрели друг на друга и понимали так много в этой затянувшейся тишине, в этой раскинувшейся между ними пропасти. Она ширилась между сидевшим у огня человеком и истекающей кровью сиреной.       Сан разомкнул сухие губы: — набери воды.       Уён в слепом оцепенении обернулся на кипящий котелок на костре. Он хотел сделать целебный чай. Они должны были поужинать вдвоем и отправиться дальше. А теперь нужна была холодная морская вода, а эту придется вылить на камни.       — П-постой, — шепот обжигал горло, — Сан…       Уён громко заскулил от ужаса, когда Сан так легко схватил сирену за локти и, как мешок с мясом, толкнул ближе к огню. И в отсвете пламени было отчетливо видно её лицо, её раны. Было видно, что она жива.       — Это то, чего они хотят, так? — тяжелый взгляд, обращенный на потерянного Уёна, смягчился. Сан смотрел на него заломив острые брови от жалости, — мы можем подождать пока она перестанет дышать сама.       Он сказал это, но Уён ясно осознавал, что это не то. Сан говорил какие-то чудовищные вещи, которые не должен был говорить. Подождать? Подождать чего?       — Сан-а, — Уён наконец-то отмер и пополз по камням вперед, ноги его не держали, словно отказывались даже приближаться к сиренам, — Сан-а…       — Это не произойдёт быстро, — продолжил Сан, склоняясь над распростертой сиреной, чтобы послушать булькающее дыхание в груди. Кости пробили легкие, а жабры на суше не могли помочь. Словно почувствовав угрозу, сирена вздрогнула из последних сил, запрокинула голову и из её рта потекла густая кровь. Уён застыл на расстоянии вытянутой руки. Если бы она кричала, он бы сошел с ума. Но она открыла глаза, мутные, ничего не видящие от боли глаза. Сонхва смотрел на него таким же взглядом, прежде чем его тело сломалось. Огонь рисовал на камнях круги из тени и света — ту самую печать смерти, которую не разорвать. Уён почти слышал его голос, кричащий, срывающийся.       Сан был прав — промедление бы не было милосердием. Как они могли хоть что-то назвать милосердным, если сами же и толкнули на смерть?       Медленно Сан обхватил чужой затылок рукой, приподнимая над камнями, прижал мокрую голову к своей груди, будто собирался утешить. Он даже произнес что-то тихо и ласково, но Уён не смог разобрать ни слова.       — Мы можем закончить это быстро, — слова прозвучали для Уёна, как приглашение. Разделить эту участь на двоих.       — Н-но… — но Уён не хотел быть убийцей.       — Тогда просто отвернись, — а потом его руки сжались.       — Сан! — слабо вскрикнул Уён, но было уже поздно.       Хрустнула шея и бульканье в глотке сирены стихло. Уёну казалось это его кости сломали все разом, будто это его горло Сан держал в своих сильных руках. Будто это его настигла смерть, одним слишком быстрым движением. Слишком незначительным, приземленным для свершившегося здесь убийства.       Сан медленно положил тело на землю, и Уён обессиленно осел следом. Трещали угли затухающего костра, сирена смотрела прямо на него, в её пустых глазах мерцало пламя. А потом Сан закрыл её веки.       — Дай мне нож.       Он больше не смотрел на Уёна, завесившись от него мокрыми волосами словно ширмой. О чем бы он сейчас ни думал, Уён не мог допустить, чтобы это продолжалось. Его разум словно не мог осознать, что именно произошло, но он должен был это остановить.       — Нет, — оставшееся расстояние Уён прополз на коленях, сдирая ноги в кровь, — ты больше не будешь этого делать, — шептал он сквозь зубы, хватал острое лицо Сана в горячие, грязные ладони и требовательно, безумно смотрел в покрасневшие глаза.       — Ты не будешь делать этого один.       Сердце Уён извлекал своими руками, захлебываясь кашлем, но не проронив больше ни одной слезы. Это было так трудно, так мучительно долго — Сану все же пришлось помочь раскрыть грудину. В оцепенении Уён смотрел на её органы, затем на белое лицо — острый подбородок в крови, плотно сомкнутые веки. Это казалось сном, тем бредом на мокрой постели — когда перед ним точно так же сидел Сан. Сонхва могла бы ждать эта же участь, если он не сделает, что должно. И Уён, переламывая самого себя, все свои убеждения и помыслы, вырезал мягкое сердце. И после, погружая его в ледяную воду, он видел лишь свое смертельно белое лицо с брызгами крови на щеках — лицо, что больше ему не принадлежало. Он видел Сана, молча смотрящего на свои окровавленные руки. Костер потух.       Но ту ночь они так и провели на расстоянии друг от друга, каждый со своим ужасом наедине. И хотя труп сирены отдали волнам, казалось её бледное тело так и осталось лежать между ними. Истекало в холодном мраке липкой, тяжелой кровью застывшей между их руками стеной.       — Ты должен уйти, — сказал Сан утром, пока Уён лежал в горячке, — к людям. Болезнь убьёт тебя.       Уёну плевать если это сломает его, плевать если он сойдет с ума и больше никогда не сможет поднять головы или взгляда. Только Сан этого не заслуживал. Сонхва не заслужил ничего из этого. Всё это было виной Уёна, его деянием, его кровавым детищем и его карой.       — Мне ничего не нужно, — говорит Хонджун медленно, отодвигая свиток, — Сонхва останется со мной.       — Не останется, — то, как легко это слетает с губ Уёна удивляет Хонджуна. Словно тот предвидел такой ответ, словно ему было глубоко безынтересно, что именно Хонджун мог сказать. Отчужденное равнодушие в его глазах было поистине больно видеть. Хонджун и не ожидал радости, может криков и проклятий, опаляющей ярости и эмоций, живых. Так свойственных Уёну, но он ошибся.       — Живого или мертвого. Всё равно его заберу, — спокойно продолжает Уён, сцепляя руки в замок, — любого.       Сломленного, распятого, не желающего видеть, презирающего или ненавидящего Уёна всем сердцем.       — Даже если ты убьешь его прямо сейчас, разрежешь на сотни кусков и выбросишь в океан — это ничего не изменит. Я не остановлюсь, пока охотники не исчезнут с лица земли все до единого — такова плата за его жизнь.       Уён видит это в чужих глазах: то, как прежде полный превосходства и жалости взгляд меняется. Капитан смотрит на него новыми глазами, и в его позе больше нет того пренебрежения. Уён знает, что при входе в поместье капитан сложил своё оружие, но иногда чтобы убить достаточно и малости.       Хонджун понимает, что не может больше сохранять свой равнодушный вид. Так внезапно он чувствует, что воздуха в этом саду стало слишком мало, только сладкий удушающий запах цветов и земли. Он смотрит на сундук, с которого Уён небрежно откидывает крышку, и видит кровь и плоть. Видит себя в отражении стекла, такого же…такого же, как его отец. Это так смешно. Смешно, что Хонджун так кичился своим праведным желанием удержать Уёна подальше от крови и смертей, был так слепо уверен, что тот слишком слабый и безвольный, чтобы действительно что-то сделать. И он сам же и вложил ему в руки оружие, как тот нож, что дал ему отец. Это он сам толкнул Уёна вниз на колени и сказал: режь. Он действительно сын своего отца.       Вот только они с Уёном никогда не были похожи, и вместо того, чтобы обратить нож на предоставленную жертву, он направил его на того, кто ему его и дал. Это действительно восхищает Хонджуна, если бы так не пугала печать убийства в темных глазах. Он почему-то вспоминает Юнхо, его полное разочарования лицо — ты действительно собрался продолжать?       Собирался ли? Хонджун не знал. Он даже не отправил то письмо гвардейцам, никто не знал, что сирена у них. И он сидел перед ненавидящим его братом, в саду, посаженном некогда его матерью, и не знал, что делать. Впервые за долги-долгие годы чувствовал себя таким потерянным. Это было хуже, чем видеть спину Юнхо, первым сошедшим на берег наплевав на всё. Юнхо, который за попытку убийства, казалось, не был рассержен на Уёна и на каплю, а вот на Хонджуна даже очень. И Минги с собой утащил, словно щенка на привязи.       Вспоминает выражение лица Сонхва этим утром — ошеломленное, удивительно, удивительно прекрасное.       — Так ты… Ким Хонджун?       Хонджун с раздражением следил, как его помощник, мальчишка ещё, ронял одну вещь за другой от страха перед сиреной, сидящей, черт возьми, в цепях. Обнаженной, в синяках и ранах, с этими худыми ногами, на которые даже встать не смогла. Хонджун действительно собирался распустить к черту всю эту компанию никчемных трусов.       И ему действительно пришлось признать, что они идут встретиться с Уёном. Потому что сирена попыталась сопротивляться Чонхо, который вытаскивал его из постели. И если Хонджун собирался вывести Сонхва в город, тот должен был быть одет неприметно, а в сундуках от императора были только броские вещи, подходящие разве что шлюхам из борделей. Нитки из золота и бусы из жемчуга, ни одного клочка ткани. И унижение так явно написанное на лице Сонхва буквально говорило, что даже для существа никогда одежду не носившего, это тоже было чересчур. Пришлось открыть сундук Юнхо, единственного похожего по комплекции.       Хонджун раздумывал о том, где взять не слишком плотный для местной жары плащ, а потому ответил рассеяно, бросив короткий взгляд на пленника.       — Хм? Да. Я — Ким Хонджун.       Сонхва посмотрел на Хонджуна так, словно узнал его.       Увидел его насквозь.       Словно эти черные, ослепленные апатией глаза вдруг прозрели, вышли из своего оцепенения и увидели Хонджуна, всю его развороченную душу разглядели. И это было так ошеломительно больно, что Хонджун на миг потерял способность видеть что-либо кроме его глаз. И в них он видел не капитана Утопии, не сына своего отца, не врага, а самого себя.       — Что же, — произносят сухие губы, а взгляд полон стылой тоски, — с тобой случилось?       Никто и никогда не спрашивал этого.       А он — пленник в кандалах, лишенный своей жизни, ненавидящий Хонджуна ещё секунду назад — спросил. И в его глазах не осталось места для гнева.       Хонджун замер с рубашкой в руках. Сирена на полу, облаченная только в металл на запястьях и лодыжках, в синяках и увечьях, смотрела так, словно это он был пленником, достойным жалости.       — Мне не нужна эта одежда, — тихо сказал Сонхва, опуская ладони к ступням, тонкие пальцы поддели металл, — я не пойду.       Словно это было вопросом выбора.       Так почему не смотря на все усилия исправить содеянное, на все уступки, что Хонджун делал, на все риски — Уён его ненавидел, он буквально желал ему смерти, каждому охотнику. Его команда разваливалась изнутри. Его травил человек, который должен был быть предан. Друзья презирали его за жестокость, ради их же спасения. Что у него вообще осталось в этом разрушенном мире? Только он сам, застарелая ненависть и сирена, что видела его душу насквозь.       — Что если, — Хонджун сам удивлен тем, как сдавлено звучит его голос, — я скажу, что он сам не захотел приходить? Что, если он хочет остаться со мной?       Замешательство Уёна длится всего несколько секунд, прежде чем его рот кривится в отвращении, а глаза сверкают настоящей злобой, наконец прорвавшей эту маску отчуждения.       — После какой по счету пытки он сказал эту чушь?       — Мне и не нужно было, — Хонджун тянет свою маску фальшивой беспечности, жмёт плечами будто каждое из них не весило сейчас как гранитные башни, — что такого ты рассказывал обо мне?       Уён меняется в лице.       — Оказывается, ложь.       — Так уж и всё было ложью, Уён-а? — улыбка и в половину не такая ироничная какой могла бы быть. Это обращение, нежное, слишком сильно похоже на плевок в душу. Уён кривит губы — не от боли.       — Как насчет чувств Сонхва? Как насчет того, что он не хочет тебя видеть? Он не хочет видеть никого. И он останется на Утопии до конца охоты, не потому что я его пытал, а потому что хочет того сам, — продолжает Хонджун с нажимом.       — Не смей говорить о его чувствах, так словно имеешь на это право! — в глазах Уёна кипит ненависть, — Ты убил его мать, ты изувечил его и подвесил. Всё, что ты принес ему, это боль и смерть, а теперь говоришь, что просто следуешь его воле? Ты-то? — он срывается на кашель, грудной и тяжелый, а следующие слова похоже на ядовитое шипение, — больное чудовище, настоящий сын своего трижды проклятого отца. Что именно в твоих извращенных глазах показалось тебе согласием остаться, а? — Уён встает на ноги, смотрит на омерзительного человека перед собой сверху вниз, и эта речь срывается в те изуродованные чувства, что душили его с самой первой минуты их встречи, — лишить конечностей, не значит попросить остаться. Вымученное «да» от существа, которого ты истязал сутками — это не его добрая воля. Открой глаза, капитан. Ты вообще все ещё человек? Что ты вообще понимаешь и видишь?       Он с горькой болью смотрит на ошеломленного этими словами Хонджуна перед собой и толкает к нему сундук, словно подачку бросает. Следом швыряет пергамент и перо.       — Ещё одиннадцать, так? Я убью столько, сколько нужно, своими руками. И, надеюсь, напившись всей этой крови, ты наконец остановишься.       Хонджун потерянно смотрит на пергамент перед собой. Ему нужно несколько секунд, чтобы осознать насколько глубоко ранили его эти слова. Каждое из них пронзило на сквозь, заставив онеметь. Он хочет закричать — возьми свои слова обратно, Чон Уён! Как смеешь ты говорить все это!       Он ведь…даже пришёл сюда сам. И предлагал ему уйти, им обоим. Нужно было только согласиться, но Уён…кто из них был виноват во всем? Кто проложил им дорожку в этот сад, где между ними остается только ненависть?       — Забавно, — хрипло говорит вместо этого Хонджун, подтягивая пергамент к себе и медленно рисуя единицу на пустом месте, — и давно ты считаешь меня чудовищем? А хотя, неважно.       Если бы Уён знал о нём всё, все те жуткие вещи, что он совершил, признанные на чистоту, он бы даже за один стол с Хонджуном не сел. Небрежными росчерками пера он вычеркивает слово за словом из договора, пока наконец не льет растопленный сургуч на бумагу, а после ставит оттиск фамильного кольца:       — Мы в расчете. Через три месяца здесь же. Если его решение изменится, он сойдет на берег.       Кулак прилетает в скулу так внезапно, что Хонджун не сразу успевает среагировать. Боль вспыхивает слишком тускло, не способная пробиться через все те эмоции, что бурлили в голове капитана. Он в удивлении смотрит на тяжело дышащего Уёна, ударившего его, и может только коснуться края разбитой губы. Чертов сопляк — ошарашено думает Хонджун. Он даже не может вернуть такую любезность, потому что Уён выглядит так словно сейчас выплюнет собственные легкие.       — За это спроса не будет, — медленно говорит Хонджун, растирая кровь на кончиках пальцев, — а это, — он быстро достает из кармана плаща свернутый бумажный конверт и бросает его на стол, — передали тебе. Что бы это ни значило.       Уён остается стоять у стола, даже когда Хонджун забирает сундук и выходит прочь. Даже когда слуга отчитывается, что капитан покинул территорию поместья, он все ещё слепо смотрит на развернутый на ладони лист бумаги.       — Приготовьте лошадь, — хрипло бросает он слуге.

*

       Солнце беспощадно слепит глаза, город шумный и живой. На мощенных камнем улицах толпы, и все стекаются в порт, перекрикивая друг друга, перебрасываясь слухами: корабль охотников — огромный и черный фрегат, пришвартовался на рассвете. Поговаривали, что на борту сумасбродный капитан, некромант и целая команда мертвецов. Но вместо страха в голосах зевак лишь любопытство. Городская стража снует между людьми, призывая к порядку.       — Не на что там смотреть! — выкрикивает офицер в белой форме, — расходитесь!       Уён пришпоривает лошадь в сторону городских ворот, прочь от порта и капитана.       Его легкие горят, тело не успевшее набраться сил, кажется слишком слабым и вялым, но ему нужно успеть до того, как корабль отплывёт. Поэтому он сжимает поводья крепче, стискивает зубы сильнее — даже когда в саднящем горле появляется кровавый привкус, он скачет только быстрее.       Через час заканчивается извилистая дорога по побережью. Впереди густой лес и скалистый берег. Именно там в заливе они и условились встретиться в следующий раз. Уён спешивается и привязывает лошадь в тени деревьев, потрепав кобылу по темной гриве.       — Умница, умница девочка. Я вернусь и напою тебя, хорошо?       Уён глотает воду из фляги, горькую от разбавленного в ней лекарства, и, набросив на плечи тяжелую сумку, отправляется в путь.       Идти по подлеску сложно, никаких троп не было — лишь высокая сухая трава, пеньки и ветки под неустойчивыми ногами. Уён шагает тяжело, срываясь в хриплый кашель, но упорно идет вперед, опираясь на деревья вокруг вместо трости.       К тому моменту как солнце над редкими кронами выходит в зенит, он спускается к голубому заливу. Песок тут каменистый, галька крупная и путает ноги. Задыхаясь, Уён добредает до плещущих волн, и без сил опускается на колени. Прохладные волны легко смывают кровь с его ладоней.       Сердце Уёна тяжело бьется в груди. Он оглядывает далекие волны и горизонт в ожидании. Прижимает руку к мокрым губам, кашляя и кашляя, кажется собираясь снова выплюнуть свои несчастные легкие.       Сан выныривает у самого берега через слишком долгое время. И ему нужно несколько томительных мгновений, чтобы с очередной волной оказаться на берегу.       — Сан-а, — Уён с облегчением оглядывает всю его фигуру, но не видит ран, даже порезы на руках затянулись бледными полосками. В жесте отчаяния он подается вперед и роняет голову на холодное плечо.       Сан легко касается горячих плеч, поддерживая ослабшее тело. Слишком несмело. Он едва ли касается волос Уёна поцелуем.       — Что кха-кха это значит? — Уён тянет к самому его острому лицу смятую бумагу, где расплывались от капель воды чернила. Всего один символ был выведен в центре листа. Глаза Сана слегка расширяются. Он аккуратно забирает из рук Уёна короткое послание.       — Где ты это взял, — тихо спрашивает он, и Уён почти паникует от того, как много всего может прочесть в этом отяжелевшем взгляде. Он приподнимает голову, но продолжает удерживать сирену за пояс, потому что Сан берет бумагу двумя руками.       — Сонхва передал это, — хрипло отвечает Уён, — так, что это?       — Было что-то ещё? — Сан легко проводит кончиками пальцев по символу, беспощадно стекающему по листу черными кляксами.       — Слезы, две, — Уён с трудом проговаривает эти слова, всей душой чувствуя, что ничего из всего того, что Сан сейчас скажет, ему не понравится, а потому частит дальше, — слезы это ведь дар, так? Если сирена кого-то очень любит, то несмотря на боль от дыхания на поверхности дарит слезу, — заученное как по учебнику, — мы спасем его, так?       Сан легко опускает руку с письмом в воду, позволяя тонкой бумаге размокнуть до конца. Он смотрит на дрожащего от эмоций Уёна темными глазами, полными жалости и любви. Его рука легко касается красной щеки Уёна, гладит мягко и утешительно.       — Он любит нас, — медленно произносит Сан, и Уён морщится от подкатывающих к горлу рыданий.       — Мы спасем его, так? — и в его голосе не осталось прежней уверенности, только дрожь и страх. Сан тянет его к себе, обнимает так словно прощается навсегда. Его губы прижимаются к виску даже не пытающегося вырываться из хватки Уёна.       — Это значит смерть, — сожалея о каждом произнесено слове, говорит Сан в его волосы и прикрывает веки. Уён вцепляется в его плечи руками, всхлипывая от ужаса, когда хватка становится только крепче.       — Смерть всем душам.