Все будет хорошо

Сын! Если я не мертв, то потому что, связок не щадя и перепонок, во мне кричит всё детское: ребенок один страшится уходить во тьму... И. Бродский

—Ну и.. —он замялся, скривив губы, и бледными пальцами выудил сигарету изо рта, пачка Примы лежала между ними двумя, чуть прижимаемая коленом, —короче не хочу я Катьку туда таскать. Бесит особенно когда Юра встревает со своим: — он скривился, чуть повысив голос для конкретного стеба, — "я за это деньги заплатил". Да насрать мне на эти деньги, там в подвале их детсада алкашку разливают паленую, не дай бог какие-то проблемы с этим будут, чаще всего всем этим чмошникам плевать на детей. Сраные ублюдки. —Ты давай-ка дыми, не жалуйся. Сейчас всем тяжко, а Катьку.. —второй будто очертил круг кистью, пальцы которой зажимали догорающую сигарету, —ну пристрой её куда-нибудь. Раз не хочешь в сад вести, так пусть у соседей хоть на сабантуе потусуется, —тут же Сережа бодает его коленом в бедро и смотрит на него черными разозленными глазищами. —Че, сволочь совсем? Насмотрелись мы уже на это дерьмо, хватит с нас.. ну куда мне её пристроить? —Данила, недовольный от пинка, потирает бедро и тушит сигарету о стенку, к которой прислонился спиной, и кидает бычок на лестничную клетку. Всем плевать на чистоту. Час второй они уже проводят здесь, сидя на облезлом подоконнике, куря и обсуждя все, что придет в голову. Лестничная площадка, крохотная, меж двумя пролетами лестниц итак была по углам вся в окурках, несло сырым смрадом с улицы после вечернего дождя, деревянные двери редко хлопали, все предпочитали в этот субботний день сидеть дома и не выходить на улицу, разве что только за алкашкой или сигаретами, чтоб уж совсем белку, а то и тряску не схватить от отсутсвия удовлетворения зависимости. Воцарилась тишина, дым, клубящийся в легких еще с двенадцати лет стал чем-то настолько привычным, что Сереже уже было плевать на вкус сигарет, на марку и на внешний вид. Только на цену было не плевать, итак жилось мягко говоря небогато. Но жилось. Человек — штука интересная, ко всему в жизни может привыкнуть. Даже к самым отвратным условиям проживания. —Зачем её вообще куда-либо пристраивать? —облизывает потрескавшиеся губы, отчетливо чувствуя на них вкус никотина и крови. Сегодня мать его приложила лицом не о батарею, а о шкаф, уже успех. Наверное, у неё сегодня было хорошее настроение. —Ей вроде и дома неплохо так сидиться, — Данила жмет плечами, кидает многозначительный голубоглазый взгляд на собеседника. Сережа подмечает его измученность, новую, совершенно свежую красную отметину, затрагивающую нижнюю губу и подбородок, мажет взглядом по худому левому плечу с синяком, размером со спелую сливу и обратно поднимает глаза, утыкаясь ими тупо в теплую розовую, некогда красную от пощечины, щеку. Это вызывает тяжелый, еле подымающий грудину вздох. —Юра говорит, что ей нужно общение со сверстниками. Она итак в прошлом году почти не ходила в детсад, от меня не отлипала, —тряхнув смольной черноволосой головой, с растопыренными в разные стороны прядями и выглядевшими будто дикобразовые иглы, Сережа оставил свинцовую атмосферу. Но вопреки этому Даня почему-то себе на уме чуть приулыбнулся. Мог бы улыбнуться как все нормальные люди, да рана на губе не позволяет. —Оно и видно, — смешок, втиснувшийся после чужих слов, выскальзывает с Сережиных губ, тонких и бледных. Действительно, Катька никогда от него не отлипала. Наверное, иногда это все же бесило, когда хотелось побыть одному и наконец приступить к новой партии заданий которую ему обычно предоставлял Юра каждый вечер, а не получалось, ведь маленькая, словно юла, она вертелась под боком. На счет учебной работы, Юра говорил, что это, мол, его домашнее задание и теперь оно нагоняет его за весь год, который Сережа благополучно прошляпил, не ходя в школу. А смысл был ходить туда, где оставалось учителей, коих можно было пересчитать по пальцам одной лишь руки включая директора? Все увольнялись, уходили и дети, оставались, наверное, только те, у которых не было даже и места куда идти. Сережа не отличался от обычных беспризорников практически ничем, поэтому и дома прекратил появляться, и Катьку с собой везде таскал, душа его была неспокойна, когда он знал, что оставлял малую наедине с родителями хоть на пять минут. Вот и приходилось поначалу таскать её с собой в школу, просить её сидеть тихо, давать ей карандаши с клетчатыми листками, чтобы она тихонечко выводила цветные каракули и показывала безумно уставшим учителям, которых даже понятия не имела как зовут. А Сережа улыбался, гладил ее по двухцветной головке и говорил, что скоро они пойдут в ларек, купят чего-нибудь пожевать, а потом пойдут спать. А затем произошел терракт и школы не стало. Вдруг что-то звонко щелкнуло по лбу, Серега отпрянул назад, врезался спиной в стенку и тихо зашипел. Напротив расцвела противно-довольная улыбка белобрысого и заставила все недовольство всколыхнуться внутри, заскрестись по стенкам ребер и кинуть озлобленный взгляд на пальцы протянутой к нему руки, которые подарили ему такой бесцеременонный щелбан. —Серег, ты чего выпал? Прокурился уже совсем? —по руке хлопнули, пихая ее в сторону, Даня даже не обиделся на такую реакцию и просто расслабленно откинулся назад, упираясь лопатками в угол, где сталкивались две стенки. К подоконнику уже прилипли их теплые бедра, было чуть душно, если бы можно было рассматривать его с профиля, то Сережа бы точно выделил Данину округлую спину, может, упустил бы из виду его выступающие ребра, чтобы не печалить картину. —Да так.. задумался. Докуривая две оставшиеся сигареты в пачке, о чем-то оживленно болтая, мальчишки, даже не с первого раза, обратили внимание на то, что их пытается шугнуть старая соседка за шум, который они устраивают своими посиделками здесь. В ответ старушонке что-то едкое прилетело от Дани, который знал её получше, чем Серега, так как жил здесь уж подольше него и вполне себе хорошо знал всех соседей на площадке, кто чем занимается, чем торгует и так далее по списку, а поэтому ему и предоставлялась монополияв данном случае имеется в виду исключительное право на словесные перепалки. Был еще один плюс дружбы с белобрысым — всю информацию о всех знает, он еще то сарафанное радио, поэтому Сережа порой с упоением слушает истории о том, как дядь Тоха с седьмой квартирки кого-то водит к себе пока жена телеграфисткой в офисе подрабатывает, или как совсем мелкая шпана в очередной гараж сунулась и надышалась Моментом. Вообще, Серый порой в их возрасте побаивался таким заниматься и правильно. Вырос всего лишь сиротой казанским, малообразованным с зависимостью от сигарет. Не такой уж и плохой расклад в такое-то время. —Ты как вообще, домой сунешься? —кивает ему Сережа, на что Даня в своей обычной манере пожимает острыми плечами и прикрывает глаза, отпуская очередной бычок их своих пальцев. Серега бы предложил ему переконтваться у себя, но.. Юра строго-настрого сказал посторонних в дом не звать, а хоть Даня и был не совсем посторонним, но месяц их дружбы еще довольно хлипко давал разрешение на такое. Они плохо друг друга знают, хоть и чувствуется постепенное оттаивание льдов между ними. —Ладно, я наверное пойду. А то Юра будет агриться, что это я тут лясы точу, —послышался короткий смешок и Сережа поднимает свою разомлевшую тушу с подоконника, руки вскидывает вверх, тянется, расправляя свою гибкую спину и ловя ею измученный взгляд Московского. Кстати они так и не обсудили происхождение Даниной блатной фамилии, ну ничего. Успеется еще все.

***

22 апреля. 1975 год

Их выстроили в линейку, ровно, будто по струнке. Затаилось дыхание, замерло сердце. Юра никогда прежде не испытывал дичайшее волнение вперемешку с истинным восторгом. Он выпрямился весь, да так, что даже почти стал одного роста с Костей, глаза его блеснули в лучах апрельского солнца и, кажется, даже его черные зрачищи загорелись адски нетерпеливым пламенем. Юра был взбудоражен, не знал куда себя деть, одновременно хотелось визжать, и прыгать, и стиснуть Костину руку в своих цепких пальцах, потрясти ее и зажмуриться, крикнуть от радости, что он наконец-то стал пионером. Почти стал. Церемония только начиналась. Он покосился на рядом стоящего Костика, не нарушая своей, чуть ли не солдатской, стойки. Уралов выглядел как всегда собранно и спокойно, будто он уже сто раз становился пионером! Юра вдруг подумал, что неужели Костя действительно совсем не переживает? Посвещение в пионеры происходит только один раз в жизни, к тому же это такая ответственность и честь! И вдруг его друг кажется таким взрослым, тем, кто действительно достоин звания пионера, достоин восхищения и признания, ведь остается он абсолютно спокойным, даже в такой будоражущей ситуации. Юра надеется, что Костя знает это про себя, а пока он медленно цапает рукав Костиной парадной рубашки за пуговку на манжете и стискивает ее со всей дури, выражая тем самым взрывы эмоций происходящих у него внутри. И Костя понимал, что сейчас Юра готов сорваться на что-нибудь от счастья или на кого-нибудь. Дай ему фору — и он заобнимает всех присутствующих, а для Ани даже наберется такой большой смелости, что позволит себе чмокнуть ее в щеку. Манжета слегка смялась, но Уралов даже и не думал сдергивать с себя подрагивающие пальцы, давая Юре тот самый хрупкий мостик по которому он уводил свою безумную радость и приводил потихоньку себя в порядок. Постепенно к ним подохдила очередь. Юра заметался взглядом по лицам всех своих знакомых октябрят и в каждом он видел такое же волнение как и у себя. А затем его взгляд пал на Анюту. Ах, рыжеволосая красавица, самая умная в их классе, прилежная и потрясающая! Вот она точно должна стать пионеркой, образцовой! Аня с Костей у него самые-самые! И красивые, и умные и любит их Юра всем своим добродушным детским сердцем, и переживает за них как близкий брат, и думает, что они уж точно достойны звания пионера! А сам Юра? Ну.. хороший вопрос. Пару раз он списывал в школе, однажды дернул Аню за косичку, случайно правда, но все равно ей было больно и неприятно! Полез как-то раз яблоки воровать у соседа и нагрубил недавно старшему брату. Ну разве так поступают образцовые пионеры? Нет, наверное все-таки нет. Скорее всего и обычные пионеры тоже так не поступают.. и что теперь, неужели Юра не получит свой заветный значок, ему не повяжут галстук и он, с восторженным и гордым придыханем, не произнесет клятву?! Нет! Нет-нет-нет! Костя чуть дернул рукой прямо в тот момент, когда внутри сжался холодный напряженный комок, повисший рядом с ухающим тяжко сердцем. По спине пробежались холодные мурашки, Юра резко отпустил манжету друга и прижал свою руку вдоль тела. Оставался еще один человек перед ним и теперь Юре казалось, что идет не светлое будущее, а чертов апокалипсис. Сейчас до него дойдет очередь и старшая девушка в парадном посмотрит наверное на него с таким отвращением, скажет, что пионер из него никакущий, сморщит свой аккуратнерький носик, тряхнет косичками, повязанными белыми бантами и пройдет к Косте, оставив Юру ни с чем. Постепенно, чувствуя как Татищев съеживается внутри, Костя и сам начинает напрягаться. Только они с Аней могли определить когда Юру по-настоящему пробирает дикий ужас и страх: сразу воздух становился тяжелый, у Юры будто даже волосы вставали дыбом, а зрачки блестели ярче и насыщеннее. Правда сейчас Костя мог лишь наблюдать за ним косо и не понимать, с чего Юра так разнервничался. Скорее всего опять Данис ему сказал, что Юра не станет пионером, если будет так общаться и теперь, может, именно это ему вспомнилось? Вчера Юра упоминал, что они с Данисом опять повздорили, а Данис ведь часто может шугануть даже за просто так, что ходи потом еще пару дней волнуйся и плачь без остановки! Но ведь Костя же был на все сто уверен, что Юру возьмут! Юра добрый, совершенно честный. Да, может, с порядочностью он не всегда на «ты», но это ведь перекрывалось уймой других хороших качеств! Юра был надежный, чего только стоил его принцип извечно выполненных обещаний, который был чуть ли не изюминкой его характера. Костя знал, трепетно размышлял о том, что в Юре очень много изюминок, самых разных и запоминающихся. Юра в общем и целом был.. неповторимым. Юра определенно был достоин одного пионерского значка, нет, даже двух! Кажется, щеки Уралова даже чуть порозовели, пока он витал в своих грезах, ласкаемый влюбленным взглядом стоящей неподалеку Анюты, у которой уже был повязан ярко-красный пионерский галстук. Оранжеватый зрачок скользнул по накрахмаленному воротнику рубашки, улыбка еще шире засияла на очаровательном личике, когда она поймала взгляд Уралова, девчушка прям засветилась, словно солнышко вновь она загорелась, приковывая к себе еще больше глаз, волнительных и спокойных, радостных и напуганных. Юра не мог на нее не смотерть, чем больше он проникал в эти рыжие глаза, тем тише становились его страхи и опасения. В себя его окончательно привела фигура старшеклассницы, подошедшая к нему. Организм весь затаился, прекрасное далеко точно предвещало ему путь. Еще все впереди! Вся жизнь, наполненная яркими моментами, взглядами и, конечно, лучшими друзьями, которые всегда будут рядом. Всегда-всегда! —Я.. —биение сердца было настолько громким, что отдавало в уши, но было оно восторженным, —Юрий Татищев, —рядышком загорелась улыбка Кости и Юра ее увидел краешком взгляда, хотя, казалось бы, смотрел он вникуда, а точнее — в далекое светлое будущее, —вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, — выпалил чуть быстрее, чем думал, —перед лицом своих товарищей, — казалось, эту клятву должен слышать весь мир, но чувства относили ее только к Ане и Косте. Только к ним. —торжественно клянусь, — звонкий голосок мальчишки разнесся по всему залу, Юра всегда был громким, порой даже чересчур, но сейчас его голос приводил всех в чувства и вселял в сердца будущих пионеров такую же уверенность. Яркая любовь к жизни, ко всему вокруг вдруг вспыхнула в нем с новой силой. Теплое сердце стало горячим, стиснутые в кулачках детские пальцы впивались в ладонь, а костяшки чуть белели, глоток воздуха еще никогда не ощущался настолько нужным. —Горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, —взглотнув небольшой ком в горле, детская восторженная трель зазвучала вновь, —всегда выполнять законы пионеров Советского Союза! Будь готов! Всегда готов!

***

От стука по краешку, горка гречневой каши повалилась с ложки прямиком в тарелку, а запах заполнил всю кухню, даже вошедший Сережа, сразу смекнул, что надо будет после ужина сразу помыть тарелку. Щелкая замком, с кухни прилетает недовольное «Серый, марш на кухню!», после которого не заставляет себя ждать тяжкий сиплый вздох от подростка, что потихонечку босиком шлепает по по деревянному полу, надеясь не собрать ни одной занозы. Запах курева постепенно выветривался, сразу появилось правило курить либо у приоткрытого окна, либо за дверью, чтобы Катька меньше дышала, да и просто противно не было. Инициатором этого дибильного, по личному мнению Сергея, правила был, естественно, Юра. Но как бы Сережа ни брыкался, понимал: обратно на улицу он ни за что не вернется, уж лучше станет Золушкой в доме Юры, чем будет иметь полную свободу действий и при том вечно искать место, где можно прикорнуть хотя бы на полчаса. Уважение к Юре нарабатывалось постепенно, раньше Серега намного чаще высказывал ему свое «фи», считал, что он вполне себе может и снова справляться сам, но очень быстро смекнул, что старший имеет право и вовсе не быть его родителем, может вполне себе спокойно выкинуть пинком под зад с голой задницей и в целом, никто не сможет его осудить за это, ибо Сережа сам виноват, что вертелся и крутился, да так не усадился. Но, стоит отметить, если будет выбор между прошлыми родителями и Юрой — он не задумываясь сделает выбор в сторону Юры, как минимум потому, что Юра сейчас сует ему в руки серую тарелку с кашей и говорит ему сесть за стол. Голодный живот урчит, а с другой стороны стола раздается тихий смешок. Карандаши, использованные уже почти подчистую и напоминающие цветные огрызки, в детских руках немного переминаются и крутятся, ползут острием по листу бумаги, вырисовывая незамысловатые фигуры, Катька даже не отрывается от рисования, пока Юра сам не сгребает пальцами одной руки все, определенно думающие сбежать, карандаши и на их место ставит очередную тарелку. Под тихий скрежет стула рисунок убирается на детские колени его же автором, а Юра позволяет наконец и себе сыпануть оставшуюся кашу, чуть скривившись от громкого звука ползающей ложки по дну кастрюли, даже не поворачиваясь, спросить: —Че, опять штаны просиживал со своим дружком? — Юра пытается звучать задорно, но как минимум Сережа точно ловит в его голосе заебанность и бесконечную усталось. —Да. Зато важное кое-что выцепил у него. Считай, шпионом работаю, —вообще Даня действительно пока что имел статус главного информатора. —Да какой из тебя шпион, —отмахнулся Юра, суя ложку каши себе в рот. Вот масла бы в кашу и тогда вообще прекрасно будет! —давай валяй, что он там тебе на этот раз наплел? Поморщил нос, слегка шмыгнул и не ощутил вкуса каши — только гарь от сигарет с отдаленным привкусом гречки, такой была почти вся еда. Впрочем, они с Юрой здесь похожи. Юра также много дымил, если не больше. —Сказал, что у него батька знает тех, кто бумажки делает, — на это даже сама Катя подняла голову и уставилась на брата своими большими темными глазами. Крашеная в белый прядь сползла ей на лоб и прилипла забавной загогулиной. Опять наверное бегала умываться, чтобы стало полегче, вот лоб и мокрый, а то неудивительно — жара жуткая в последние дни, август не щадил никого. Бледные пальцы заботливо отрывисто смахивают с девчачьего лба бесячую прядь, Катька даже не шугается, уже совсем привыкла к Юре. Оторвавшись от малой, Татищев снова смотрит на подростка и кивает с насмешкой. —А он-то своего батьку знает вообще? — и то верно. Воспоминания об их разговорах, чуть заползающих на личные темы, мутно всплывают в растрепанной башке, во время бестолкового ковыряния ложкой в тарелке. На ум потихоньку начинают приходить мысли и вскоре Сережа медленно, еще пока неуверенно кивает головой, а бровь с аккуратным шрамом сидящего рядом Юры поднимается в недоумении. Неужели? —Говорил, что он приезжал пару лет назад к Даньке. Ну, точнее.. заехал к нему скорее, приезжал-то он по своим буржуазным делам, —Юра издает сиплый смешок и снова пихает в себя ложку каши, одновременно и с аппетитом, и с силой, чтобы хотя бы наполовину забить желудок, —как раз тоже с документами возился, ну эта херня! И вроде как по этому вопросу обращался к центральным, — в горле аж встал ком, Татищев закашлял, а Сережа уставился на него круглыми от непонимания глазами.. стоит помочь? Ну, хлопнуть по спине, мало ли он сейчас тут умрет? Подростковая ладонь успевает пару раз хлопнуть по худощавой спине, прежде чем Юра откидывает его руку, прекращает наконец свой кашельный припадок и смотрит на него ни то с желанием прибить, ни то с желанием истерично расхохотаться. Самая маленькая фигура среди них горбиться и никнет к столу, явно напуганная этим и готовая нырнуть под большой деревянный пласт, как обычно она это делала, когда их родители ругались. Рисунок слетает с коленей и приземляется почти невесомо на ноги Юре, тихо останавливает его порыв эмоций и позволяет немного прийти в себя. Разговор на тему опасности в их городе был стабильно раз в два дня и дети прекрасно знали как Юра печется об их сохранности, поэтому в очередной раз даже говорить об ОПГ не любит, не то, что иметь с ними хоть какое-либо дело. —Серый, —многозначительное обращение к нему дает понять насколько Юра даже не хочет допускать мысли о возможном сотрудничестве с Центровыми. Его голос звучит не то, чтобы уж совсем строго, но явно серьезно, от этого холод неприятно облизывает позвонки на спине, а взгляд на секунду мечется к Кате. Ее разноцветные бровки чуть сведены вместе, тельце напряжено, кажется, еще вот-вот и оно начнет дрожать, зажмурившись. Но этого не происходит как минимум потому, что Юра делает шумный глубокий вдох и такой же шумный выдох, нагинается под стол и достает рисунок, очерчивая его взглядом по кривоватым разноцветным линиям. Разноцветная тут, конечно, только одежда и трава с деревьями. —Че там? —тут же вскочив со стула и оперевшись руками о край стола, подросток наклоняется через стол к Юре, заглядывая ему искоса через плечо, желая усмотреть что там такое на рисунке. —С-С-Сережа! — донеслось звонко напротив. Это не раздражало, отнюдь, скорее расстраивало, что денег на врача-психотерапевта у них нету для Катеньки. Вот и приходилось ей заикаться, когда ярость билась из всех щелей. Может, это выглядело даже слегка забавно (как минимум Сережа порой точно хихикал), но Юре забавно далеко не было, —теб-б-е я не раз-з-зрешала! —строгость момента вмиг куда-то рассосалась, запряталась по углам, пока в их кругу снова начали происходить бытовые перепалки между неугомонным подростком и упертым ребенком. Вообще, они оба были упертые, слишком сильно стали оба походить на Юру, а может так просто совпало.

***

23 апреля. 1975 год

Матрас тихонько скрипнул в последний раз, послышалось размеренное сопение. Раны на разбитых костяшках чуть щипались, были небольшими, но неприятными. От них можно было услышать запах крови, когда пальцы потирали назойливо зудящую переносицу. Весь его вечер прошел молча, будто у партизана в засаде, Ками тоже молчала, что было ещё более странно, ведь её болтливость была уже чем-то настолько привычным, как минимум для семьи Татищевых, что ковырять вилкой овощи в тарелке под тихие щелчки стрелок в часах, было чуть ли не первым в жизни опытом. Молча тоже разошлись, только два новоявленных пионера смотрели вслед Татищевым старшим все еще сидя на кухне. Юра пару раз хлопнул глазами и, услышав тихое сопение Даниса с матраса, решил: пора действовать. Заворочался, еле слышно побухтел и перевернулся на другой бок, вглядываясь в двухцветный Костин затылок. На тахте они могли разместиться и втроем вроде как, но чтобы то ли утешить себя, то ли еще раз показать Данису его вину, Камалия разложила ему постель на старом матрасе, который помогали доставать с балкона Костя и Юрка. Спиной отлично чувствовались впадины, не то, чтобы они как-то мешали спать, вовсе нет. Юра даже почти не обратил на них внимание, когда шуршал и переваливался на другой бок. Был бы он чуть постарше — может даже и запыхтел, а еще лучше — вообще бы быстро заснул. Но ему не спалось почему-то. Наверное, это следствие детской психики, которая была слишком напряжена весь вчерашний день, как ни как было торжество, после которого Юра так радостно запрыгал и помчался обниматься со своими друзьями, что чуть не снес их с ног, а потом еще и тараторил так, что Косте приходилось раза три его останавливать и просить замедлиться. Под вечер Костя как всегда приковылял к нему, Татищевы потихоньку забывали семейные вечера без Кости, слишком хорошо тот вписался в итак большую семью, чувствовался родным, своим. Когда его табуретка, поставленная возле края стола пустовала, не слышалось шуршание босых стоп, была на мойке одна единственная сухая тарелка, а железная походная кружка не доставалась с верхней полки — Юра чувствовал себя подавлено. Кости не было и сияла тупая дыра где-то глубоко в груди, черные глаза чуть тускнели и поэтому приходилось прятать взгляд в книжках, детских журналах с пестрыми картинками, чтобы отвлекать себя от скуки. Одеяло было шерстяным, кололо ноги и неприятно царапало оголенный бок из-под вздернутой футболки после лишних телодвижений. Стало так.. тихо, необычно. Будто впервые наступало такое одновременно напряженное и расслабленное чувство, после насыщенного дня. Хотелось чаю, безумно хотелось. Нежная дрема закрывала глаза и пускала по телу теплые волны, идущие от сердца, сначала по груди, а затем переходя на живот, после плавно спускаясь к ногам. Совсем не шевелясь, будто не желая показывать свой полусон, хотелось еще больше расчувствовать этот момент забвения. Пальцы рук отогревались, разжимаясь на собственных плечах, Костя привык спать в обнимку с самим собой, игрушек не было, чтобы можно было их обнимать. И вдруг дрема отскакивает, отпускает теплое детское тело, под тихое шуршание рядом, которое затихло лишь на пару минут, потому что затем Костя отчетливо ощутил как жарковатое дыхание Юры коснулось его загривка и подползли неприлично близко, но смущало это, конечно же, только одного Костю. В темноте кривится коварная лыба и через секунду Уралов получает тычок в бок — не больной, но неожиданный, от которого Костя дергается и резко вдыхает, вынужденный обернуться и полностью почувствовать как сон убежал от него. Юра, что за дурачество!? —Пошли чаю выпьем, —шепчет Юра одними бледными губами и Костя высматривает только их прохладный и еле заметный контур. Чуть хмурится, думает, может все же стоит укрыться колючим одеялом лишь больше, снова попытаться поспать и набраться сил, нечасто выпадает возможность в последнее время спокойно выспаться, да еще и заснуть быстро? Или вылезти из теплой берлоги, ступить на холодный пол, снова почувствовать мурашки, что пробегут по ногам, и, задержав дыхание, на цыпочках попытавшись прокрастся рядом с Данисом, от которого они точно могут получить, если разбудят его? Но Юра так нетерпелив, что продолжает щекотно тыкать в бок, улыбаясь так стыдливо и солнечно одновременно, что щеки плавятся. Но в темноте вряд ли видно смущение, что правда спасает. —Ну хорошо, —решительно кивает Костя и Юра скидывает с себя одеяло первым. На кухне прохладнее, чем в коридоре. Тетя Оля, по совместительству Юрина мама как всегда оставила окно приоткрытым. Вообще в их семье было так принято: когда помещения пустовали, то хотя бы проветривались, так было и приятнее, и Юре каждый раз не становилось плохо от духоты. Вода из крана капала слишком редко, чтобы за ней можно было полноценно наблюдать не теряя каждый раз интереса, а вот за мельтещащим по кухне Юре было вполне интересно смотреть. Он аккуратно чиркал спичкой, поджигая комфорку, и, стараясь максимально бесшумно поставить металлический чайник на нее, командовал Уралову закрыть дверь, чтобы их саботаж был еще приглушеннее. Костя так и не понял для чего Юра вытащил его на кухню. Но зато в горле стояло обычное детское любопытство, старательно проглатываемое весь вечер в доме Татищевых. Ну.. Юре он больше всех доверяет, у него, наверное, все-таки можно спросить? К тому же вроде это не вопрос государственной важности, а так.. почти государственной. —Юр, а что с..— Костя пальцем многозначительно провел по костяшкам своей поднятой ладони, намекая. —У Даниса-то? —уточняет Татищев и наблюдает как двухцветные волосы чуть шевелятся вместе с кивком. Губы вытягиваются в неловкую уточку, Юра тянет интригующее «нуу» и старается откровенно сделать вид, что он вовсе не ожидал этот вопрос, хотя сам хотел только что поговорить об этом с Костей. —Ну, Катюх, че за глупый вопрос? Махался он, —чуть бледные плечи резко вскакивают и тут же обратно опускаются, а вода в чайнике начинает уже кипеть короткими маленькими пузырями и Юра стаскивает чайник с плиты, обязательно выключив конфорку. Его шепот сплетается с тихим угуканьем от Кости и это больше подначивает Юру вывалить Косте всю поднаготную. Ну вот таким уж порой был Юра болтливым, иногда чересчур, но это смотря с кем и смотря на то, есть ли возможность получить по тыкве. —Они когда пришли, Ками такая злая была, что вообще! —Юра показушно замахнулся, а Костю от внезапного испуга таким жестом чуть пробрало до грудины холодом, но он быстро стушевался, Юра, кажется, вовсе этого даже не заметил, —Взяла и как дала ему по башке, когда они опять сцепились в коридоре. Вообще, ты же знаешь, у Ками хоть лапа и тяжелая, да справедливая. —Рука, Юр. Она все же девушка, — эта интересно откуда воспитавшаяся интеллигентность Кости к прекрасному полу всегда была обворожительна. В основном для девчонок, потому что на это замечание Юра чуть насупился и вполголоса его передразнил. —Так вот, —аккуратно-аккуратно опуская чашки на стол поочередно, Юра залез на рядышком стоящий стул, —ну если я правильно понял, то Данис, кажись, набил морду какому-то там другу Ками, —продолжал он шепотом тараторить, а чай в Костиной железной походной кружке начинал потихоньку исчезать. Из их разговора, а точнее из Юриного почти что монолога с краткими вкраплениями понимающих мычаний и кивков от Кости, узналось, что Данис, с его-то яростным нравом и чешущимися порой кулаками сумел сцепиться с учебным товарищем Камалии, да еще так быстро, что никто даже до конца не понял причин. Но догадки вполне были, хоть Данис и молчал как партизан, оставалось лишь догадываться. Всего-то на год был младше своей старшей сестры, но драться умел отменно и, что самое главное, очень больно. Поэтому защищать сестру с братом у него вошло не то, что в привычку, а стало делом его личной чести. Даниса побаивались и, ясное дело, уважали. Юра, само собой, гордился тем, что у него такой крутой брат, умеющий набить морду даже первокурсникам, но вот их личные взаимоотношения как-то не особо рвался наладить. Было это какой-то открытой раной на теле, неприятно зудящей и, вроде как, требующей лечения, разговоров, понимания. Но достать это было сложнее, чем звезду с неба, что один — девятилетний упрямец, что второй — шестнадцатилетняя шаровая молния, ни один не был готов к тому, чтобы решать все проблемы другим способом, нежели чем «будь мужчиной, не канючь», «не перечь старшим, а то выкинем тебя» и вынужденной покорностью Юры. —Ах, вот если бы к Аньке кто-то клеился, то я бы тоже его! —Юрина голова лежала на его же руках, покоившихся уже на столе, а сам он снова начинал витать в облаках и вызывать у Кости очередную улыбку, —Да так, чтобы больше не приставал к ней все следующие двести лет! —он сам даже усмехнулся и закрыл глаза, уже совсем разморенный после теплого чая и начинающий уже откровенно клевать носом. —Не сомневаюсь в этом. Юр, пошли давай лучше спать, а.. Тихонькое похлопывание по плечу помогло разлепить глаза и зевнуть, а затем в каком-то полусознании встать со стула и вместе поковылять обратно к постели, снова осторожно прокравшись на цыпочках рядом с Данисом. А на утро они получили за то, что оставили кружки на столе.

***

Проснувшись от тряски за плечо, тут же встряли перед взором черные мешки под глазами Юры, а затем уже, проморгавшись, Сережа полноценно садится и бездумно водит взглядом по комнате, пытаясь резво прийти в себя, но получается отнюдь не сразу, как и блеклое пожелание доброго утра от Юры долетает с опозданием до ума. Сежа угукает, пока слушает наставления и морщится от первого же: отвести Катю в детсад. Пятилетний ребенок должен социализироваться, чтобы вырасти нормальным членом общества! Это Сереже-то — почти что шестнадцатилетнему лбу уже можно спокойно сидеть дома, ведь как говорить с людьми и пользоваться заточкой он знает. Большего, в целом, пока что и не нужно. Высокая и осунувшаяся фигура Юры в нежных рассветных лучах смотрится более живо, чем под лунным взором. Сережа пропускает меланхоличную, но наполненную надеждой мысль, что, действительно ли Юра сможет полюбить их как своих родных детей, а не просто будет чувствовать ответственность за тех, кого поначалу всего на пару ночей пустил к себе и накормил? Но Юра уже смог. Просто до откровений сердце еще не раскрылось. Закрывшуюся дверь взглядом проснувшийся еще сверлит и все думает, думает, думает.. Настроение такое утром бывало. Посидеть подумать, о себе, о грустном, не сразу входить в реку жизни и оттягивать этот момент под одеялом чуточку больше, лишь бы разгрузить свою душу. Тяжко.. хочется курить. Безмерно хочется дымить, может, Юра оставил парочку сижек еще в пачке на подоконнике рядом с засохшим нечто в горшке? Чтобы Серега мог постоять на балконе, потереть ступней замерзающую со временем икру, продолжая дрожащими пальцами сжимать сигарету и втягивать едкий дым, а как только завидев силуэт одного из соседей в окне — тут же за пару прыжков махнуть обратно в квартиру и захлопнуть облезлую дверь балкона. Встречаться глазами ни с кем не хотелось. Да и не знал он тут почти никого, только по рассказам Даньки. Катькино пробуждение было либо слишком легким, либо тяжелым, особенно если до этого она видела кошмар. Но сегодня высшие силы помиловали, кажется, всех в этой квартире — Сережа нашел две сигареты, а Катя встала сама, даже без брата. Под вопросом оставалось лишь Юрино утро, о котором расспросят вечером, если не забудут.

***

Небольшое на вид здание, всюду напичканное большими окнами с белыми, располосанными рамами. Внутри помещения было много света, особенно солнечного, можно было играть с солнечными зайчиками или просто напротив окна сесть и греться. Стояла необычно для бандитского города дружная атмосфера в здании, все же дети были намного добрее и светлее, от них разило энергией и бесконечной шуршашей в их глазах жизнерадостью. Даже Катя расцветала на глазах, когда видела детсад и сама рвалась к нему, ближе к друзьям, которыми она обзавелась очень быстро. Но стоя рядом с хлипкой оградой Сережа все сжимал её маленькую ладонь, кошки заскреблись в душе, а плохое предчувствие заныло где-то под сердцем. По телу будто скользнули когтистые лапы, вспарывая спину, а ноги, прилипшие к асфальту ни в какую не хотели двигаться. Он все сверлил взглядом эти светлые окна двухэтажного здания с огромными нарисованными голубыми цветами по торцам, которые заканчивались темными листьями. До входа оставался с десяток метров, но Сережа остановился. Остановилась машинально и Катя. Она захлопала глазами в недоумении, спросила, что не так, но, не получив ответа, попыталась сначала потащить старшего брата в сторону открытой оградки. У неё не получилось измученно вырвать у него даже шаг, поэтому она задергала рукой, чтобы освободиться, но снова тщетно. Они стали вместе стоять. Просто молчаливо стоять, не взирая на прохожих с детьми. Взрослые странно косились на Сережу с Катей, дети либо спрашивали у взрослых, что не так с ними, либо чуть забавились с них, либо знаклмые Катюши махали ей ручкой. Она, конечно же отвечала им тем же, но с меньшим энтузиазмом, вскоре и вовсе повернувшись полностью к брату. —Сереж, —потянулось так жалобно и просяще, что вызвало еле слышный вздох, —можно я пойду? — она уткнулась ему в бок, чувствуя теплые выпуклые ребра и отдаленное размеренное биение сердца. Время тихонечко капало, детей с родителями становилось все меньше и меньше, постепенно они оставались вдвоем. Вспоминались моменты когда мать сама его водила в детсад, тогда Сережа не был особо разговорчивым, да и рос закрытым ребенком, поэтому на входе он вечно цеплялся за дверной косяк и визжал, не желая даже и шагу сделать. Сейчас он водил в сад свою сестру. Совершенно удивительно, как они могли быть родными и иметь порой настолько разные черты характера. Катя тянулась ко всем детям и была до безумия общительной. Взрослых боялась. Но зато за последние недели успела найти себе подружек, даже рассказала обо всех сначала Сереже, потом Юре, проверещала все уши на счет своей «Софочки» с которой они организовали почти что целое автомобильное шоссе, успели разыграть целую драму с наполовину облысевшими куклами и даже подраться, а затем также быстро помириться. Сережа раньше не тянулся ни к кому от слова совсем. Был зависим от родительского внимания, плакал, если мама с папой задерживались на работе и всегда помогал по дому. Домашний ребенок собственной персоной. Родительские бутылки с алкоголем он воспринимал на порядок тяжелее, чем Катя, потому что в отличие от неё, у него были хорошие детские воспоминания, за которых он цеплялся и вечно прощал родителей. А затем пришлось ненавидеть. Вдруг прицепился кто-то второй. Точнее, чуть влетел и Сережа покачнулся, а Катька довольно взвизгнула. Две пары черных, будто кошачих глаз моментально вгляделись во второго ребенка. —С-Софочка! С-Софочка! — Катя опять заикалась, радостная, внутри неё будто зараюотал атомный реактор. Сереже стало жарче и как-то не по себе. Второй рукой она зацепила девчушку за плечо и той пришлось тоже увязнуть в их комке, напоминающим одностороннее объятие. Снова повело. Вдруг почувствовалась отдаленно какая-то прозрачная ответственность и за второго ребенка, потянуло тяжким грузом край души и Сережа оглядел её длинноватые волосы под цветной детской панамкой и в свою очередь пригладил родные двухцветные патлы. Катька захихикала, начала сумбурно знакомить свою подружку с Сережей, пока к ним не решилась подойти ещё одна фигура. Пальцы разомкнулись и отпустили детскую ладонь. Сережа не хотел этого делать, ну нет! Может, ещё не поздно снова взять её обратно, потащить домой, даже через силу, быть согласным на то, чтобы терпеть её надутость весь день? Девчачий треп смешался с отдаленным пением птиц, становилось жарче и душнее. Все было светлым, приходилось щурить глаза и неполностью оглядывать людей рядом. —Ты знаешь, что там? — кивок в сторону детского сада и вторые прищуренные глаза кратко мечутся на бледные стены, а потом возвращаются к Сереже, скептично его оглядывая. Хмыкает, наверное считает Сережу поехавшим или пьяным? Тем, кто не совсем понимает, что происходит. —Да сейчас это в каждом дворе есть. Что, неместный, удивлен? — серый взгляд будто пробирается под кожу, Сережа недовольно цокает и мысленно наконец-таки отпускает сестру в сад. —Не то, что бы. Просто тут дети и это.. может опасно для них? — в глубине души хотелось проклинать этот чертов сад.