Последняя трель соловья

Mockingbird — Eminem (piano cover)

4 октября Опустевший обеденный зал давно погрузился в полумрак. Лучи октябрьского солнца молча отыгрывают последнюю партию, плавно скользя по желтоватым клавишам пианино. Медленно гаснут, будто сожалея, что не имели возможности играть по-настоящему. Почему-то именно здесь, среди шумных и скрипучих стульев, этот благородный инструмент нашёл свой приют. Поначалу он одиноко стоял на чердаке, лишь изредка составляя компанию забежавшим мелким вредителям. Никто не знал, откуда он взялся в старой казарме, но все настолько привыкли к нему, неприкаянному и будто бы одинокому, что ни у кого не поднялась рука отправить его на свалку. Так он стал кочевать: от чердака к одному из свободных спальных помещений, от спальни к кладовке, от кладовки к главному входу, от входа к обеденной. А после был вызван настройщик, и, поначалу совсем неуверенные и осторожные, а после — тягучие и переливчатые, звуки наполнили помещение, засмеялись весенней капелью и резко стихли, заставив всех жителей казармы замереть во взволнованном предвкушении; предвкушении чего-то, что заставляет сердце биться в такт незамысловатым, но таким спокойным, наполненным светлой печалью мелодиям. С тех пор казарма каждый вечер засыпала под колыбельные. Казалось, само здание, свистящее и скрипящее от многочисленных сквозняков, затихало, успокаивалось, чтобы погрузиться в недолгую дремоту. И этот осенний вечер не стал исключением. Несколько скрипучих стульев покидают свои места — теперь они стоят напротив старого инструмента. Я оглядываюсь на ребят и вижу в их глазах детский азарт, словно мы проникли сюда без ведома охраны и собираемся наблюдать за чем-то таинственным, сокровенным, недоступным простым смертным. Они, не желая быть услышанными, тихо перешёптываются, но сдержать внутреннее ликование если и удаётся, то с большим трудом. Обеденный зал наполняется едва подавляемым смехом, шиканьем и звуками толкотни. Словно нашкодившие дети, мы с довольными улыбками присаживаемся на стулья. Неугомонно ёрзаем на сидениях, ведь совсем скоро мы увидим, как казарма засыпает под ласковые колыбельные — словно старушка, закрывающая глаза под трели соловья за окном. Поля ждет их с нетерпением, чуть нахмурив брови и начав слегка трясти ногой. Она всегда слушает музыку Володи с особым вниманием, ведь сама раньше занималась игрой на пианино, пока в её руках не оказалась скрипка. Эдик сидит рядом с ней, закинув ногу на ногу, приглаживает рукой непослушные кудри. От него снова несёт сигаретами, из-за чего Поля изредка морщит нос, но продолжает стоически терпеть неприятный ей запах. Володя Воронов подходит к инструменту и принимается регулировать стул, тут же морщится от скрипящих звуков, издаваемых старым предметом мебели, тихо ворчит о том, что кто-то снова поменял высоту сидения. Наш возбуждённый шёпот наконец смолкает, позволив звукам неровного дыхания юноши заполнить пространство. Он никогда не брал с собой ноты, играл лишь по памяти и лишь то, что приходило на ум. Озвучивал мысли, страхи и сомнения, расписывая их нотными метафорами и эпитетами. Но если бы спросили его о тональностях или о нотной грамоте, он бы не мог ответить ничего. Каждый, кто знает об этом, долго не мог принять этого факта. Ведь разве может человек играть, не зная нот? Может. И Воронов так играл. Играет и сейчас, не зная, как говорить по-другому о том, что происходит у него на душе. Просто так он шепчет, так поёт, так видит, так чувствует. Так проживает. Ещё в детстве Володя проявлял интерес с музыке. С искренними, присущими детям любопытством и опасливостью, он тянулся к инструменту, будто видел перед собой дикого, неприрученного зверька. И старое пианино будто с самого начала желало быть прирученным им — как писателя терпеливо ждёт на его столе чистая бумага, как потёртые туфли жаждут сверкать на сильных ногах танцора, как кисть мечтает выводить силуэты в руках художника. Раздаются первые ноты. Тонкие пальцы музыканта спешно танцуют над чёрно-белыми клавишами. И почему-то меня не покидает мысль, что после долгих своих скитаний я наконец-то пришла домой. Я оборачиваюсь к ребятам и вижу, как на бледном лице Поли отражается несвойственная ей безмятежность. Эдик уже сидит чуть поодаль, заметив реакцию девушки на запах табака, и, кажется, вовсе не слушает мелодию. Его взгляд устремлён на поглощённую вниманием Полю, а на губах играет мягкая улыбка — та, которой мне бы хотелось научиться. Эдик никогда не скрывал её, потому она казалась такой искренней. Ведь Поля стала её причиной: именно её спокойствие — его колыбельная. И в который раз не решаюсь сказать, что их присутствие стало колыбельной для меня. Володя играет «Nuvole bianche». Непривычно быстро, взволнованно, будто боится куда-то опоздать. Он всегда куда-то спешит — что бы ни играл, каждый раз выходило чуточку быстрее, чем стоило бы. Оттого его мелодии кажутся тревожными, суетливыми… Живыми. Будучи скупым на слова, юноша привык использовать ноты вместо букв и аккорды вместо слов. И нам он позволяет услышать, как порой нелегко может быть его беспокойному сердцу. «Experience» он играет чуть неуверенно, будто не привык говорить о том, о чём сейчас тихо напевает пианино. Несчастных и влюблённых выдают глаза, сломившихся — поникшие плечи и тяжелая походка, Володю же всегда выдавали руки. Но так же, как подводят музыканта дрожащие пальцы, сейчас меня выдаёт дыхание. «Experience» для него всегда была биографией человека. Итогом. И его мысли об итоге, ставшие столь частыми, не могут не пугать меня. — Исполнение пока хромает. Но чуть позже сыграю получше, — обещает он. И в это обещание мне хочется верить больше, чем в завтрашний день.