Последняя трель соловья

Голубой саксонский лес,

Снега битого фарфор.

Мир бесцветен, мир белес,

Точно извести раствор.

Ты, в коричневом пальто,

Я, исчадье распродаж.

Ты — никто, и я — никто.

Вместе мы — почти пейзаж.

Иосиф Бродский

Воздух воли не обнять и не почувствовать. Мысли о нём, как старую фотографию, остаётся только хранить в потаённом уголке души, и лишь в моменты необъяснимой слабости вспоминать, как о самом сокровенном и дорогом, что было, чего нет сейчас, и чего более не будет. Ветер куда-то гонит, торопит, толкает своими твёрдыми холодными руками к краю невидимого обрыва, неприятно щиплет щёки, зловещим шёпотом путает мысли… Направляет, подталкивает к клетке, которую я так бережно и ювелирно выстраивала для самой себя. Солнце неприятно обжигает кожу, не скрытую под плотной тканью коричневого пальто, бьёт в глаза, словно пытаясь сбить с пути, не давая возможности увидеть тропу, по которой я иду. Силуэты людей, словно бродячие бездомные тени, отбрасываемые чем-то эфемерным, несуществующим, неживым, проходят мимо и исчезают за спиной. Стоит обернуться — за спиной пустота. И окликнуть некого. Я не запомню ни одну из этих проекций человека: ни взгляды, устремлённые в пустоту, ни тонкие линии губ, ни сведённые брови и морщинки между ними. Не запомню ничего — так же, как и они не запомнят ни одной детали, связанной со мной. Блёклое пятнышко, разбрызганное кое-как, в некрасивом беспорядке таких же неярких пятнышек. Полуразмытые тени сливаются с почерневшими от сажи кирпичами домов. Вся улица — картинная галерея из серых полотен, по которым бесцельно блуждают люди. Люди. Как непривычно теперь звучит это слово — особенно когда называешь так то, что уже давно стало лишь жалкой пародией, слабым эхом, забытой ролью, заключённой в обесцвеченных, неярких краях грязных холстов. И сценарий к моей роли уже давно разлетелся по ветру чёрным пеплом. Я часто слышала, что столь разные в названиях, но при этом абсолютно одинаковые дни, месяцы и годы учат прощать, забывать, отпускать. Но прежняя жизнь не отзывается тихой печалью в потаённых уголках души — лишь разрывает её на части. Так не должно быть. Или время на самом деле ничего не лечит? Почему же я до сих пор не слышу ни пения птиц, ни радостного гула степного ветра, ни шёпота деревьев… Только звенящую тишину города, будто замершего в вечной агонии. Люди продолжают идти, но они словно не двигаются — прямо как в тех снах, где пытаешься изо всех сил бежать, а ноги не слушаются, поднимаются едва-едва, и ты продолжаешь стоять на месте; их шагов не слышно, будто лишились не только души — звука! Та часть нас, некогда лелеемая, которую мы все так боимся потерять, теперь, словно брошенный щенок, валяется где-то на брусчатке. А люди проходят мимо. Не видят или же делают вид, что не замечают её. Как когда проходишь мимо бездомного и не заглядываешь в кошелёк, прекрасно зная, что в нём есть мелочь, которая тебе едва ли пригодится. И отводишь взгляд. Некогда праздный город сменил свои яркие одежды на чёрный полупрозрачный траур. Знакомые незнакомцы проходят мимо с завязанными глазами.