Моё море

      — Что такое душа?       Хонджуну десять. Гамак на нижней палубе слишком большой, но уютный. Ему нравится в нём спать, как настоящему моряку. Обняв прохудившуюся подушку, он смотрит на Гоына — дядюшку, что курит трубку в соседнем гамаке. Густой табачный дым поднимается к низкому потолку, вспыхивает и гаснет огонек в темноте трюма.       — Вот как хорошо ты слушал проповеди, а?       Хонджун слегка краснеет щеками. В церкви было скучно, так что он рисовал припрятанным угольным карандашом прямо на страницах божьего слова, пока матушка не видела.       — Куда уходит душа сирен?       Гоын отнимает трубку ото рта и внимательно смотрит на мальчика в гамаке.       — У них её нет.       — Но пастор сказал, что душа есть у всех живых существ, — единственное, что он запомнил. Для него душа была добром, а сирены добрыми не были, но душа, выходит, у них все же была, раз они были живы?       — Горит в аду.       Хонджун вздыхает в суеверном страхе. Гамак со скрипом покачивается в темноте.       — Когда они умрут. А пока живы, где она хранится?       — В их сердцах.       — А наша? — Хонджун с любопытством прислушивается к стуку в своей груди.       — Тоже в сердце. Спи уже, маленький капитан.       — Поэтому сердце нужно целиком, вынуть аккуратно? Чтобы не повредить душу?       — Именно.       — Завтра я постараюсь не повредить ни одной души.       — Уж постарайся, — смеется Гоын, выпуская очередное колечко дыма.

*

             Всё идёт наперекосяк сразу же.       Сначала это мальчишка посыльный, которого он ещё днём отправил в поместье к Уёну, но тот стоит у факела, освещающего подъемный трап, и протягивает конверт обратно. Запечатанный.       — Господин покинул поместье ещё утром, сказав, что не вернётся, — отчитывается дрожащим от волнения голосом мальчуган, смотрит испуганно большими глазами из-под козырька большой шляпы.       Хонджун нехотя забирает конверт и долго смотрит на чернильное имя в свете пламени — Чон Уёну. Писал быстро и размашисто, на пожелтевшей бумаге остались неаккуратные чёрные брызги.       — Господин? — мальчишка дёргает за рукав влажной рубашки, и Хонджун заторможенно подаёт ему серебряную монетку за работу.       — Иди, уже поздно.       Он не прочитал.       Хонджун тяжело поднимает голову и рассеянно встречается взглядом с Сонхва. Тот сидит верхом на лошади с видимым напряжением в поднятых плечах. В тонких пальцах зажаты жесткие поводья, в которые он вцепился от страха упасть. На мокрых плечах плащ Хонджуна, что сбился влажным комком на животе, закрывая запястья. Он так сильно похож на человека сейчас, обычного болезненного человека. Уставшего от долгого пути и смотрящего на недосягаемый океан застывшим взглядом. У Хонджуна перехватывает дыхание, ощутимо спирает в груди, когда ночной теплый ветер треплет тёмные волосы, вьющиеся от влаги. Красивое видение, фальшивая кукла набитая магией. Сонхва не человек, повторяет он сам себе, никогда им не был. Будь его волосы длины, как раньше, а вместо ног хвост — счёл бы Хонджун его не столь красивым? Нет. Он просто не стал бы даже смотреть. Это всегда было просто: если не хочешь сойти с ума — не смотри. Если не хочешь умереть — делай. Но сейчас, последний год точнее, никто не угрожал ему смертью. Пустые комнаты поместья душили, беззаботные, богатеющие на его горбу родственники вызывали лишь тошноту и отвращение. Веселящиеся толпы, танцующие вокруг тотемов с мертвыми сиренами, будили только глухую, жалящую ярость. Но он продолжал. Инерция или привычка, но он просто не понимал, как по-другому. Кроме охоты и ненависти не было ничего.       — А теперь?       Появился страх. Холодное ощущение грядущего одиночества и, возможно, заточения добровольного, едва всё это закончится. Ни охоты, ни врагов, ни друзей. Только он и старое кладбище, забитое костями также плотно как его воспоминания.       На губах Сонхва застывает взволнованный вопрос.       А теперь Хонджун хотел…       — А вот и наш пленник, надо же! — громкий голос разрезает короткое затишье повисшее между ними, когда ответы не успели быть прочитаны в глазах другого, — и без кандалов!       Ким Гоын вальяжно стоит на палубе, подсвечивая трап масляным фонарем. На его веселом лице играет оранжевое пламя, углубляя жесткие черты. В глазах вызов — вечный вызов, который как гарпун с нанизанным на его крючья беспомощным капитаном. Хонджун стискивает письмо в кулаке, сминая имя. Его руки дрожат от невыносимого желания убить прямо сейчас, выхватить ружьё у караульного и продырявить уродливую голову, и плевать, что будет дальше.       — Зато с раздавленным горлом, — фыркает Минги нарочито громко, и глумливо сдергивает с Сонхва плащ, где прячутся скованные запястья, рывок настолько неожиданный, что Сонхва покачивается в седле, едва не свалившись набок, — оу, и с кандалами! Боцман Ким, да вам бы зрение проверить, может быть служба уже вам не по здоровью!       Юнхо тихо облегченно выдыхает, мысленно благодаря свою предусмотрительность, и аккуратно кладёт руку на каменное плечо Хонджуна.       — Давай поднимемся, — шепчет тихо, но Хонджун слышит. Смаргивает ярость, пряча глубоко внутри. До островов этот ублюдок не доплывет. Хонджун его прикончит, едва суша за горизонтом скроется.       Хонджун идёт вперёд нарочито покачиваясь — он не настолько слаб, как хочет показать. Юнхо понятливо поддерживает под жесткий локоть, небрежно и легко бросая что-то про излишние возлияния. За спиной звенят цепи — Минги снял сирену с лошади.       — Капитан, — приветствует Гоын, улыбаясь широко и услужливо подсвечивая путь, когда Хонджун шествует мимо. Много лет назад, он так же встречал маленького Хонджуна, впервые взошедшего на отцовский корабль. Но никогда путь, что он указывал, не вёл к свету. Всегда во мрак, так глубоко во мрак, что даже вырвавшись на солнце, ты сам — удушливая темнота.       Гоын ловко преграждает путь следующему за капитаном Минги, приподнимая фонарь так, чтобы было видно темно-фиолетовые синяки на тонком горле сирены. Но Сонхва совершенно не смотрит на человека, вперив мутный взгляд в пустоту.       — Красавец, — глумливо бросает Гоын, коротко смотря Минги в глаза, — выглядит как человек, а мозги рыбьи. Говори, не говори, а Бог хорошенько повеселился, создавая это.       Минги сцепляет зубы крепче, и, когда желтоватые пальцы тянутся к лицу безучастной сирены, быстро и легко уворачивается от загребущих рук.       — Он любит кусаться, — с улыбкой предупреждает Сон и шагает дальше.       — И вы капитан, хорошо повеселитесь, — бросает громче и веселее Гоын в спину Хонджуна, которого Юнхо почти довёл до каюты.       — Ублюдок, — еле слышно шипит Минги, и в этот момент сирена в его руках неистовым рывком отбрасывает голову назад, — угх, Хонджун!

*

      Сонхва слушает своё сердце — частые удары по ребрам похожи на ливень на поверхности воды. И каждый удар приводит его во всё большее отчаяние. Ким Хонджун — смерть. Кровь его черна в лунном свете. Слова о том, что Сонхва мог бы жить, что Хонджун предлагает ему жизнь, после всего — самые болезненные. Всё пережитое наотмашь бьёт по мягкому сердцу, причиняя так много боли, отбирая всю с трудом собранную решимость. Сонхва опускает руки, потеря застывает в его горле колючим камнем. Он словно снова там, в чудовищном шторме, построившем ловушки из перекрестных волн. Снова тот ребёнок, оглушенный раскатами грома и ослеплённый вспышками молний. Всё, что ему было дорого, шторм унёс далеко-далеко. Он один, опять. Застывший и растерянный. Что ему делать? Во что ему верить? Во всём этом мире не осталось ничего, на что он мог бы опереться. В себе ничего не осталось. Его омут полон до краёв. Его ненависть черна и…мягка, не способна поддержать его. Он смотрит в глаза капитана — живые и болезненные, такие же потерянные, ищущие хоть что-то, за что можно зацепиться, удержаться на крепчающем ветру. Но почему, почему он ищет опору в том, кого сам же и разрушил?       Подниматься на корабль было мучительно, его разум не мог смириться с этим — океан оставался позади, а он безропотно позволял нести себя в плен, в ту тесную каюту с гарпуном на стене. Это ощущалось как нырок в разлом на дне — туда, куда не проникает и капли солнца, где только мрак и чёрное удушье. Что за нелепость судьбы, он никогда не стремился умереть, но именно сейчас это и делал — приближался к своей кончине. И он хочет закричать в удаляющуюся спину капитана — отпусти меня! Оставь меня!       Будто обещание позволить себя убить могло быть правдой, а не очередной бессмысленной ложью из любопытства.       В груди растёт болезненное давление. И с каждым шагом по тёмной палубе, с каждым исчезающем метром до каюты с цветными витражами оно всё сильнее распирает его горло болезненным комом. Оно заполняет его разум звенящей на одной ноте пустотой, визгливой, вытесняющей все мысли. Он ничего не знает. Ничего не хочет, кроме как рвать собственную грудь, пока это мучительное давление не исчезнет. Как ему бороться со всем, что грозится разорвать его изнутри? Оно уже сломало его кости, раздробило позвоночник — он может только висеть в чужих руках обессиленным телом.       — Ты не можешь бояться, ты не можешь сдаться вот так, — он молит самого себя, но мольба крошится и осыпается от этого невыносимого звона в его ушах.       Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю — тяжкими ударами сердца.       Ему так больно, так беспомощно страшно и потеряно. Ему нужен хоть кто-нибудь, кто сможет остановить эту барабанную дробь сердца, качающего на износ. Ему кажется, что он умирает. Прямо сейчас, пока охотники бродят вокруг него с фонарем, умирает так болезненно, что не может даже кричать вслух. Его сердце готово разорваться.       Он дрожит в руках человека, с трудом удерживая вопль в горле — он хочет раздробить свою набитую страхом голову. Уйти во мрак, даже если это значит сдаться и умереть. Он не может выносить этого.       Но он всё ещё отчаянно пытается собрать свою решимость воедино, запрокидывает голову, так сильно кружащуюся, словно его тянет в водоворот, и видит те самые гигантские, острые мачты корабля, где все сирены находят смерть. Его мать умерла на таком корабле. И она кричала и кричала. Может быть, это даже были те же люди, с которыми он только что разделил пищу. Даже если горло болит, он не может этого почувствовать, потом что ощущение приближающейся смерти набивает его тело камнями. Широко распахиваются губы, пытаясь поймать хоть немного воздуха, которого нет. Его горло плотно забито горьким отчаянием.       — А! — жалко вырывается глухой звук. Он пытается дышать, снова и снова распахивая жабры, но крика нет. Нет воды, нет воздуха. Только звон и стук обезумевшего сердца в груди, что вот-вот разорвётся. Мачты исчезают из поля зрения, размываются во мраке. Взгляд шарит в этой тьме пытаясь найти хоть что-то, что поможет Сонхва дышать. Поможет ему не умереть здесь.       Но вокруг только мрак.

*

      Хонджун швыряет первый попавшийся под руку предмет в стену, едва переступает порог.       — Мать твою, — ругается капитан, рывками срывая с себя пояс с оружием, а следом и мокрую рубашку дёргает, едва не порвав, — запомни мои слова, Юнхо, это засранец выскочит посреди океана, как чёрт из табакерки! И всё испортит!       — Хонджун! — Минги вваливается в каюту с грохотом. Сирена в его руках выгибается, застывает наизлом, но не кричит и не издаёт ни звука. И судя по тому, как топорщится на рёбрах прилипшая к телу рубашка, и беззвучно распахнуты бледные губы, не дышит.       Юнхо не первый раз видит такие приступы, уже наученный опытом, когда Минги точно также без видимых причин задыхался — давно, когда Утопия была лишь чертежами.       — Сонхва, слышишь меня? — он пытается поймать взгляд Сонхва, но тот крепко зажмурил веки, начиная часто хватать воздух губами, — дыши через нос.       То, как широко Сонхва распахнул жабры, должно быть причиняло много боли, и никак не могло помочь дышать на суше, но видимо страх был так силён, что он даже не понимал, где находится.       — Посади его сюда, — Хонджун рывком выдвигает стул, и Минги почти сбрасывает сирену на него, игнорируя быстрый, полный осуждения взгляд Юнхо на подобную грубость. Чон торопливо просит принести воды, присаживаясь перед сиреной, чтобы попытаться заглянуть в серое от удушья лицо.       Хонджун придерживает Сонхва за дергающиеся плечи, не позволяя свалиться вниз со стула, но это удивительно сложно, потому что его гнёт в спине вниз с нечеловеческой силой. Скрюченные пальцы царапают грудь с видимой силой, и он быстро, поверхностно дышит.       — Это пройдёт само, — говорит Юнхо, поймав напряженный взгляд капитана, — ты ничем не поможешь.       Возможно, лучшим решение было бы унести Сонхва в трюм к воде.       — Ну-ка, дыши, — Хонджун резко обхватывает побелевшее лицо сирены ладонями, заставляя посмотреть на себя, — Сонхва!       Сирена вздрагивает словно от удара, но послушно смотрит в его глаза мутным взглядом. По бледным щекам стекают крупные слёзы.       — Н-е могу. Ды.шать, — хрипит он, стискивая спёртое горло руками.       — Прекрати, — морщится Хонджун, — ты вдыхаешь слишком часто, медленнее. Спокойнее.       Хонджун понятия не имеет, что именно делает, но он показательно глубоко вдыхает, не отпуская взгляда Сонхва.       — Ещё медленнее, здесь достаточно воздуха.       Юнхо распахивает форточки окна и шире приоткрывает двери, позволяя ночному бризу ворваться в каюту прохладным сквозняком. Минги возвращается с полным ведром морской воды, но так и держит его в руках. Он не знает почему, но вид того, как Хонджун склонился над сидящим Сонхва, обнимая его лицо руками, и как тот смотрел на него — как на свою последнюю надежду, вызывает в нём безотчетное беспокойство.       — Оставьте воду и идите, — Хонджун не смотрит на них, когда отрывисто выдаёт команды, — караульных сменить. Пусть Минхо не выпускает Гоына из поля зрения ни на минуту.       — Да, капитан, — Юнхо выходит вслед за задумчивым Минги.       Медленно дрожь в теле сирены стихает, он обессиленно обмякает на спинке стула, дыша в унисон с капитаном. Медленно и глубоко.       — Что тебя так напугало? — Хонджун медленно отнимает руки от чужих мокрых щёк, распрямляясь в уставшей спине.       Сонхва не отвечает, только поджимает белые губы сильнее, отводя глаза на закрытые двери. Всё.       — О, теперь ты со мной не говоришь? — Хонджун хмыкает и вынимает из кармана ключи от кандалов, — но твоё дело. Я не буду тебя заковывать, но сплю я очень чутко, не советую пытаться снова меня убить. Я хочу, чтобы ты хорошо себя вёл до тех пор, пока я не закончу с тем ублюдком.       Хонджун снимает кандалы и откладывает их на заваленный бумагами стол. Кипа отчётов, которые ему нужно просмотреть до отплытия.       — Я не буду, — тихо произносит Сонхва, медленно растирая запястья, его голова так сильно болит, что всё силы уходят на то, чтобы просто удержать глаза открытыми, — пытаться тебя убить.       — Не только меня. Никого на корабле, — голос капитана звучит приглушенно. Словно он стоит по другую сторону водной глади. И хотя ощущение неминуемой гибели схлынуло, осадок все ещё сидел внутри. Что вообще это было? Что за выверты его ставшего наполовину человеческим тела?       — Этого я не буду обещать.       Хонджун смеётся, опираясь бедрами на край стола. Он видит, как тяжело опускаются опухшие веки Сонхва, как сутулятся худые плечи. Тот кажется готов отключиться в любой момент, и Хонджун был бы не прочь, будь это так.       — Мне придётся запереть тебя в трюме в таком случае. Помнишь его?       — Нет, — он помнит лишь мутный свет фонаря, который нёс Уён.       — Тогда вспомнишь. Там нет ни солнца, ни окон. Темнота и вода, всё как вы сирены любите.       — Откуда тебе знать, что мы любим, — Сонхва смотрит на него с ощутимой ненавистью, вскипающей в его груди, как огонь человеческих костров, — что вы, охотники, вообще о нас знаете?       — Как убивать, — брови Кима дергаются к переносице.       — Убей меня, — Сонхва снова смотрит на руку капитана, без повязки и в засохших пятнах крови. Он и на миг не сомневается какой ответ получит.       — Нет, — в голосе человека звучит металл, — нет, я собираюсь вручить тебя Уёну.       — Думаешь, — Сонхва его действительно жаль, — он простит тебя тогда?       Слова застревают в горле Хонджуна острым комом. Капитан на секунду прикрывает веки, потирая ноющую переносицу пальцами. Откуда бы Сонхва знать, что он чувствовал от слов Уёна? Был ли он настолько очевиден, когда заставил его петь?       — Ты странный человек, — продолжает Сонхва, если Хонджун ждал от него слов, он их произнесёт, — как Уён, но другой. Он увидел в нас что-то большее, чем способ заработать золото, чем кусок мяса. Что ты видишь во мне, капитан? Тебе нравится мучить меня?       — Я не мучаю, — Хонджун резко склоняется вперёд, впиваясь злым взглядом в лицо сирены, — мучения? Будь это так, ты давным-давно висел бы в трюме, закованный и с кляпом во рту, и не со всеми конечностями. Я бы выжал из тебя все слёзы до единой, или подвесил на палубе под солнечные лучи или отдал команде поразвлечься. Но ты здесь.       Сонхва улыбается ему с откровенной жалостью, как неразумному детёнышу, решившему поиграть в косяке ядовитых медуз.       — Я здесь. Из-за тебя. И многие сирены до меня были, им ты говорил то же самое? Что это ещё не мучения, всегда есть с чем сравнить, да? Что я говорю, — он смеется ему в лицо, — к чему оправдания перед добычей. Ты не жалел их. У них не было человеческих ног, они не знали твоего языка, а значит…       — Замолчи.       —…не были достойны жизни. Моя мать тоже была здесь, так? Я помню, как она кричала, — Сонхва захлебывается словами, но швыряет каждое в белеющее лицо капитана. И он видит, как тьма поднимается в его глазах, но не замолкает, — но она не знала Уёна, какая жалость. Может тогда её бы не убили, а? Капитан? Отвели бы поплавать? Я — добыча. Не важно, что ты получишь взамен, золото или прощение. Зачем оно тебе?       — Заткнись! — шипит Хонджун, грубо хватая его за воротник рубашки, — ты ничего не знаешь.       — Так скажи, — Сонхва обхватывает горячее запястье человека дрожащей рукой, их носы почти соприкасаются, — что именно поможет мне понять охотника? Каких твоих слов будет достаточно, чтобы смириться? Поверить, что всё, что ты сделал и делаешь сейчас, имело смысл? Потому что для меня его нет. Я не нахожу и капли желания помогать тебе свершить своё очередное убийство, даже если после ты великодушно позволишь мне попробовать убить тебя самого, себя самого. И я не хочу, чтобы Уён тебя простил. Потому что если это причиняет тебе боль, то я рад. Ведь мне, капитан, больно. Каждую секунду мне больно. Из-за тебя.       Сонхва знает, что, что бы он ни сказал, человек вроде капитана охотников никогда этого не поймёт. В этих глазах он наверняка выглядит жалким, пока говорит всё это, и капитан лишь рассмеётся в лицо: сирене больно, как удивительно. Охотники упиваются болью и слабостью.       На миг, там на пляже, ему показалось, что Ким Хонджун — другой. Но было ли это лишь потому, что сейчас и сам Сонхва меньше всего был похож на себя? Карикатура человека.       Капитан и правда смеётся. Сначала дрожат его плечи, а следом и всё тело, когда он срывается в откровенный хохот, но только его глаза вовсе не веселы. И Сонхва не хочет слышать этого смеха, трюм был бы предпочтительнее.       — Ох, дьявол, ты и правда, — Хонджун с трудом переводит дыхание, — и правда нечто. Ты прав. Слова ничего не исправят, так что я не вижу смысла говорить.       Он всё ещё невесело посмеивается, когда отходит от стола, чтобы стащить со своей постели одеяло и покрывало, один черт, никогда ими не пользовался, и одну подушку. Импровизированное ложе для своего пленника он устраивает в углу каюты, скинув туда же сухие вещи, купленные Юнхо, и едва поджимает губы.       — Он не будет лежать на полу как собака, пока вы! — чёртов Уён. У Хонджуна совесть в муках умерла, а вот в той оранжерее словно снова воскресла.       Сонхва же устало исподтишка наблюдает, как капитан устраивает ему постель, и неловко пытается сползти на пол. Ноги слушаются кошмарно, подворачиваются холодеющие ступни, которые он пытается подвинуть дальше под стол. Стул опасно качается от его тяжелых движений, но в последнюю секунду капитан успевает удержать его за спинку, и подхватить Сонхва под живот.       — Просто подожди, — бросает Хонджун сухо и перехватывает его под грудью, чтобы стащить со стула, — ноги совсем не слушаются?       — Нет, — Сонхва крепко держится за его плечи, но Хонджун явно не настроен снова носить его на руках, так что просто волочит к импровизированному ложу, обхватив подмышки.       Сонхва горько фыркает от воспоминаний: когда они были детьми, Уён таскал его похожим образом, иногда брался за хвост, пока чешуя не загрубела окончательно, и возил по песку, как большую рыбёшку.       Хонджун на его смех ничего не говорит. Для него это всё равно что ожившее воспоминание: тела, тела, тела, которые он стаскивал к краю и сбрасывал в океан. Разорванные снарядами, разрезанные его же руками. Кровавые и холодные деяния, которые оправдать невозможно, когда Сонхва в его руках смеётся.       Сонхва осторожно укладывается на расстеленном одеяле, аккуратно устроив пострадавшую шею на подушке, и неловко заворачивается в тонкое покрывало.       — Надо было снять мокрую одежду, — Хонджун с сомнением смотрит, как он вяло ворочается, — чтобы согреться быстрее. Вот же сухая одежда.       Сонхва смотрит на капитана усталым взглядом, но не делает и движения в сторону предложенного. У него нет сил на это.       — Сядь ровно, — Хонджун вздыхает и тянется за сухими брюками, — наденешь сухое. Не хватало ещё от горячки тебя лечить.       Веки Сонхва дрожат, когда они встречаются взглядами.       — К чёрту, — вздыхает Хонджун, оставляя его в покое.       Он закрывает дверь на массивную щеколду и тушит огонь в фонаре. В темноте присутствие сирены ощущается ещё острее. Дыхание у него громкое, немного хриплое — но Хонджун не знает, особенность ли это всех сирен, или предвестник болезни. Он думает о том, что не сможет поспать и сегодня, опять, но едва гудящая голова касается подушки, как всё вокруг исчезает в одно мгновение.       Во сне он видит воду. Красный, густой как смола океан, в котором он тонет и не может выбраться, не пытается даже. Уходит ко дну в безмятежном смирении, ожидании вечного покоя. Ниже и ниже, а костяные руки со дна, впервые не тянут его, а ловят. Просыпается Хонджун резко. Ещё миг назад он крепко спал, утонув лицом в подушке, но в следующий уже распахнул глаза, насторожённо прислушиваясь к причине своего внезапного пробуждения. Медленно приподнявшись на ватных руках, он оглядывает каюту напряженным взглядом — в ранних серых сумерках проглядывают размытые очертания чёрных предметов, в дальнем углу на полу, дрожа и стеная, сидел человек.       — Угх, — всхлипывает тихо, качаясь как сломанный маятник, криво и шатко.       — Сонхва? — хрипло зовёт Хонджун, окончательно садясь на постели, — кошмары?       Его тело непривычно вялое и тяжелое. Он с трудом трёт глаза запястьем.       Сонхва вскидывает мокрые от слёз глаза, сжимаясь в плечах сильнее. Хонджун его враг, но он единственный, кто мог бы сейчас…сделать хоть что-то.       — Мне… — задыхается Сонхва, откидывая голову назад, — больно. Так больно.       Хонджуну должно быть всё равно, но он почему-то спешно поднимается с постели и оказывается рядом. Тяжело опадает на колени, всматриваясь хмурым, заспанным взглядом в искаженное мукой лицо. Серый мрак ни черта не помогает, но Хонджун чувствует сладковатый, железный запах.       — Где? — Ёсан говорил, что возможно боли так и не пройдут, потому что сколько бы магии он ни вложил в это тело, оно всегда будет стремиться вернуться в своё изначальное состояние, — ноги?       Только теперь он замечает кровь на тонком покрывале, огромное бордовое пятно, расплывающееся по груди и коленям. В глазах Сонхва мольба. Хонджун знает, что там. Проскальзывает быстрая мысль, что этого не может быть, что это похоже на очередной сон, но Сонхва стонет, и он всё равно срывает покрывало, холодея изнутри. Грудь Сонхва вскрыта от горла до самого паха — кровавые внутренности разложены скользкими кольцами на его бедрах и коленях. Между петлями кишечника он видит мелкие соцветия голубой гортензии.       — А теперь?! — вопль режет уши как кинжал. Жесткие пальцы пихают в грудь с чудовищной силой, рвут когтями кожу в ответ на свои страдания. Хонджун рушится на спину с немым криком, в ужасе смотря в кровавые глаза сирены, что нависает над ним огромным, покрытым черной кровью телом.       — Это сон! — вопит его разум, но тело больше не слушается, окаменев.       Длинные волосы закрывают их двоих в кокон, где только боль и смерть. Густая кровь из распахнутого в крике рта, заливает лицо Хонджуна вязким потоком, просачивается между его губ жирной горечью. Он хочет вскинуть руки, чтобы защититься, но не может пошевелить и пальцем.       Губы Сонхва смыкаются, медленно-медленно тянутся в жуткий оскал, сочащийся кровью.       — Не спи, капитан, — его зубы плотно сомкнуты, но слова льются в уши Хонджуна лихорадочным шепотом из десятков голосов: женских, мужских, детских, плачущих и смеющихся. Шипящих, кричащих и стонущих.       Сонхва упирается ледяными руками ему в грудь, и ногти легко проходят кожу и мышцы насквозь, чтобы вцепиться пальцами в рёбра ломающей хваткой. В глухой тишине Хонджун силится кричать, но его горло немо, только вздуваются вены на горле от бесполезного усилия. А потом его ребра с хрустом ломаются, и крик разрывает его связки. Сонхва начинает двигаться. Медленно покачивается на бедрах сходящего с ума, кричащего от ужаса Хонджуна, и смеётся, смеётся, смеётся.       С глухим вскриком Хонджун распахивает мокрые глаза. Дыхание сбито, ледяной пот заливает лицо. С ужасом, густым, первобытным страхом он касается своих щёк, утирая слёзы. Почему он…почему он вообще плакал? Хонджун тяжело дышит, одним рывком поднимаясь с постели, слишком резко. Его ведёт от головокружения, но он вцепляется в постель мокрой рукой для устойчивости, и быстро находит плывущим взглядом сирену в темном углу. Облегченный выдох отнимает все его силы. Сонхва мирно спит, завернувшись в простыню до самого подбородка, и на ней нет и капли крови. Луна всё ещё ярко светила в окно.       Хонджун падает обратно на мокрые подушки, пытаясь совладать с дыханием. На щеках высыхают слёзы ужаса, такие незнакомые, он забыл какого это — бояться настолько сильно. Его руки до сих пор дрожали. Но ужас быстро сменяется растерянным смехом над самим собой.       Заснуть снова получается на удивление легко.

*

      — Мда, был бы ты учеником в нашей Академии, я бы тебя ненавидел, — хмыкает Уён, помешивая свою рисовую похлёбку на костре, — какой ты прилежный и старательный ученик, аж тошно.       Сонхва отрывается от своих кривых, но старательных записей в книжке с чистыми листами, которую Уён ему подарил, вопросительно выгибая брови.       — ТошнО? Прижленый?       — Академии? — Сан приподнимает голову со смешком рассматривая Уёна, снова взявшегося дразнить Сонхва. А были славные времена, когда Уён его побаивался и лишний раз не трогал. Но теперь у Сонхва толстая коса за плечом, перо, пальцы в чернилах и ворох подколок. Но из них двоих, он и правда был намного старательнее Сана, который Уёна понимал с полувзгляда или полутона без всех этих бесчисленных человеческих слов.       — Забудь, вы оба безнадежны, — отмахивается Уён ложкой, и капля горячей каши падает Сонхва на руку.       — Что такое любовь? — Сонхва слизывает каплю, и тут же заполошно машет себе на губы, — очень остро.       — Любовь — это заткнуться и есть, что дают, — ласково просвещает Уён, демонстративно отхлёбывая полную ложку своего обеда и причмокивая, — вкуснятина. Сан-а, на попробуй.       — Я тебя не люблю, — соглашается Сонхва, едва морщась от одного вида на то, как много еды Уён набрал для Сана, — остро, Сан-и? — спрашивает с явным сочувствием.       Сан, с очевидным трудом проглотивший кашу, покрывается потом, но улыбается.       — Остро, но вкусно.       Сонхва запутавшись в человеческих словах, переходит на привычный, бросая Сану, что он та ещё рыба-прилипала. Всё, что бросал ему Уён — всё на веру брал.       — Видишь? — Уён прижимается к щеке Сана своей, чтобы тщательно потереться, — любить кого-то значит дорожить его жизнью больше, чем своей. Переживать о нём — хорошо ли питается, как он доплыл до дома, не нашёл ли себе симпатичную русалочку потанцевать.       — Уён-а, я нет, точно нет! — жалобно тянет Сан, чем вызывает довольный смех Уёна.       — Да-да, пошли покушаем мою вкусную еду.