солнце

солнце больно жгло. поднимешь взгляд — оно ведь одно. невероятно одиноко, исключительно прекрасно. все, что мало, сравнимо с великим, и я принимаю эти ожоги неосознанно. пока мои сумбурные мысли бурлят, я не чувствую едкой боли. все, что мало… человек. случайное порождение бесконечного хаоса, объявившее свое общество, своих идолов и слуг.

я продолжаю сидеть, подминаю свой плащ удобнее. просеиваю меж пальцев раскаленный пляжный песок и думаю о якобы великом, и все мои мысли вдруг кажутся мне слишком напыщенными, слишком ненастоящими… или это кажусь себе я как источник? отвращение? зависть? снова все обращается в безобразную кашу.

мне тоже хотелось бы быть всеобщим светилом.

талантливые люди очевидно светят ярче. ране человечество преклонялось солнцу.

я поднимаю свою бледную ладонь, прикрывая ей облик и дымкой отдающий свет палящего светила. смыкаю пальцы, размыкаю их вновь, пока незримое облако тепла нежно, но настойчиво обволакивает мои кисти.

мне тоже хотелось бы быть главным героем, хаджиме.

. . .

я вновь роняю несуразный бред, сам уже не помню, что; будто печатая на клавиатуре без букв, я просто стараюсь делать собранный вид и держаться на плаву. ты одариваешь меня непонимающим взором, отвечаешь будто на неведомом мне языке. я упираюсь в тебя взглядом — я не могу слушать и понимать твой язык, пока читаю твои черты, хината-кун. знаешь, вчитываюсь в них с шелковым упоением. ты — божественная нега, будто бархат, томная и сладкая краса. твой голос словно песня, только сильнее кружит меня в этом повальном танце очарования. извини, я не хочу понимать, что ты бормочешь себе под нос. ты и есть мой свет, хаджиме. и тебе лучше держаться порознь с моими беспорядочными мыслями. я не сразу замечаю, как…

почему ты замер? чего ради ты так сверлишь меня взглядом?

— пошли, — ты крепко хватаешь мое запястье и, едва задерживаясь, сразу разворачиваешься и тянешь меня за собой — я помню, где была вата. — а я, я вижу в твоих движениях этот миг сомнения и неуверенности… погоди пожалуйста, какая вата? я инстинктивно облизываю свои пересохшие губы и чувствую настойчивый металлический привкус — кровь медленно стекала из моего носа.

солнце напекло.

. . .

ты уверенно открываешь дверцу медицинского холодильника и усердно ищешь там что-то, бурча под нос. я с намоченным перекисью клубком ваты в носу внимаю каждому твоему действию.

события этого дня ощущаются очень сумбурно: я пытаюсь собрать все в единую картинку, но будто все время подбираю неверные части огромного конструктора. и я до боли в руках сжимаю эти части вместе, пока они не начинают деформироваться, пока не начинают хрустеть от давления и оставлять на моих руках глубокие следы - это для меня единственно верный знак того, что я ошибаюсь вновь. все очень путано, я снова ощущаю себя отвратительно, я снова заблудился в трех соснах. сегодня я совсем плох.

задумчиво облокачиваюсь на спинку хлипкого стула — он жалостливо поскрипывает с каждым моим движением. окно позади меня открыто настежь, с него потягивает свежим и приятным воздухом, который я с упоением вдыхаю; лучи солнца расползлись по полу снежной белизны… мне слишком знакома эта больничная палитра. частицы пыли безобразно танцуют и клубятся в солнечном свете. я беспечно закидываю голову назад-... — не надо так разгибаться, пожалуйста, кровь утечет в глотку. — ты мельком смотришь на меня и возвращаешься к холодильнику. чего ради так переживать за человека, как я? но я все же неловко посмеиваюсь и уже молча возвращаюсь в прежнее положение. тяжело потягиваю полный пыли воздух носом.

мне правда лучше молчать сейчас.

я слышу твой победный смешок и шуршание пакета со льдом. ты встаешь во весь рост, в конце потягиваясь, и идешь ко мне. прикладываешь холодный компресс к моей переносице, мягко придерживая меня за затылок. — не слишком холодно? — мне непривычна такая нежность и забота, хината-кун. я не понимаю такого трепетного отношения ко мне. и я, все же, качаю головой, расплываясь в немного глупой улыбке. я тихо и немного рвано вздыхаю. смотрю на тебя сквозь полуприкрытые глаза…

смотрю с невероятной нежностью, не осознавая этого. я будто жду той же нежности в ответ, но меня ограничивает собственная никчемность. мне не стоит ожидать чужой любви и признания в силу моей бесполезности — будь я посторонним человеком, я бы даже на себя не посмотрел. и вообще, это все бред, это все фикция. мне не стоит позволять себе удерживать в голове хотя бы единую мысль о том, что я что-то из себя представляю.

— слушай, ты какой-то хрупкий — очень задумчиво и смято бурчишь, щуря глаза. — невероятная внимательность, хаджиме хината. — я приглушенно хихикаю и отвожу взгляд к окну. недовольный вздох с твоей стороны, потом — тишина. может для кого-то и в какие-то моменты неудобная и гнетущая, но точно не для меня. для меня сейчас все такое мягкое и нежное, как вата. может, конечно, и не сахарная: солнечный удар ощущался уже не обычным ударом, а будто солнечным избиением… последствия тяжелыми оковами ложились на тело. переливчатые голоса птиц медленно убаюкивают, а нежный солнечный свет из окна будто ложится на меня, как невесомое пуховое одеяло. жутко хотелось спать. я шумно вздыхаю, закрываю глаза и расслабляю все свое тело. каждая мышца будто налилась металлом, двигаться не было сил. слышу только едва уловимое шуршание ткани одежды, с которым ты выпрямляешься, и, стараясь не шаркать обувью по плитке, отходишь от меня.

спать, спать.. сон заставляет меня забыть о происходящем. о моем положении в обществе.

это как сладкое забвение, которое освобождает меня ото всей ответственности за свои мысли, идеи и поступки.

хотелось бы больше не просыпаться.