Все будет хорошо

Радио трещало уже который час, как его включили, так руки и не доходили выключить. Он готов был уже пришибить Дениса за забывчивость, но, вроде как, в последнее время пацан старался исправляться. Вода в синем тазу была грязно-розовой, пахла металлом, но зато была прохладной и остужала руки, а заодно и отстирывала огромные озера крови с передней части и рукавов некогда белой рубашки. Монотонная работа понемногу снижала пыл, кипяшующий остатками еще с ночи. Помотать тряпки в воде, отжать, снова намылить, перетереть, снова опустить в воду. И так по новой, пока вода совсем не впитает в себя все последствия перестрелки в упор. Мотивы группы «На-На» снова стали завывать из радио, хотелось начать выть и самому от тупой усталости в теле, дергающей за нервы и постоянно забирающий мысли. Все в голове проскальзывало только лишь отрывками, некогда трезвый разум, умеющий критически оценивать ситуацию сейчас просто отказывался работать в полную силу. Оставалось только полоскать. Туда-сюда, вода теплела, с открытого окна потихоньку несло утренним жаром, особенно вместе с солнечными лучами, которые ложились на елочку деревянного паркета и еле доставали до двери, распахнутой настеж. Денис никогда больше не запирал дверь, потому что после одного угрожающего взгляда и краткого объяснения, что если им придется уходить, то закрытая дверь будет лишь отнимать время, принял решения все-таки следовать правилам, установленным в доме, в котором он живет. Денис сам должен был знать на что идет, когда выставил свою позицию довольно четко и прямолинейно: он отказывается жить с матерью и поселится у друга своего отца. Даже при том, что он почти не знал этого друга. Даже при том, что этот друг был криминальным авторитетом среди всего Уралмаша и, естественно, сомнительной личностью. Но отец же ему доверяет! А это что-то да значит. Как минимум выбору своего отца Денис был склонен доверять, потому что Александр был тем ещё придирчивым и аккуратным в людях. Правда, Софья все еще оставалась одна в тесной квартирке с этой вечно недовольной грымзой и Денис был готов уже себе волосы рвать от бессилия в переубеждении младшей сестры наконец уйти от матери, думал даже и дядю Костю попросить вмешаться, но тот довольно резко ему ответил, что он не собирается силой отнимать ребенка у матери. Даже не просто ребенка, а крохотную малышку, которая ещё не лицезрела всю правду. Грохот прошелся по коридору, раскатилась еле заметная вибрация от хлопнувшей двери по стенам и в растянутую щель приоткрытой двери ванной комнаты были видны носящиеся по дому ноги. Нарастало ощущение безбашенного предвкушения, которое отзывалось в теле комками адреналина. Разноцветные брови чуть свелись вместе, голос потяжелел, сделался приказным и свинцовым. —Денис! — топот вмиг прекратился, вздох для ответного «аю?» дался чуть остервенело и горячо, поэтому голос прозвучал дрогнувшим в тупом испуге, обычная неожиданность от оклика, —выруби своё ебучее радио. Ладонь звонко шлепнула лоб в самонаказании и досаде, недолгое протянулось и «ай-й», и быстрое, прозвучавшее на одном выдохе «ща выключу», и пол снова недовольно скрипнул, пока по нему пронеслись прямо в комнату. Щелчок! «Фаина» закончилась на своем припеве, радиола дрогнула и замолкла, а пустая жестянка Балтики тройки, стоявшая на ней вот-вот и почти что сместилась в сторону. По-хорошему надо было бы выбросить, да рука не поднималась. Симпотная безделушка, к тому же Денис ее покупал исключительно на свои копейки, поэтому она еще и цену имела для него. В воздухе на солнечном свету были видны крохотные пылинки, дергавшиеся при каждом колебании тела, плавно летающие и явно слезающие с самого верха серванта и здоровенного кроваво-красного ковра на западной стене, которую раньше слегка продувало с балкона. Затем он метнулся обратно в коридор, половицы вновь тихонько застонали, но никто не обратил на это внимание. Настроение было если не хорошим, то уж точно постепенно улучшающимся. Возможность наживы на еще одном приезжем ласкала мысли и заставляла все тело теплеть, а ауру распирать и заполнять все пространство такой же светлой энергией. Почувствовав этот настрой от Дениса, даже стирка стала более приятна, а морщины на лбу от хмурости вновь разгладились и позволили наконец настоящей домашней усталости обнять громадную фигуру мужчины. В раскрытом проеме двери, цепляющаяся пальцами за косяк, показалась взлохмаченная шатеновая макушка. Даже после припугнувшего его строгого голоса он все равно оставался окрыленным и солнечным. —Чем занят? — фраза не заставила себя долго ждать, была выкинута изо рта раньше, чем Денис заметил кровавые мыльные пузыри в тазу и уже застиранную рубашку дяди Кости, —а-а-а —понимающе и растерянно протянул подросток, почти привыкнувший к виду крови на одежде или других вещах. Уралов даже глазом не повел в сторону мнувшегося на пороге комнаты Дениса, впрочем, он редко когда проявлял к чему-то интерес, когда был уставший. Даже порой эмоции показывал с трудом, чем и думал воспользоваться подросток. Ну один же вопрос ничему не повредит, верно? —Дядь Кость, — после очередного всплеска воды он все-таки набрался смелости это сделать. Либо сейчас, либо у него не будет ставки для игры. Глубокий вздох распрямил немного сгорбившуюся крупную грудину и Денису показалось будто мужчина стал еще больше, хотя и без того смотрелся внушающим, даже на фоне высоких потолков их квартиры. Это насторожило, казалось, что этот вздох был одним из тех, после которых при малейшем триггере идет возрастание процента пизделовки. Очень опасной пизделовки. В ответ звучит вопросительное короткое мычание, тело подростка чувствует прилив смелости. —А ты знаешь Московского?.. — фамилия прозвучала чуть тише на фоне других слов, потому что нутро подсказывало, что сейчас дядя Костя почему-то не будет в восторге. И оно попало прямо в яблочко. Желтоватые зрачки резко метнулись с мокрой рубашки куда-то перед собой. Внутри зажглась животная ненависть и безумная дикость, острым блеском они отобразились в глазах, все взбесилось, руки крупно вздрогнули от желания врезать сжатым намертво кулаком в стену, разгромить все к чертовой матери. Захотелось задушить обладателяя этой фамилии с новой силой, да так, чтобы в порыве хорошенько свернуть ему шею и отправить его примяком на тот свет. Если таковой, конечно, существует. Прошибло всего будто молнией, Денис испуганно притих и чуть отполз назад, треяясь между раздувающимся страхом, что холодил кровь в жилах от вида опасно застывшего дяди Кости и таким же всепоглощающим интересом. Проходили секунды, десять, пятнадцать, прежде чем с таким же резким выбросом агрессии не пришла такая же опухающая и болезненно сжимающаяся бестолковая усталось. Вдох, выдох. —Знаю. Стоило переломать бы его еще тогда, — Денис, правда, не совсем понял тогда — это когда? Но лезть с вопросами больше уже не стал. Пока что. —Для чего спрашиваешь? — руки он вытер о домашние шорты после того, как достал свою уже бледно-чистую рубашку и с такой силой её отжал, будто это действительно была шея упомянутого. Подросток проследил за всем внимательно, боясь оторваться. —Да я просто.. — растерявшись, Денис уткнул глаза в пол, пробежался ими по зигзагу деревяшек и решил, что ложь будет последним, что он скажет, —знакомый интересовался, вот я и.. —его лепет бесцеремонно прервали. —Скажи своему знакомому, что если он продолжит интересоваться такими людьми, то пусть прямо сейчас пишет завещание. И он это скажет, если только этот самый знакомый выиграет.

***

Перед тем как наконец блаженно пасть на пропахшую дымом, всегда прохладную постель, надо было, обязательно, покурить. Курили все: от мало до велика, от табака до марихуаны. Эта зараза была подобна чуме и в глубине души Костя сокровенно надеялся, что Денис и Софья не пойдут по стопам их отца. Да и вообще не узнают о том, что с их отцом сейчас. Молчание было подобно медленному распятию, но Костя должен был держать рот на замке. Хотя бы ради Саши, который просил, плакал, чтобы дети оставались в неведении и даже не имели понятия о том, в какой конченной ситуации находится их отец и как сильно он себя ненавидит за это. Их с Костей часовые разговоры порой все же помогали, но Костя знал, что Саша сам должен решится на этот шаг. Он либо ляжет в клинику, но шанс возможности общения у него резко упадет, либо продолжит то, что уже начал и в конце так и не увидится с детьми. А ведь он мечтал, порой задыхающимся голосом рассказывал Косте как сильно он хочет снова увидеть Дениса и подросшую Софочку, как желает их увезти к себе в Питер на квартиру побольше и поудобнее, хочет увидеть как Софочка пойдет в первый класс, а Дениса приучить к культуре, ведь «у вас в Свердловске поди никто в теарты и галереи сейчас не ходит». А у вас, Саша, ходят? Ходили бы, если бы под веществами не корчились в подворотнях. Взгляд потянулся чуть дальше, когда с балкона была заметна растрепанная шатеновая макушка Дениса, маячивая на лавке и слегка подергивающая волосами при оживленном разговоре. Рядом с ним сидел какой-то дымчатый мальчонка, похоже, таких же годов и хмурился исподлобья забавно. Карты веером были сжаты в пальцах. Так вот за чем забегал Денис домой.

***

17 июля. 1981 год

—Кость, ну, Кость, —не отставал от него Юра, даже при том, что сейчас уже было полпервого ночи и прохлада постепенно опускалась все ниже и ниже, пробираясь по телу снизу вверх, —ну давай ещё сыграем, ну разок, ну, Катюш, — унять его было просто невозможно. Неужто Юра так соскучился по нему за все две недели, что аж даже после длинной дневной прогулки, он не мог пустить его даже со скамьи у подъезда. —Юр, мне домой надо, поздно уже, —пытался приземлить его Костя, ощущая как сердце у него любовно обливается, когда Юра так рвется ещё с ним провести время, —к тому же, ну, это.. странно немного, не думаешь? —Ну, Катюш, ну как это может быть странно? — жалостно, ноюще протянул Юра, собирая карты со скамейки после своего проигрыша в дураках, —ты мой лучший друг, я твой лучший друг, что странного в ночевке? Сердца легонько коснулся холодок. Конечно, они правда друзья, как бы сильно Костя не хотел сделаться хоть на чуточку ближе, чем лучший друг, все равно продолжал себя осаживать и отдергивать. Нельзя, нельзя! Ну как это может вообще быть? Во время двухнедельной разлуки он разобрался в этом, почти что досканально разложив все свои чувства по местам. Было трудно до сих пор, крайне трудно понять, что Юра для него — это что-то сокровенное, более близкое, чем лучший друг. Идущее от всей души, желание быть рядом всегда и везде. —Юр, я итак дома не был две недели, да и весь год я к тебе приходил. Я у тебя дома бывал даже чаще, чем в школе! — но возражения не были приняты во внимание. Эта упертость Юры порой так раздражала! И с таким же успехом заставляла все больше в него влюбляться отчего Косте внутри просто приходилось кричать. —И что? Ты у меня тоже не был две недели и чего? — его вопросы звучали так риторично и нахально, что захотелось тяжко вздохнуть и закатить глаза, —Мне теперь своего лучшего друга на ночевку нельзя утащить? —Юр, ну меня мама наверняка дома ждет.. — все-таки сознался. Решил выложить свою поднаготную почему он так старался сгладить углы и улизнуть. Раньше Костя испытывал к ней смешанные чувства, ощущая на себе её холодность и вечную отстраненность. Но в последние месяцы она будто оттаяла, старалась проводить с ним больше времени и даже обняла перед отъездом к бабушке в деревню! Это было так странно, но не менее приятно. Обнимаясь, чувствовалось душевное спокойствие, впервые за свои шестнадцать Костя вдруг для себя оказался дитем малым и заулыбался так глупо, но так искренне.. —Костян, вот давай так! — Юра внезапно скинул колоду карт со своих рук обратно на деревянную скамью, на которой они до сих пор сидели, кажется, подбирался компромисс, —сыграем последнюю игру на желание, а! — чутка вздернув носом и с нетерпением ожидая ответа, Юра живо блеснул своим взбудораженным взглядом. Костя точно согласится, Юра его вдоль и поперек знал! И поэтому получил медленный и неохотный, но кивок. Тут же проворные пальцы снова схватили потрепанную временем колоду, Костя потупил взгляд и начинал рассматривать Юрины ловкие кисти, как они чуть резковато вздергивались, когда он тусовал колоду. У Юры пальцы прохладные, чуть шершавая тыльная сторона ладони, но мягкие подушечки и тонкие запястья. Его руки были красивыми, запоминающимися и даже зимой после улицы они вовсе не холодили, а обжигали и Костя каждый раз готов был разнеживаться от прикосновений. На последней шестой карте Костя уже вернулся в реальность, поднял глаза, столкнулся с чернущими Юриными, что подначивал его кивком взять колоду и, наконец, принял решение сыграть в последний раз. Был почти час ночи. Играли они увлеченно, Костя понятия не имел, что загадает, если выиграет, а вот Юра уже точно знал. Последние заходы выдались Юре тяжко, Костя почти что на сухую его обыграл, поэтому думал, что и в этой игре вполне себе способен выиграть. Но что ему тогда попросить? Хотелось, наверное, поцелуя. Предпочтительно в губы, но и все остальные тоже могли бы сойти! Ох, ну и сколько раз он будет просить о таких несбыточных мечтах, довольствуясь лишь тем, что перед сном представляет как они с Юрой так бесстыдно целуются где-то в закоулке, цепко держась за руки, алые от смущения и жары? Нет, так не пойдет, Юра вполне конкретно освещал свою «антипидорскую» позицию, к тому же, это просто болезнь! Костя болен и, наверное, ему требуется лечение, пока не наступил рецедив или ещё чего похуже.. а вдруг он вовсе обезумеет и сам полезет к Юре, что тогда? Но и сказать об этом вообще кому-либо — полный атас! Уж лучше Костя сойдет скорее с ума, чем расскажет про то, что он чувствует влюбленность к мальчику. Не просто к мальчику, а к своему лучшему другу! —Расступитесь шестерки, туз идет! — довольно восклицает Юра и с такой довольной улыбкой кладет пиковый туз, козырной на минуточку, покрывая им последнюю шестерку в выкинутых картах, что кажется самым везучим человеком на Земле —Вот и все! Действительно, Юр. Вот и все. Костя еще пару секунд молчаливо и растерянно хлопает глазами, пялясь то на туз, то на Юру, перескакивая с бледной бумажки на нагловатую улыбку розоватых губ. —Короче, Катюх! —отрезает вдруг Юра, в то время как Костя, все еще в процессе осознания своего проигрыша, пытается отлипнуть от мыслей о победителе, сгребая все карты в кучу и собирая их, —вот моё желание: я хочу, чтобы ты переночевал у меня сегодня! —Юра! —негромкое восклицание, пронеслось чуть до подъезда, а Костя резко выпрямился в спине и выглядел таким недовольным, будто Юра его подначивает на преступление, а не на ночевку. —Ну что Юра? Что Юра? Это моё желание, между прочим! — принявшись отстаивать свою позицию, он встретился с таким же твердолобым упрямством. Они друг друга стоили. —Прочим между. Юр, я тебе всё уже объяснил, — карты зашуршали и с гулким стуком коснулись донышка коробочки, что вскоре была протянута хозяину. Внезапно Татищевский бунт приобрел более широкий размах и он схватил Уралова за протянутую руку. Костя вздрогнул, чуть растерялся, но тут же собрался, закипающий от недовольства. —Ты обещал, — отчеканивает Юра и под этим напором просто невозможно не сдасться. Черные глаза прожигают в нём дыру, от прохладных пальцев, сомкнутых кольцом вокруг косточки запястья Костя внутри млеет, да и чего уж, не выполнить обещание он не может. Закрывает глаза, выдыхает, будто сбрасывая с себя все недовольство и тут же ощущает как перед ним лоб в лоб встает факт того, что Юра просто по нему соскучился. Поэтому даже был готов взять Костю «на желание». Так глупо и так очаровательно одновременно.. —Хорошо, только кровать чур разбираешь ты, — Костя улыбается снисходительно, у Юры от этого на душе появляются счастливые пляски и песни. —Да без базара, Костян! — вскакивая со скамейки, Юра тянет его в прохладный сырой подъезд, а Костя сжимает коробочку карт, пока сжимают его запястье. Щеки теплеют, а в груди что-то набухает от легкого чувства трепетания, наверное, его болезнь начинает прогрессировать, но делает она это так сладко и окрыленно, что Костя даже счастлив этому. Укладываются только под час ночи, тело легонько вздрагивает от чистой, чуть шершавой простыни, каштановые волосы вперемешку с русыми вразброс лежат на подушке, а глаза изучающе и спокойно мажут по бледной Юриной шее. Юра сидит, прислонившись голой спиной к ковру на стене, чуть согнув ноги, и, упираясь ступнями в Костино бедро. Лапы греет, чего уж там. А Костя и не против, даже наоборот, ему нравится такая нахальная тактильность Юры. Была бы его воля, Костя бы и обнимал его со спины, позволяя округлой спине Татищева иметь возможность согреваться всю ночь. Но во-первых даже ночью в июле было слегка жарковато, а во-вторых — это просто сумасшествие. —Кать, — шепчет Юра, тихо-тихо, не поворачивая в его сторону головы, а продолжая смотреть в сторону открытого настежь окна. Совсем крохотный сквозняк не мог перебить запах табака от Юриной сигареты. Костя тихонечко мыкнул, ожидая продолжения полуночного разговора, —помнишь свадьбу? Ну конечно, конечно он её помнил. Забыть это празднество было бы настоящим грехом! Хоть Костя и не верил в Бога, карму и все прочее. Но сам факт! Свадьба Пожарских была задушевной, праздновали всей семьей, друзьями, у Камалии тогда еще платье было красивое беленькое, которое Юра успел заметить еще до начала свадьбы, а Костя, пока Юра еще носился и помогал с приготовлениями у себя дома, вплетал белые ленты с бантами Ане в косы. Ещё за день до всего Юра с Костей драили полы в квартире, тетя Оля носилась у плиты на пару с Камалией, Анечка, пришедшая по факту только отдать Юре его учебник, самолично заявила, что будет помогать и села чистить гору картошки, а Даниса посылали за всякими продуктами, чуть позже усадив и его на кухню тоже. Дела кипели вместе с кастрюлями, Свят забегал пару раз, затем также остался отмывать окна, а в конце дня помогать убираться на кухне. Данис со Святом неплохо так сдружились, даже не смотря на то, что их первая встреча вышла дракой, Аня как по щелчку пальца нашла общий язык с Камалией и даже имела свой весомый голос в оценке свадебного платья, а Костя с Юрой умудрились повздорить и подраться половыми тряпками. Но очень быстро их драка переросла в дурачество, а причина недопонимания как-то сама испарилась, оставив после себя неистовый смех, когда одна из тряпок попала под диван. —Конечно помню, — ностальгическая и счастливая улыбка залезла на губы сама по себе, —разве такое можно забыть? — Юра тихо и хрипло усмехнулся. Его голос потихонечку прокуривался, но Уралов видел в этом какой-то свой очаровательный шарм и, как бы сильно он не хотел этого признавать, некую сексуальность. Все же в пятнадцать гормоны резвеют и Костя начинает открывать для себя Юру в более интимном плане, что, конечно, заставляет также сильно и настораживаться. —Ты прав, только вот.. — пальцы еле коснулись губ, когда была затяжка. Юра вдруг оторвал потеплевшие и прилипшие стопы, вытягивая ноги и кладя их поверх Костиных бедер. Оказалось, у Юры холодные не только стопы, —что тебе тогда сказала Аня? —Ты про что? — начав перебирать все варианты своих разговоров с Камской за те два дня, Костя смутно припоминал, что такого она могла сказать ему. Попросила заплести себе косы? Спросила как она выглядит? Поинтересовалась не нужна ли её помощь в мойке посуды? —Ну.. — Татищев чуть замялся, пару раз хлопнул своими черными ресницами и повернул голову в сторону Кости. Под молчаливым взглядом сердце чуть ускорилось, а Юра бестолково повращал затекшие стопы, — тогда, за столом. Вечером, когда ещё все танцевать пошли. Постойте.. Юре точно стоит это говорить? Вообще, почему он вдруг внезапно вспомнил события трехгодичной давности? —А зачем ты спрашиваешь? — молчание. Неприлично долгое и настырно-гнетущее молчание создаёт Юра. А потом снова разрушает его сам же, заставляя Костю чуть покатываться на эмоциональных качелях. —Я поймал себя на не очень хороших мыслях, Катюш, — сознался, он всегда обычно это делал, потому что был сам по себе честным. Упертым как баран и до невозможности честным. Озвучивал мысли даже быстрее, чем думал, стоит ли их произносить. Огребал за это иногда, но не от Кости точно, Костя в свою очередь лишь еще больше стыдился того, что эта Юрина прямолинейность, порой даже грубоватая, была одной из причин почему Костя в него так страстно влюблен. —Юр, — звучит чуть волнительнее, Костя отводит глаза, огибает ими складки на простыне, полуприкрытые бледные Юрины ноги и продолжает также шепотом, — ты точно хочешь поговорить об этом? —Хочу. Очень хочу, — черные глаза сочатся уверенностью, убийственной решительностью, —я ко всему готов, Кость, правда. Но почему-то эти слова совсем не успокаивали, как бы сильно они не старались. Костя знал, прекрасно знал, что это все равно заденет Юру, поэтому попытался максимально собрать всё в одно единственное предложение. —Она спросила, какой будет наша с ней свадьба, — слова шли тяжело, вставали сначала в горле, а потом голос сделался печальным и потерянным. У Юры чуть дрогнула рука, последовала глубокая затяжка, затем долгий и томительный выдох, после которого Юра хмыкнул и его губы тронула полуулыбка. —А я буду лучшим другом жениха или невесты? — Костя обескураженно на него поднял глаза, сказать, что он был сбит с толку — ничего не сказать. —Юр, ну что за!.. — если бы он мог, то точно кинул бы в Татищева подушку, но пока что он легонько боднул острые колени, лежащие поверх, ладонью, —дурость!.. нам тогда было по двенадцать, всё, может уже, поменялось! И вообще, — Костя уже больше выглядел надутым, чем рассерженным, — не говори ерунды, все будет хорошо.. Раздраженно дернув покрывало на себя, Костя еще больше оголил ноги курящего, а затем отвернулся на бок и, зажмурив глаза, думая, что неплохо было бы сейчас резко провалиться в сон и не вспоминать тот момент, который произошел между ним и Аней. Уралов хотел, очень хотел, чтобы этот вопрос Аня задала не ему, а Юре, тогда не было бы этого странного треугольника, который болезненно въедался под кожей прямо в душу. Ноги тронула прохлада покрывала, когда Юра слез с кровати. Босыми ногами прошелся до окна, кажется, чтобы выбросить окурок в крышечку из-под банки, а затем наступили долгие минуты какого-то непривычного молчания. Странного, не то, чтобы напряженного, скорее глубоко задумчивого. Костя позволил себе все же открыть глаза и быстро в поле зрения попасть Юре — стоящему у окна, опирающемуся ладонями в шершавый деревянный подоконник, наклоненному корпусом чуть вперед, что аж было видно цепочку выпирающих позвонков и стройные плечи. В темноте он казался бледноватым, черные волосы были чуть растрепаны, казалось, что Юра сейчас хмурится, смотрит не то на улицу, не то пялится просто в никуда. Пальцы его простучали волной, а спина чуть поднялась от глубокого вздоха, Костя обратно зажмурился. Он знать не хочет, о чем сейчас думает Юра. Потому, что он догадывается о чем Юра сейчас думает. И это тяжким грузом давит ему на плечи, тянет душу и стонет, грустно стонет. Он вообще сейчас не должен был находится здесь! Если бы не это пари, он бы, может, провел это время с мамой, пока отец на ночной смене. Они бы, может, приготовили что-нибудь вместе, обсудили бы дела, Костя сказал бы ей, как соскучился и увидел, как она устало, но искренне ему улыбается. Но теперь он грязнет в своих мыслях о том, что не хочет сейчас думать о Юре и Ане. Впервые! Юра аккуратно залезает обратно, ложится на урове вытянутой руки от Кости и пристально, задумчиво смотрит ему в затылок. Постепенно Костя начинает ощущать расползающуюся усталость, накатывающую теплыми волнами, но что-то не дает уснуть и это что-то прямо сейчас лежит у него за спиной и ласково упирается взглядом в затылок. —Кость, — шепчет Юра и медленно, выжидающе тычет ему в бок, —ну не дуйся на меня, а. Признаю, шутка была не очень.. —Да не в шутке дело, Юр, — резко ложится на спину и смотрит чуть укоризненно, но уже сонно и разморенно. Его волосы все перемешались, так и хочется разделить пару прядей точно по линии перехода. —Я понимаю. Прости, — он знает: Костя постепенно съедает себя самого из-за этого. Думает порой над этим перед сном, каждый раз вспоминает, когда видит Аню, чувствует себя плохо. И все из-за того, что не может полюбить её такой же любовью, как она его. Утром Юра проснется один, накрытый покрывалом. Кости не будет и поначалу это будет злить, пока он не встретит взволнованную маму на кухне. Та бросит что-то на счет того, что Костя встал раньше, чтобы уйти по-делам, но это лишь не более, чтобы успокоить сына. Сомнения станут закрадываться и плодиться в голове. Когда он встретит Костю в здании милиции, то будет слишком нервным.

***

Телефон трезвонит, пока его покрывают благим, и не совсем, матом. Оторвать чугунную голову от подушки кажется чем-то, что требует нереальной силой воли. Конечно же, после двух бессоных ночей сначала в обходе, затем за очередной деловой сделкой, проходимой в одном из подпольных, но ярких клубов, принадлежащих Центровым — каждый будет валиться с ног. И Костя, к сожалению, не исключение, потому что такие моменты у него происходят не раз в месяц. И даже не раз в две недели. Мысли плывут и плавятся вместе с дневной жарой. Почти двенадцать часов, кто ему звонит в такую рань? Хотя такая «рань» была только для него. Это звонит кто-то сверху? Тогда дело дрянь, ведь он уже полминуты не может заставить себя встать с постели и взять трубку. Звонит Саша? Тогда, наверное, уже начинает нервничать, почему Костя так долго не берет, или волнуется, что трубку возьмет не Костя, а Денис. Звонит Руслан? Если да, то наверняка снова хочет договориться о встрече, на которую нет пока что ни желания, ни сил идти. Кто ещё ему может звонить?.. Уставшая фигура, продрыхнувшая от силы часа три, поднимается с дивана-раскладушки, который заменял уже много лет кровать, и направляется к столу. На деревянном, покрытом небольшим пепелом, с исполосанными ножками и уже темноватым от времени столе лежали вразброс документы, книги, парочка паспортов, один на имя Константина Уралова, а второй весь чистенький и почти что новенький на имя Евгения Свердловского. Поддельные документы должны быть подушкой безопасности в сфере его деятельности — это знали практически все, кто либо работал с криминальной средой, либо в криминальной среде. И все равно, стол его выглядел как самое адовое артхаусное месиво, которое, неплохо бы разобрать, только времени на это нет. Телефон дребезжит с левого краю, рядом с ним телефонная книжка, раскрытая на одной из страниц. Кто-то настойчив, похвально настойчив и Костя решает все же взять трубку, может, действительно что-то важное? —Уралов слушает, — голос его рабочий, тяжелый и подавляющий все вокруг, отрезвляющий всех. молчание происходит секундное, будто тот кто звонил, просто не ожидал уже, что трубку возьмут. —Костя! Костенька, я! — голос затрепыхал, хрипотца была еле различима в нем, а вот радости было хоть отбавляй. Губы тронула аккуратная улыбка, от такой счастливой задорности вся серьезность ушла куда-то вглубь, закручивающийся провод был привычно намотан на палец, а сам Костя в привычной для себя манере уперся поясницей в стол, наконец находя точку равновесия. —Постой, — вдруг внезапно нервно послышалось из трубки, так, словно говорящего вмиг шуганули, —Денис рядом? В комнате его точно не было, на кухне не слышалось шебуршения, не было включено радио, сквозняк лентой волочился по полу. —Нет, его нету, — уверяет совершенно спокойно Костя и слышит судорожный выдох облегчения. —Отлично. Так вот, Кость, я.. — слова перекатываются по языку, отдавая чем-то кислым и немного даже химозным, но все же срываются и озвучиваются, — решил лечь. Удивление скручивается в клубок вместе с непониманием. Правильно ли он понял? —Подожди, ты имеешь в виду в наркодиспансер? — он чуть хмурится, но ощущает, что в груди медленно расползается радость. Он так сильно бился за то, чтобы Саша начал хоть что-то принимать в своей борьбе с наркотиками, — и чтобы это желательно были не другие наркотики — что и вовсе не надеялся на, практически всегда, одурманенный разум Александра. —Да, Кость, конечно да! — Саша звучит так живо и так легко, что в душе распускаются цветы и, усохшая ещё в зародыше, надежда. Надежда на то, что Саша слезет. Как минимум она подпитывалась тем, что прошло только полгода с начала, хоть срок и немаленький, но не критичный. —Это.. отлично! Должен ли я.. — выжидающе вздохнули на другом конце провода, — рассказать об этом им? Снова гулкая пауза. Саша дергано наматывает черную пружинку телефона на палец, бегает глазами по темной комнате и давится слезами, удивительно долго гнусаво не сглатывая от недавней истерики. Актерская корочка диплома позволяет ему еще хоть как-то звучать убедительно, так, чтобы обманывать Костю. Уж кого-кого, но Костю! Он точно сожрет себя изнутри виной, обгрызет до костей и снимет скальп, из-за того, что делает это сейчас. Петр смотрит на него с другой стороны матраса печально и с такой жалостью, что Саша снова заливается, зажмуривается. Жестко жмет ладонью на рот, выпуская через пальцы еле слышный дерганый выдох. —Нет, Кость, прошу тебя, не надо! — собравшись, щебечет он, в сотый раз умоляя оставлять детей без правды. Так будет лучше для них, когда придет время, он сам им всё расскажет. Но не сейчас, только не сейчас! —Хорошо, что мне им сказать? —Скажи, — резко открывая глаза в растерянности, он снова напарывается взглядом на Петра. Тот шепотом, еле шевеля губами говорит что-то про работу, помогая Саше придумывать очередную ложь, —скажи, что у меня на работе проблемы и, что я наверное стану реже звонить.. Кость, я прошу тебя, — Саша хрипло выдыхает, дает себе поблажку, по которой Уралов тонко подмечает, что видимо его друг не только наконец нашел в себе силы, но и вместе с этим все еще переживает аномальную усталость. —Договорились, — машинально кивает самому себе, надеясь, что Денис и вовсе не спросит об отце вообще, чтобы не рассказывать ему очередное вранье из-под полы. Подросток уже сам начал, похоже, что-то подозревать, —Саш, береги себя, пожалуйста, — как всегда мягко просит его Костя. В конце каждого разговора, будто напоминалочку, давая Саше понять то, что он все ещё волнуется, что он все еще надеется на выздоровление, что он все еще его ждет в Свердловске. —Да, — спешно отвечает он и начинает шумно глотать воздух, от снова подступающей истерики, —да, хорошо. Мне пора, — последнее говорит Невский, перед тем как звонко бросить трубку обратно в подставку, окончив звонок. Это получается уже слишком. В груди что-то неприятно чешет после всего разговора. Саша под конец сорвался на что-то? Скорее всего да. И Костя теперь не особо был уверен в том, что Саша точно отправится лечиться в диспансер. Волнительно что-то засвербило в голове, сонливость как рукой сняло, теперь уже было ясно, что обратно он точно не уснет ни при каких обстоятельствах. Но что сейчас можно сделать? Только лишь ждать следующего звонка.

***

Юра берег свою любимую трешку как зеницу ока, потому что именно она помогала сейчас ему более-менее стабильно зарабатывать. Таксовать и подбирать пьяных полудурков было не совсем приятно, путаны мозолили глаза своим броским и откровенным макияжем, Юра мог почувствовать себя более-менее человеком, когда подвозил людей с аэропорта по домам. Тогда-то встречались более-менее адекватные личности, не создающие шум, не царапающие задние сиденья и не пытающиеся вывести Юру на разговор. Он не любил особо трепаться за рулем, потому что попутчики его не интересовали. А вот их деньги — вполне, поэтому-то Татищев себя и поругал, когда слишком поздно понял, что если с поддатыми пассажирами вести себя более дружелюбно и открыто, то они и деньжат могут чуть больше подкинуть. Так, за душевность компании. Рано утром он уходил на подработку грузчиком, затем до вечера таксовал. Была бы его воля — он и вовсе устроился бы на завод инженером, туда, где ему самое место, но деньги-то там почти и не платили. Зарплату выдавали то вещами, то вообще задерживали на месяца. Это никуда не годилось и прекрасно вставал четкий факт — хочешь жить — умей вертеться. И Юра вертелся, так еще и имея при себе двух детей. Но он не жаловался на это и никогда не будет, как бы тяжко ему не приходилось он будет вгрызаться в эту жизнь с таким усердием и упертостью, что жизнь сама получит уроки, которые обычно дает другим. А точнее один урок — никогда больше не связываться с Юрием Татищевым. Приходя домой он по обыкновению тер глаза, убеждаясь в наличие чернущих мешков под глазами, сначала ковылял кое-как в ванную, а затем на балкон покурить. Минут десяти ему хватало, чтобы прийти в себя после очередного дня, потоскавшего его с силой и идти к детям. Но сегодня дети сами пришли к нему. Впервые вышли его встречать и Юра даже опешил, какая муха их укусила, что они самолично вышли к нему? Серега обычно сидел за уроками и нагонял учебный план, а Катька если не дремала, то рисовала или болтала с Сережей, не сразу слыша как ключ поворачивается в замке. Сейчас же Катька стояла с приветственной улыбкой, чуть кривоватой из-за налепленного на неё пластыря, вся светилась и казалась самой довольной на этой планете. Волосы ее были красиво заплетены в две ровные косички, пальцы чуть красноватые, глаза горящие и такие яркие, что будто исполнилась её самая заветная мечта. —П-Привет, пап! — чуть со вздохом споткнувшись на первом же слове, Катька нетерпеливо перекатывалась с пятки на носок. Долго не заставил себя ждать и Сережа, который вышел из большой комнаты в крохотную прихожу к ним и, положив ладонь на макушку Кати, мягко её остановил. Выглядел он не также счастливо как и сестра, скорее немного.. стыдливо и растерянно. Похоже они уже успели что-то набарагозить. —Та-ак, — протянул выжидающе Юра, поставив в аккуратную пару свою обувь, выпрямившись во весь рост и скрестив руки на груди, — это че такое? — его тон прозвучал немного командирски, впрочем, Катька не переставала улыбаться, но Сережа до этого сказал, что сам все объяснит Юре и чтобы мелкая не влезала. —Ну тут дело такое.. — он шмыгнул носом, думая, как аккуратнее посвятить Юру. Ох и влипли же они в неприятности.. — короче завтра Катькина воспитательница хочет с тобой перетереть кое-что.. а точнее не воспитательница, — размусоливая что да как, Серега начинал подбешивать Юру своим долгим переформированием мыслей в слова. —Серег, кончай воду лить. Говори уже, что произошло и нужно ли вообще мое присутствие в этом, — однозначно идти завтра в детсад на какую-то там сомнительную встречу Юре не хотелось. От Сережи послышался страдальческий вздох, перед тем, как он снова негромко заговорил, а у него под рукой зашевелилась девчушка. —Короче, Катька набила морду какому-то пацану за то, что он начал гнать на её волосы. Влепила она ему знатно и когда я её забирал, воспиталка сказала, что отец того пацана хочет завтра встретиться с тобой и.. — тяжелый Сережин вздох показывал его глубокие душевные муки за то, что именно он наказал Кате драться, если к ней кто-то пристает, —..поговорить в общем. Дело дрянь. Ну хорошо, что хоть Сережа забирал Катю последней и узнал о разъяренном отце того мальчишки не напрямую. Но уже нарываться на проблемы было страшно. Завтрашний весь день Юры вставал под вопрос, как и их безопасность, ведь мало ли какой там папаша у этого сыночка. —Ясно, — Юра нахмурился и голос его чуть потяжелел, а над головой вот-вот готовы были сгуститься свинцовые тучи, изображая хмурость и тяжесть его мыслей. Не разбирать это дело — опасно, вдруг к ним самолично наведаются. Идти на "разговор", который не факт, что не перейдет в разборки — тоже такая себе идея, но делать нечего. К тому же драться Юра умел, пистолет при себе порой держал. —Во сколько хоть сказали прийти? — чуть покачав головой в раздумьях, Сережа выдает: —В шесть. Вечера.. да, в шесть, — наконец вспомнив, кивает сам себе в знак подтверждения, а Катька в это время вырывается из-под руки и прыгает радостная к Юре, хватаясь за папкину прохладную ладонь. —А-А я чай зав-варила! — улыбка у Катьки светлая, очень схожая с Юркиной в детстве, тоже улыбается не стесняясь зубов, — малиновый! — и где она его только отыскала? Наверное порылась по шкафчикам и возможно нашла от прошлых жителей, а может это Юра забыл, что покупал накануне отъезда сверточек с малиновым чаем. Ответная улыбка не заставляет себя долго ждать и Юра уж было хочет растрепать цветастые волосы на макушке, как сам не решается: Катя красивая, аккуратно причесанная, видно, что плели её не так уж и быстро. —Кто заплел? — ладонь все-таки касается головы, ласково ведет вбок, чтобы меньше всего испортить прическу. —Сежа заплел! — обычно как раз таки он сам заплетал ей косички, если девочка не делала это сама. А сегодня, забрав её красноватую от плача и небольших побоев, с вихристым гнездом на голове пообещал ей, что он сегодня дома красиво её заплетет. И завтра утром заплетет. И после завтра и после-после завтра. Готов он был вставать чуть раньше, ради сестринской солнечной улыбки. Поднял на него Юра взгляд уже потеплевший, отцовский, гордящийся. Сережу пробрало изнутри чем-то давно забытым, вздымающимся в груди и заставляющим почувствовать себя уязвимо, но в то же время безопасно. Взгляд родного отца уже давно был размыт, Сережа не просто видел эту разницу между прошлым и настоящим, а чувствовал. Между Юрой и родным отцом. И между ними он всегда выбирал Юру.

***

1 мая. 1990 год

Совсем тихонечко, будто мышка, скользнув в дверной проем, он долго держит дверь, заставляя её закрыться беззвучно. С кухни горлопанят, играет бесячее радио, горит скудная лампа и тоже на кухне, освещая все отвратительно-дневным, с приместью теплого оранжевого светом. Очень сильно от этого тошнит. В остальной квартире темно, она просторная, наследство хорошее досталось, но вместе с этим простором идет огромный холод и много места для пустых бутылок из-под водки, скорее всего паленой. Они стоят вдоль стены напоминая солдатиков, наверное так старается Катя прибрать квартиру. Сделать её хотя бы опрятнее, но все равно все выглядит как отвратительный бомжатник с примесью характерных черт блядушника, так как слышатся еще парочка женских голосов. Веселых, точно пьяных. Сережу уже давно это не пугает, но тошнит. Блевать просто тянет от смрадного запаха затхлой квартиры и вида этих въевшихся в стен алкогольных пятен. Ему счастливится, вот почему он уже пару дней не появлялся дома. Потому что нашел другой дом, более чистый и спокойный. А здесь он уже устал жить. Устал неимоверно, поэтому и возвращаться не хотелось, даже ночью думал как он вообще физически снова сможет ступить за порог, потому что постепенно начал отвыкать от этой плесневой затхлой вони, от этого полутемного коридора, всегда освещаемого только тусклыми, еле дотягивающимися лучами лампочки с кухни и от этого раздражающего балагана, который сменялся храпом после отключки. Он тихонечко прошел к полуоткрытой двери детской, где жили они вместе с Катей. Где должна была быть сейчас Катя. Хаотично покачиваясь взад-вперед, будто стараясь растрясти свой мозг, что-то грязное и неприятно теплое, раздражающее кожу от прикосновений, при взгляде на которое хотелось сожмурится и никогда не открывать глаза сидело нечто — мама, как тут же смекнул Сережа. Может, сознание немного все приукрашивало, но где-то под кожей начало зудеть от кратковременного звенящего страха, который пробрал только сейчас, с опозданием. Катьку она прижимала к своей груди, крепко-крепко, будто сдавливала не то в объятиях, не то в капкане. Ребенок не двигался, страх сковал тощее тело, оставляя единственный вариант — бездумно покачиваться вместе с матерью, не напрягаясь, давая наконец пустоте заполнить весь мозг. Из-за пережившего стресса Катя казалась бледной, почти белой, Сережа не видел прежде детей с седыми волосами. Зацепившись за отстраненный, пребывающий в полной опустошенности взгляд сестры, Сережа увидел как резко в них загорелась жизнь, как появилось что-то осознанное, когда она заметила его в ответ. Мать извинялась, в десятый раз, может, в сотый, или в тысячный. Её липкий голос, дрожащий, негромкий и прерывающийся всякий раз на всхлипы неимоверно быстро начинал становиться чужим, незнакомым и непонятным. Сережа чуть хрипло вздохнул через рот, панически зная, что он не может уйти, пока не заберет Катю. —Мам, — она остановилась, повернула голову в сторону сына и он разглядел в зареванных глазах не то отчаяние, не то полную отключку от реальности. Она точно была вдрызг пьяная, — тебя отец зовет. Разжав руки и выпустив дочь, она вдруг резко вскочила с кровати, на которой сидела и тут же покачнулась. Тело её неохотно начало передвижение в сторону Сережи, он, в свою очередь отошел от двери и наблюдал за тем как мать, хаотично хватаясь худыми пальцами за стену, босая ковыляет на кухню. Неторопливо, постоянно покачиваясь от вертолетов в голове. Катя сползла с её колен безжизненно, села на пол в полном непонимании и ждала — чего? Не знала. Но дождалась Сережу, взлохмаченного и взвинченного, который тут же подлетел к ней в два счета и ощупал её волосы. Оглядел судорожно лицо, теплыми пальцами держа малышку за впалые щеки, затем взял за плечи и попытался привести в себя. —Катя! — резко включилось мироощущение. Потому что Катя поняла, насколько у неё болят ноги и голова, — встать можешь? Пойдем, надо идти. —К-К-Куда? — её заикание появилось около месяца назад, Сережа все еще не мог смириться с тем случаем. —Домой, Катюш, домой, — вдруг схватив себя сзади за воротник, большой серый свитер постепенно пополз вверх по мальчишеской спине, снимаемый через голову. На улице было холодно, даже не прохладно, он бесцеремонно спер этот свитер у Юры, да только Юра против ничего не имел. С немного дрожащими руками было сложно одевать на малую жаркий свитер, но зато та не вертелась и сидела спокойно. В теплом свитере пахнущим Сережей и чем-то еще домашним чувствовалось в разы лучше, чем в материнских руках. Пришлось поторопиться, потому что непонятно было, вернется ли мать обратно, либо так и останется в голдящей суете кухни. Было плевать на то, через какое время они окончательно сопьются, будут ли они вообще живы Выскакивая в подъезд и чувствуя, как сильно Катя вжимается в его спину, вдруг чувствуется свобода. Глотками холодного воздуха она заполняет легкие и дает трезвость разума, снова как и в прошлые разы Сережа тащит Катю на себе куда-то из дома, но теперь он знает, куда её приведет. Приведет туда, где лампочка горит не только на кухне, а ещё и в прихожей, где вместо бутылок в ряд, стоит аккуратно парочками обувь, где на обоях причудливые завитки узора, где вместо отвратительной вони стоит запах какой-то домашней еды. А когда они придут, то их встретят. И Сережа правда не знает почему так получилось, это чертово везение один на миллион. Как будто он выиграл в покер, даже ничего не сказав. Как будто он был на волоске от смерти, но смог выжить. И не просто выжить, а ещё забрать и Катю с собой.

***