Все будет хорошо

7 сентября. 1981 год

Ввалившись в прихожую, Костя пробежался глазами по стенке, а затем каждую литровую банку из-под молока, с темно-бирюзовым отливом стекла, обвел взглядом по толстому горлышку. Шесть банок. Они стояли кучковато, все мыльные с ног до головы в пузырях и с вечно стекающими вниз каплями. На донышке были лужицы, влага чуть впиталась в пол, округлыми очертаниями тянущимися прямиком из ванной комнаты, дверь в которую была распахнута настежь. —Костик, там ты? Подай банку, пожалуйста, я не дотягиваюсь! — пару вдохов всё же влезают в грудь насильно и он устало улыбается. Ну как ей отказать? —Да, сейчас, — пальцы осторожно берут за мыльное горлышко, чуть соскальзывают, но он успевает поддержать второй ладонью за дно и вскоре аккуратно опустить тару рядом с залепленными пластырями коленками. Нюта упала, когда несла две банки в стеклотару, но из-за своей силы воли, а скорее — упертости, она вернулась домой залечивать коленки только когда все отнесла. Сидела тихо, шипела, когда Костя так бережно, еле надавливая, тюкал ваткой, смоченной в спирте, ей в коленки. Первое время, правда, немного поныла, рассказав, что получилось все так глупо, но ведь Косте было совсем не трудно её выслушать! К тому же он понимал: действительно обидно. Но зато банки остались целы и очередная копеечка попала им в карман. Смывая сейчас все мыло со стеклотары, Аня чуть расплескала воду на пол, поэтому вставать рядом Костя не спешил, приняв решение немного потоптаться у порожка. —Еще много? —Ну-у, — чуть выпрямившись, сидя на коленках, она подняла рыжие глаза и вслух посчитала количество банок, —вот две вымытые, еще шесть намыленных.. мы отнесли получается.. —Шесть, — опередил её Костя, кивнув. Ане хорошо давалась алгебра, даже отлично, если на чистоту! Но думать об этом дома, в обстановке полной расслабленности было неохотно. —Тогда-а.. остается ещё одиннадцать, — Аня пускает мыльные пальцы в волосы, приглаживая их назад, на макушку, чтобы не мешались, вовсе не брезгуя. Костя чуть хмурится, думает над тем, где можно ещё отрыть эти одиннадцать банок, чтобы наконец накопить на пять рублей. Научные журналы в ограниченном тираже нынче такие дорогие! Однако, что Костя, что Аня оба знали: ради подарка для Юры на его день рождения они готовы хоть банок сто отмыть и оттаскать! Юрочка ведь так расстроился, когда его по случайности обделили и «Квант», выпустивший серию об инженерии, обошел его стороной. Сначала Татищев был готов рвать и метать, его глаза горели адским пламенем, а Костя лишь поговаривал родное: «я понимаю, это правда злит» и старался как можно поскорее понять какую вещь Юра собирался схватить, чтобы сломать. Аня в тот момент заваривала свой иван-чай, который собирала сама, будучи летом в деревне, дабы Юру можно было усадить на стул и заставить чашками хлебать варево, чтобы успокоиться. Если Юра не успокаивался, то его выгоняли на улицу погулять минут десять во дворе. После такой процедуры единственной проблемой оставалось то, что бабушки, обычно сидящие там на лавках, еще с неделю шикали на Юру, который им чего-то наговорил в порыве своего гнева. А потом наступала такая унылая стадия печали в Юриных глазах, что сердце кровью не обливалось разве что только у Даниса. Наверное. Но вот Костя с Аней точно тогда поняли, какую именно вещицу они подарят Юре на его день рождения, который, уже к слову, был меньше, чем через неделю. Самое забавное, что именно Юра в их троице ждал свой день рождения больше всех. Начинал просыпаться с хорошим поджидающим настроением аж за целый месяц, третировал порой своей фразой «а у меня скоро день рождения», когда мечтательно водил пальцем по деревянной парте, отвлекая Костю от прочтения очередной книги. Тогда оставалось только улыбнуться, видя витающего в облаках Юру, может даже потрепать его по голове, если смелость позволяла. И Костя понимал, что даже он любил Юрин день рождения больше, чем свой собственный. Потому что всегда тринадцатого сентября в квартире Татищевых самым счастливым просыпался именно Юра. Был как ураган, Костя даже не сразу вспоминал, где он спрятал подарок для него, пока именинник спешно пытался натянуть домашние штаны, перед этим восторженно еще раз помотав Костю за плечо. Слышно было как тот радостно носился по коридору, сжимая тетю Олю и Камалию впридачу в цепких объятиях, как получал неброское и сухое поздравление от Даниса, а затем собирал всех на кухне, где уже полная семья могла официально поздравить Юру. Эта солнечная улыбка, обрамляемая такими же светлыми лучами из окна, ложащимися ровными линиями Юре на щеки, была самой запоминающейся в этот день. Конечно, с такой же радостью Юра смотрел на подарки, был до одури отрадным от одной лишь открытки и заливал всех таким теплом, что Костино сердце не просто трепетало, а вырывалось из груди и лобзалось так подрагивающе, что чувствовалось распирающее изнутри счастье. Юра, такой светленький Юрочка, Костя был готов болеть им. Под конец дня Юрин портфель был набит открытками, чем-то сладким, рисунками и всевозможной мелочевкой. Было видно, как пальцы его цеплялись за ручку портфеля сильнее, чем обычно, из-за веса всех подарков, коих было немало. Юру поздравляли все, кому не лень, потому что он сам был у всех чуть ли не всегда на слуху, вечно шебутной и вляпывался куда ни попадя, а заодно и Костю тянул за собой, который, впрочем, против никогда не был. Каждый Юрин день рождения был по-своему чувственным и светлым. Костя запоминал самые разные отрывки этих дней и каждый раз они были неповторимые. Восьмой день рождения Татищева запомнился как утро, проведенное вместе. Впервые оставшись на ночевку, Костя запомнил как утром Юра его будил, пихая то в плечо, то в спину. Это утро было яркое, чуть душное из-за закрытого окна, чуть темноватое и растрепанное из-за Юриных волос и пахнущее какой-то выпечкой. Тетя Оля тогда сделала блины. Девятый день рождения запомнился тем, как они с Юрой сидели у соседки, жившей справа от квартиры Татищевых. Юра посеял ключи от квартиры, но тем не менее не унывал и напросился в гости, зная, что Галина Владимировна не откажет ему, к тому же, был его день рождения! Такая посиделка запомнилась ароматной, из-за ромашкового чая с печеньем, чуть шершавой от того, что под столом Юра с Костей встретились коленками и немного хмурой, потому что скоро набежали сероватые тучи и пошел самый настоящий ливень. Десятый запомнился, к сожалению, не так приятно как хотелось бы. Ключевым моментом, засевшим в Костиной голове стал Юрин поцелуй в щеку. В Анину щеку. Тогда был расцвет его влюбленности к Анюте и это дошло до того, что она даже позволила ему себя звонко чмокнуть в честь дня рождения. Было немного неловко, совсем чуть зябко и как-то немного остро. Будто крохотная игла, которая неожиданно после укола приносила какую-то странную тяжесть на плечи. Тело странновато дрогнуло. Одинадцатый день рождения праздновал Юра в кровати. Потому что болел третий день и, хоть температура потихонечку сползала, все равно он выглядел бледным и очень слабым. Костя тогда зашел к нему после школы, запомнил этот день лишь единственной картиной, на которой Юра, представший всклоченным и измотанным, сопел в подушку. Ощущался хорошо дующий с щели окна ветерок, в памяти отпечатались смятые простыни и еле дрожащие черные ресницы. Совсем чуть-чуть пахло, кажется, компотом с имбирем, бордовой лужицей находящейся на дне кружки у постели Юры. Двенадцатый запомнился внешним видом Юры. Именниника ждали в школе к первому уроку, но заявился он только ко второму, весь какой-то раздосадованный и с криво налепленным на правую бровь пластырем. На все вопросы убедительно говорил, что упал и налетел бровью на камешек. Только вечером лично Костя узнал, что Юра специально подрезал себе бровь, так как давно уже думал о «чертовски брутальном и крутом шраме», а в день рождения его как раз ругать не станут за это. С того дня, Костя стал рассматривать прозвище «балбес» как вполне себе подходящее для Юры. В тот день Костя тонко ощутил очарование Юрой, можно сказать, даже проникся этим с головы до ног, хоть и сначала высказал свою тираду о таких глупых поступках. Юра не пожалел о том, что сделал. Тринадцатилетие въелось тем, как Юра пел. Старая гитара кого-то из одноклассников, которую притащили изначально во двор, чтобы спеть что-то задушевное в честь Юры, быстро перекочевала в руки самого именинника. В умелые руки, что важно приметить, потому что с мелодичным голосом Юры смириться никто не смог: все начали подпевать в своей манере, а потом и чуть качаться из стороны в сторону, когда пришло время песен Визбора. Запомнилось непреодолимое желание любоваться Юрой долго и неотрывно, чувствуя задатки чего-то теплого в груди. Тогда еще Костя отказывался верить в то, что это любовь, заходящая за линию дружеской. В день Юриного четырнадцатилетия Костя чуть не сделал свою самую фатальную ошибку. Он решил признаться. Даже достал красивые незабудки, завернув их в самолично разрисованную газету, чтобы выглядело попраздничнее и попрезентабельнее, но как только он встал перед заветной дверью в Татищевскую квартиру, то тут же его смелость как рукой сняло. Внезапно ощутился странный липкий страх, который можно было бы победить, если бы было больше времени. Юра открыл ему дверь раньше, чем Костя вновь смог себя убедить признаться. Странная горечь на кончике языка, неловкая улыбка и чуть подрумянившиеся щеки сопутствовали Косте при словах «с днем рождения, Юр» В пятнадцатый Юрин день рождения Костя запомнил их объятие: ленивое, легонькое, Юра тогда не стискивал его до нехватки воздуха как обычно это делал, когда радовался, а Костя позволил себе огладить Юрины лопатки пальцами, очертив немного выпирающие косточки. Причина по которой они обнимались постепенно отошла на второй план, а затем и вовсе забылась. Стараясь откопать её у себя в голове, Костя не сразу понял, что его уже во второй раз зовет Аня. Уставившись на нее в ответ, вдруг завязалось подозрительное чувство чего-то недостающего.

***

Как можно так громко смеяться и не собирать на себе копну взглядов со всего крохотного бара, хоть и шумящего ничуть не тише? А еще разговаривать так, будто хлипкой морали не существует? А пить уже пятый стакан Балтики девятки и все еще держась на ногах у стойки? Юра знал, что если тройка еще как-то походила на пиво, то вот девятка точно разбавлялась водкой! Как вообще такое возможно? На алкаша не походит, значит, сам по себе имеет хорошую устойчивость к алкоголю? Ну конечно, с таким крупным телосложением он, наверное, и под все девяносто мог весить, во всяком случае, проверять это не хотелось и Юра умолял кого бы там ни было сверху, чтобы Илья заявил, что может до дома дойти сам. —Ты это, — он пьяно хихикнул и Юра почти что закатил глаза. Илья выглядел чуть помято, но презентабельно, как минимум эта коричневая кожанка смотрелась вполне себе дерзковато и Юра, когда впервые заметил его, подумал, что Томин точно прячет во всех карманах по пистолету, дома у него имеется с десяток килограммов анаши, а сам он какой-нибудь узнаваемый местный авторитет, с кровавым прошлым. Но все оказалось на порядок лучше: анашой Илья не торговал. И знатно посмеялся, когда Юра выпалил о нем свое первое впечатление. Но и Юру можно понять! Он в родном городе не был почти десять лет, а сейчас еще и такая бесовщина в стране происходит, конечно Юра будет подозревать всех, кто сделает в его сторону хоть шаг! Но надо отдать должное, Илья оказался мужиком простым и со своими понятиями, дружелюбным как минимум. И Юра не ожидал, что когда Илья пьянеет, то становится в миллион раз добрее и душевнее, а заодно и громче. —Чего ты застыл, ну. Юр-а-а, — Томин отрезвяюще пощелкал перед румяным Юриным носом и тут же получил насупившуюся морду в ответ, —ты че, уже на автопилоте? Юр-а-а, мы взлетаем? — Илья снова громко расхохотался, а Юра изможденно закрыл розовые уши ладонями, цыкнув ему в ответ. Юра был не пьяным, про него можно было сказать «под шофе», но уж точно не «в дрова». К тому же если Юра захочет, то вполне себе возьмет себя сейчас в руки и с гордой головой, ровно зашагает в сторону дома. —Взлетаешь тут только ты, — чуть раздраженно пихнув собутыльника в плечо, Юра подмечает, что сейчас в голову ничего кроме тяжелых мыслей не лезет. Чтобы он повеселел нужно быть в дрова, а вот под шофе он лишь может смахивать на глубоко несчастного, хотя сам он отказывался от такого звания. —Все, мне домой надо, меня там, — глубокий вдох, чтобы прийти в себя, — ждут. Томин похлопал глазами, пытаясь очертить Юру, чтобы он не выглядел как одно большое плывущее пятно, зажмурился и с решительностью залпом допил свое пиво на дне пластикового стаканчика. Походу согласился пойти. Походу вместе с Юрой. Блять. Юра не против дружеских прогулок, пьянок и тому подобное, но, только с друзьями. А Томин сейчас ему максимум до приятеля дотягивает, хоть и смог довольно быстро вытащить из Юры базовую информацию в виде имен детей, их возраста, количества и улицы, на которой Юра жил со своими отпрысками. Больше говорить ничего не хотелось, Юра в целом стал очень закрытым после переезда в Челябинск. И стал замечать за собой это он еще давно. Но свою жизнь в Челябинске Юра вспоминал с теплом. Студенческая жизнь в другом городе в общежитие, подработка на ЧТЗ, а затем уже и полная работа на нём. Как минимум там он и поймал Сережу на воровстве в трамвайчике, а затем еще и активно занялся откармливанием Кати, которая была не толще спички. Он еще помнил как засиживался над чертежами, к нему рядышком на табуретку заползала Катька, рисовать рядом, а Сережа, кажется, зарывался в его скромную библиотеку с головой, не желая выходить на улицу еще первую неделю после переезда. Юре было грустно расставаться с Челябинском, с горсткой друзей из универа, ставшими чем-то близким, с улицами и заводом, со своими коллегами. Как бы сильно Юра не хотел вернуться туда, также сильно он хотел, чтобы Сережа с Катей имели нормальные условия для жизни. Близких друзей. Хороших знакомых. Вкусную еду, теплый дом. Возможность себя реализовать, построить карьеру. Юра хотел, чтобы у них было все то, что было и не было у него. Прохладный воздух и темнота неба были замечены сразу. Уже виднелись белые капли звезд и людей на улицах почти не было. Сколько время? Его по-дружески похлопали по плечу, довольная гримаса Томина оказалась рядом и он снова заговорил. —Спасибо, что подождал, — Юра бросил краткий взгляд на белую телефонную будку от которой только что отлип Илья. —Кому звонил? —Ах, Юра, — он поучающе покачал головой, его пьяный румянец на щеках смотрелся темнее под ночным небом, —считай, что начальнице своей. Уж извини, подробностей не могу раскрыть, дела у нас секретные, понимаешь? —Понимаю, — Юра вдруг ощутил снова неприятное свербение под грудиной, означавшее переживающую интуицию к которой он редко когда прислушивался, —Слушай, Илюх. Если бы Томин был псом, то точно бы навострил уши, но сейчас он просто молча уставился на Юру. Во-первых его заинтриговали, во-вторых его назвали по имени, что тоже не могло заинтересовать. —Ну вот, — Юра чуть поджал губы, все ещё испытывая накатывающее волнение, —условно говоря, да. Вот у тебя, как я понял, есть.. крыша, да? —Есть, — Томин, довольно серьезно кивнул, включившись разговор словно в работу. Этот контраст его поведения чуть не сбил Юру с толку. —Я вот к чему. У вас кто-нибудь занимается подделкой документов? Илья хмурится и это выглядит так впервые неестественно, потому что все это время Юра видел в нем только бесконечный поток радости и оптимизма. Сейчас он уже больше походил на того, кто завязан в криминале. —Так, давай-ка с тобой отскочим в место потише, — стоять перед входом в бар было не самым выигрышным вариантом. Поэтому Юру тащат вполне крепко и ощутимо куда-то за угол. Прохладное дуло пистолета упирается в живот под футболкой, когда Юру резко разворачивают. Применения оно так и не нашло сегодня. —Ну так что? — кивает ему Татищев, пока Томин спешно кидает взгляд из одного угла подворотни в другой на наличие сомнительных персон. —Юр, я тебе вот что скажу: кто-нибудь да у нас занимается. Лично я в чужую работу нос не сую, а то еще отрежут, — Татищев хмурится сам себе, думая, что, похоже, он снова придет к тупику и потом сам себя поругает за все то, что сказал сегодня, —но-о я знаю того, кто сует. Номерок могу его дать, если кровь из носа как нужно. Юра почувствовал как у него все внутри сперло, резко остановилось, словно красный стоп-знак «ПОДУМАЙ» загорелся так, что аж глаза слепило. Помявшись, взъерошив собственные волосы решение пока что все было в разводах и было непонятным, но Илья не торопил. Во всяком случае по Юре было видно, что он тут недавно и влезать в дела запретные не спешил. Да, но за него поспешила Катька, которая хорошенько так дала сыну Томина взбучку. Как позже выяснилось, Илья даже был впечатлен работой Татищевской дочурки и совсем не злился. Юра чувствовал, что путь отступления на данный момент у него есть, да и будет еще какое-то время. Ровно до того момента, пока Илья не скажет своему знакомому, что дал его номер «одному человечку, которого знал добрые четыре часа». Однако кому попало номер таких серьезных знакомых не дают, значит, Илья просто был уверен в Юриной честности и проявлял доброту? Подкупает. Юра еще подумает над тем, чтобы внести его в список друзей, но пока что только карандашиком. —Давай. —Ну тогда давай ручку, — Юра вздыхает и думает, как не хочется ему снова плестись в бар за ручкой, которой может там не оказаться. Разговаривать с кем-то кроме бармена не хотелось.

***

—Вот, — на запястье красовались небольшие, но аккуратные синие цифры, Юра осматривал их и откладывал в подсознании. Пальцы Ильи оказались шершавыми, большими и теплыми, Юра не привык, что кто-то его держит за руку, ну или хотя бы придерживает. Отпустив чужую руку, ручка была спрятана в один из карманов коженки до лучших времен. —Мой тебе совет — звони вечером. Как только поднимет трубку и ответит, обращайся к нему как он представился. На крайняк, погоняло у него — Урал, — Илья страдальчески вздохнул, увидев любопытный и нахмуренный взгляд, который тут же осадил, —не спрашивай. Лучше вообще ничего постороннего не спрашивай, у него так точно. Скажи ему, что ты от Томина, чтобы раздобрел. И это, — он пощелкал пальцами, зажмурившись, вспоминая, что хотел еще сказать. Пьяный румянец начал слезать с щек, —вот, да. На счет цены. Если у тебя язык подвешен, то, может, договоритесь на сумму поменьше, но за каждую информацию надо капустку отламывать. Покачав головой, делать было нечего. Уже через пару дней они будут отмечать Сережино шестнадцатилетие и, собственно, его получение паспорта. Стало на душе, и тяжко, и вместе с этим легко. Тяжко — потому что Юра не хотел лезть туда, куда все равно бы рано или поздно пришлось влезть. Легко — потому что после очевидных махинаций Сережа с Катей станут официально его отпрысками, хоть и будет строка упоминания усыновления и удочерения. От осознания этого становилось тепло, грелось что-то приятное отцовское в груди.

***

И так было всегда: она говорит — он слушает. В этом и была гармония их уже почти пятнадцатилетнего крепкого брака, который хоть и потерпел трещину где-то в начале из-за неопытности обоих, но от починки стал лишь только крепче. Свят был более романтичен, Камалия же была в этом плане намного проще. Но, стоит признать, короткие стихи, вдохновленные ею и валявшиеся в разнобой на столе мужа — были одной из самых романтичных и очаровательных вещей, которые она получала до сих пор. Каждый раз от такого все в ней цвело, глаза блестели, а руки сами тянулись схватить мужа в крепких объятиях. Пальцы Святослава в замочке покоились на животе супруги, порой ласково оглаживаемые пальцами. Ками снова рассказывала про свой день. Сколько сделок по продаже проституток она совершила, сколько на этом заработала, как дальше решит продвинуть дела и что нужно обговорить с партнерами. Её суровые будни владелицы публичных домов находящихся под крышей Уралмаша. Впрочем, Свят уже свыкся с этим, понимал, что на одной его учительской зарплате они не будут хорошо жить, поэтому каждый раз просил супругу быть как можно осторожнее и никогда не оставаться одной. Только с близким сопровождением. А так, сейчас такое время, что приходится ко всему привыкать. Каждый поцелуй в загривок позволял улыбке на её лице расцветать и чувствовать себя самой счастливой женщиной на этом свете. —Но знаешь, в последнее время как-то, — Свят уткнулся в макушку носом, закрыв глаза, показав свою полную вовлеченность, —все начинает накаляться. Рэкетов стало как собак нерезаных, вон недавно даже Костя с ними столкнулся, хорошо, что среагировал быстро.. — Камалия чуть насупилась, перебирая в голове неозвученные мысли которые остались. От мужа у неё секретов не было, —его снова начинают на обходы отправлять. Не нравится мне все это.. —Вы завтра и будете это обсуждать? — Камалия чуть чертыхается, аккуратно копошиться и сползает чуть вниз, удобно устроившись головой на груди мужа. Затем получает заботливый чмок в самую макушку. —Ага. Думаю, чт- Внезапно трезвонит телефон, так резко и бесцеремонно встревая посреди их домашней идиллии, что Ками резко чувствую жжение злости, но идет отвечать. —Приве-ет, — чуть стыдливо тянут с другой стороны и тут же становится ясно, кто в такое позднее время может трезвонить. —Томин, я убью тебя. Говори быстрее, — её тон голоса чуть опускается, становится строгим и бескомпромиссным. Полусидящий на кровати Святослав тихонечко и любовно вздыхает от такого, совершенно расслабленно вытянув ноги. —К скольки я завтра должен забрать тебя? Ты так и не сказала, — он старается говорить серьезно, но небольшое пьяненькое придыхание и зажевывание слов выдают его состояние с потрохами. —Заберешь ближе к.. — её взгляд мечется к часам, отсчитывая время, —к девяти. Чтобы был как штык и стеклышко. Если узнаю, что ты хоть раз сядешь за руль пьяным, точно тебя убью. —Я ни разу не садился! — он цыкает и явно жмурится, потерев переносицу. Это задело его водительскую честь. Он, между прочим, личный водила с хорошим стажем и опытом! И никогда не садился за руль пьяным. И никогда не сядет! —Ладно. Это всё? — от её слов шли явные ноты желания поскорее прервать разговор и вернуться обниматься к мужу снова. Поболтает она с Ильей завтра, когда он будет везти её на встречу. —Мм.. нет. Танина труппа поставила выступление и, она бы хотела, чтобы вы пришли. Камалия ненадолго замолкает, почему-то это и правда немного трогает и, бросив короткое «подожди секунду», поворачивается к Святославу. —Пойдем в театр? У Тани спектакль и.. я хотела бы пойти посмотреть, что скажешь? — в ответ она видит кивок и мягкую улыбку. Краешек шрама чуть изгибается вместе со щекой и в этом есть своё очарование. Она снова льнет ухом к трубке. —Да, мы придем! Передавай ей там привет, хорошо? А и, скажи, что мы всегда ждем вас в гости, давай, — быстро закончившийся разговор под конец всё же заставил смиловаться и снова раздобреть.

***

23 декабря 1982 год

Повязав на бантик уши меховой ушанки щекотали кожу щек и это раздражало. Поэтому как только она отвернулась, бантик был резво и грубо сдернут детской рукой в варежке. Становилось уже жарко. —Сава, не спи, — стоило аккуратно потрепать младшего по плечу, как тот разлепляет свои глаза и начинает утирать их кулачками. Повернувшись обратно, она вздыхает, увидав, как второй снова противится. Ну что за настырный мальчишка! —Не пойду я с тобой! Я буду ждать папу! — сдергивая с себя шапку и в очередной раз спихивая ее на пол, пищит малой. Анна сдерживает все своё отчаяние. —Послушай, твой папа попросил меня ему помочь, — она старается его успокоить, а в ответ расползается лишь молчание. Всхлип.. ещё один и ещё. Заснувший Сава снова тыкается ей в плечо, а Аня сама уже готова заплакать вместе с трехлетним ребенком. Воспитатель стоит в дверях, ничего не говорит, но и не нужно, Аня правда постарается справиться сама. Крупные округлые слезы разбиваются о пол и становится так паршиво.. —Если ты не хочешь домой, то тогда и оставайся здесь. Сиди жди, пока за тобой придет папа! — Аня не сдерживается, вскакивает с корточек, попутно подхватив размякшего брата в цигейке на руки. Она тоже устала, очень устала! Все они устали от того, что происходит и как бы тяжело не было, она старалась помогать. Уходя из раздевалки быстрыми шагами, за спиной слышалось все больше и больше жалобных всхлипов. Однако застыв в прихожей, она снова принимает решение ждать. Сава порой соскальзывает с рук, но вздергивая его обратно, Аня жмурится, смаргивая накотившие слезы. —Тебя снова попросили прийти его забрать? — слышится голос воспитателя — женщины лет сорока, до ужаса понимающей и будто разделяющей Анину горечь. В ответ на это идет рваный кивок, на плечо ложиться женская ладонь, матерински оглаживая. —Нюточка, ты уверена, что поладишь с ним? Он ребенок с характером, сама понимаешь, нужны ли тебе эти хлопоты? — Аня уверена, что нужны. Она найдет подход к этому ребенку и воспитает его как нужно, из кожи вон лезть будет, но постарается стать его матерью. Из-за косяка выглядывают красные от слез глаза, с чуть набекрень надетой ушанкой и небрежным бантиком, с прижатыми к щекам меховыми ушами. Аня вздыхает, а ребенок виновато ковыляет к ней. Неспешно, аккуратно, чуть покачиваясь из стороны в сторону, но идет. Снова в очередной раз перехватив Саву поудобнее, Аня тянется к шапке, поправляет её и вытирает пальцами пухлые детские щеки от слез. —Денис, ты обещаешь, что больше не будешь плакать? Шмыгнув носом, он пару раз кивает и цепляется маленькой ручонкой за Анины пальцы. —Ну тогда пойдем домой.

***